Методы гештальтпсихологии

Близким к феноменологии является подход гештальтпсихоло­гии, также имеющей дело с образами человеческого сознания. На этот раз, правда, это психологический метод анализа, связи кото­рого с феноменологией очень не просты248.

Созданная в 1910-1920-е годы гештальт-психология М. Верт­геймера, В. Келера и теория поля К. Левина широко применяют­ся в исследованиях по истории науки и оказываются связанными при их посредстве с когнитивной психологией, которая методо­логически основывается совсем на другом направлении - бихе- виоризме250. Психологи называют гештальтом (от нем. Gestalt -

248 На это совершенно правильно указывал М.М. Кром. См.: Кром М.М. “Зрячий миф” или Парадоксы “исторической феноменологии” // Новое лит. обозрение. 2004. № 68.

249 Слинин Я.А. Указ. соч. С. 295-299. См. также: Копосов Н.Е. Как дума­ют историки. С. 24-25, Merleau-Ponty М.Phenomenologie de la perception. P., 1945; Kwant R.C. The Phenomenological Philosophy of Merleau-Ponty. Pittsbourgh, 1962.

250 Kohler W. Gestalt Psychology. N.Y., 1929; Вертгеймер М. Продуктивное мышление. М., 1987; Величковский Б.М. Современная когнитивная психология. М., 1982.

образ, структура) относительно независимый от конкретного ма­териала восприятия эмоционально насыщенный образ, обладаю­щий многими специфическими свойствами.

Понятием “гештальт” пользовались при исследовании знания многие культурологи, не только О. Шпенглер и Т. Кун, но и Ю.М. Лотман, который описывал в терминах “переключения гештальта” возникновение как научных, так и культурных пара- дигм253. Для “научной революции”, с точки зрения М. - Вертгейме­ра, необходимо прежде всего не конкретное знание элементов прежней системы, а смена структуры перцептивного поля вос- приятия254. Поэтому создание нового образа предполагает спе­цифические способности, связанные с ощущением формы, ее законченности, гармоничности и логичности. Знание в этом слу­чае оказывается неразрывно от самоидентификации субъекта и образов коллективной памяти. Поэтому новые исторические (цивилизационные) гештальты зачастую создают не историки, а писатели и журналисты (Вольтер, Ф. Гизо), философы (И.Г. Гер­дер, О. Конт), лингвисты (Ф. Шлегель, В. фон Гумбольдт) и в особенности математики (М.Ж.А. Кондорсе, О. Конт, О. Шпенг­лер)^{[290][291][292][293][294]}.

Создание нового образа происходит в результате - усмотрения (инсайта) и предполагает нескольких простых, но необходимых мыслительных операций, которые во многом определяют его смысловое содержание.

тальта является разделение воспринимаемой картины реально­сти на две составные части. Образ, господствующий в сознании, противопоставляет себя как “фигура” (схематизированное, само­достаточное, ценностно нагруженное, позитивное смысловое со­держание) некоторому “фону” (вспомогательному, размытому, зачастую негативно осмысливаемому содержанию). Собственно, деление на “фигуру” и “фон” и конституирует картину реально­сти, позволяет вычленять из нее осмысленное содержание256. Вы­деление в качестве “фигуры” собственного образа, как это дела­ется в идентификационных схемах (ментальных картах) резко ∏аимиτивизирует картину мира, приводит к образованию собст­венного схематизированного, но предельно ясного образа, оче­видность которого задается его связью с ценностями культуры, предстает как догматизированное выводное псевдознание. Все образы реальности, с которыми субъект познания себя не иден­тифицирует (образы “дикарей” и “варваров” в условиях цивили­зационной самоидентификации), делаются размытыми и нега­тивно окрашенными. Но вместе с тем решение проблемы само­идентификации открывает путь для работы с образом внешней реальности (собственно познания). Выделение в качестве “фигу­ры” наиболее интересной познавательно части внешней реально­сти (как это бывает в когнитивных картах) приводит к тому, что только часть реальности превращается в объект научного знания.

Жесткое. разделение “фигуры” и “фона” как в идентификаци­онных, так и в познавательных схемах, само по себе порождает упрощенную, высоко иерархичную структуру познавательных схем. Высокая конкуренция среди познавательных моделей в пе­риоды “научных революций” заставляет обеспечивать победу за счет их упрощения и резкого противопоставления старым. Это побуждает игнорировать огромные пласты исторической реаль­ности. Смена гештальта в этих условиях нередко приводит к ин­версионному перемещению “фигуры” в “фон” и наоборот257. Ти­пичный. случай - создание Бл. Августином образа.

который выступает то в роли “фигуры”, то в роли “фона”. Таким же образом тасовались теоретические схемы. В рамках англо­французского варианта историзма доминировали представления о целостности исторического процесса и универсальности спосо­бов его познания, а немецкий вариант сосредоточил внимание на уникальности исторических явлений и образов. Позитивистская история науки изучала историю накопления конкретных знаний и методов объективного знания, а постпозитивистская - смену интуитивных мировоззренческих образов^[298][299].

Необходимо подчеркнуть важнейшую роль неосознанного, фонового знания, значимость которого определяется его ключе­вой ролью в формировании “фигуры”. Для западных цивилиза­ционных представлений это образ дикаря и “варвара”, деспотиче­ского Востока, полуварварской России. Идея “варварства” в том или ином ее варианте (как идеологии “ориентализма”), как ни парадоксально, остается скрытой основой для многих существу­ющих вариантов теории цивилизаций, особенно в ее геополити­ческих формах, вплоть до С. Хантингтона, который определил часть локальных цивилизаций (Китай, арабские страны) как ан­тидемократический, а значит, и “антицивилизационный” блок2бо. Распад базовых представлений о “варварстве” как антицивилиза­ции наносит удар по таким вариантам теории, лишает их смысла.

Менее жесткой (медиативной по своей интенции) является стратегия поиска способов сопряжения и связи “фигуры” и “фона” в одной (логической или исторической) модели. Класси­ческой ее формой является идентификация греками культуры окружавших их “варваров” как подобной эллинской (вплоть до признания инокультурной мудрости).

пие ее идентификационных, когнитивных и коммуникативных потенций. Связь между ними редко бывает спонтанной и устой- чивой261.

Позитивная функция создания образа-гештальта - снижение неопределенности в отношении предмета знания, которое само по себе еще не дает реальной информации о нем, а только позво­ляет тематизироватъ его, негативно (апофатически) опреде­лить относительно Иного в элементарной (часто дуальной) смы­словой связке. Достижение структурной конгруэнтности и фак- туального соответствия явления и модели сопряжено не только с реструктуризацией образа в процессе научной дискуссии и об­щественных обсуждений темы, многократными переполюсовками смыслов и релятивизацией их значений. В его основе - сопостав­ление резко различных дисциплинарных моделей реальности, разнородных данных опыта (политических экспертиз, данных социологических опросов, исторических источников), что сопро­вождается проблематизацией и микшированием образов “фигу­ры” и “фона”, а также созданием альтернативных вариантов “фигуры” (Россия на фоне Европы или на фоне Азии, на фоне идеала модернизации или идеала традиционализма). При этом срез реальности, по отношению к которому взаимодействуют разные теоретические подходы, обретает возможность для само- обособления (фактуальное знание все менее зависит от теорети­ческого^.

Вторым аспектом формирования гештальта является его “са- модостраивание” до необходимой, культурно комфортной полно­ты за счет дополнительных элементов, когда он приобретает свой­ства переноситься на новые группы элементов, никак не связан­ные с предшествующими, сохраняться вопреки воздействию разрушающих целое антисистемных элементов (например, проти­воречащих ему исторических фактов)2бз. Гештальт-психология ис­следует разные стратегии “достраивания гештальта”, или ампли­фикации, восполнения пробелов внутри образа и достижения его “прегнантности”, внутренней упорядоченности и простоты воспри­ятия. Конечной фазой образования перцептивной структуры явля­ется постулирование новой реальности путем инсайта (интуитив­ное подтверждение и закрепление процедуры амплификации)2б4

261 См.: Сарбин Т.Р. Указ. соч. С. 8.

262 Flick U. Op. cit. S. 432-434.

263 Вертгеймер М. Указ. соч. С. 296.

264 Структура образа должна максимально соответствовать структуре про­блемной ситуации (по принципу конгруэнтности, изоморфизма, но не гомо- морф^сти).

Логику этой деятельности может определять как сам предмет описания, так и познавательный и культурный контекст. В ходе “достраивания” спонтанно происходит выбор предпочитаемого масштаба и меры цельности (жесткости) образа. Далеко не все­гда именно познавательная ориентация становится при этом до­минирующей. М. Вергеймер говорил в связи с этим о “структур­ных особенностях и структурных требованиях”2б5. Структурные требования в условиях социального и познавательного кризиса направлены прежде всего на интеграцию социума, заинтересован­ного в данной форме познания, преодоление его внутренних про­тиворечий, породивших потребность в переосмыслении картины истории. Для этого в макроистории используются идентификаци­онные схемы (ментальные карты), которые представляют из себя жесткие детерминистские, телеологические модели. Структур­ные особенности воплощаются в когнитивных картах, в содержа­нии которых специфика явления и модели связаны более гибко и могут сближаться по мере того, как трансформации явлений, не предсказанные теорией, толкают наблюдателя к построению но­вых, более адекватных его моделей. Это вторичный процесс, свя­занный одновременно с деградацией и релятивизацией первона­чальных идеалов, признанием легитимности менее жестких и более расчлененных гештальтов, а также профессионализацией знания и повышением роли неструктурной информации.

Амплификация осуществляется как “замыкание неполных фигур”, т.е. разделение их на простые и сложные (составные). Возможны две основные ее стратегии: интегрирующая и диффе­ренцирующая. При неоднозначном стимуле в первом случае предпочитается трактовка сомнительного образа как целостного гештальта, во втором - разделение сомнительного образа на от­дельные гештальты^. Неясность соотношения частей и целого, характерная для исторического знания, приводит к тому, что стратегию амплификации часто определяет психологическая и/или культурная установка ученого: одни предпочитают страте­гию дифференциации и трактуют понятие “хорошей фигуры” в смысле “простой” формы (уникальность логических суждений, исторических событий, возможность неделимых, примарных ис­торических фактов), другие предпочитают стратегию интегра­ции и понятие “сложной” формы (на основе логической связи или типологического сходства).

В терминах X. Уайта можно трактовать способы восприятия как префигурации: формизм подразумевает идеал индивидуаль-

265 Ждан А.Н. Указ. соч. С. 258-260; Вертгеймер М. Указ. соч. С. 270.

266 Ждан А.Н. Указ. соч. С. 260-261.

мых образов, органицизм или механицизм - разные типы целост­ных фигур, контекстуализм - связь “фигуры” и “фона”2б7. Обо­значенные им языковые формы и метафизические принципы тем самым оказываются вторичными по отношению к способу восприятия реальности. Пределами амплификации являются вы­деленные (хотя и недостаточно отрефлексированные) Т. Куном стереотипы целостного образа и составляющих его линий. Эти гештальты в разных условиях могут иметь разную ценности⁶⁸. Первый из них господствует в периоды научных революций и связан со стратегией пролиферации образов, второй господствует в условиях доминирования скептицизма и связан с контекстуализу- ющей стратегией постмодернизма. При этом надо учитывать, что гештальт линий, созданный для деструкции метафизических схем, чреват крайним релятивизмом (любая “фигура” состоит из линий, а потому с этой точки зрения принципиально неразличи­ма). Свойственная ему ориентация на диалог парадоксальным образом порождает трудности в формулировке и отстаивании собственной позиции, без чего диалог практически невозможен.

Обычно внутреннее дробление “фигуры” имеет свои преде­лы и связано с особенностями зрительного восприятия человека, способного, по мнению психолога Р.Л. Солсо, оперировать одно­временно примерно 7 (5-9) элементами образа2б9 В этом смысле не случайно, что именно таково число образов чудес света, миро­вых религий, высоких цивилизаций, мир-экономик. Так же по­строена схема “полосы цивилизаций” (античных “семи клима­тов”), которая на протяжении веков воспроизводилась в арабо­мусульманской и западно-европейской культурах. Такой хорошо расчлененный образ настраивает на продуктивный диалог, при котором возможно как прислушиваться к голосам оппонентов, так и формулировать собственную позицию, делает позицию в диалоге ответственной270.

* * *

В условиях кризиса модернизма ориентация на амплифика­цию только в форме жестких, метаисторических образов чрева­та односторонностью и догматизмом. Игнорирование разных стратегий амплификации провоцируют в отечественной науке опасные игры с онтологизируемыми макрообразами России и

267 Уайт X. Указ. соч. С. 34-37. С ними связаны такие формы языка, как метафоры, метонимия, синекдоха и ирония.

268 Кун Т. Структура научных революций. С. 154.

269 Солсо PJ1.Когнитивная психология. М., 1996. С. 180.

270 См. подробнее: Черникова И.В. Философия и история науки. Томск, 2001. Ч. 1, гл. 2.

Запада в качестве “фигуры” и “фона”, которые либо порождают отчуждение от собственной культуры (как варварской, симбио­тической), либо побуждают к разрушению научных оснований дискурса (из-за их западного происхождения), а в результате вос­производят культурную шизофрению. Поэтому важно проанали­зировать модельный и взаимодополнительный характер этих схем, обозначить пути развития диалога как единственной воз­можности для преодоления их жесткости и внутренней диффе­ренциации. Предположительно основой для медиативных страте­гий может быть скорее дробный, сильно (но не предельно) рас­члененный идеал гештальта, в рамках которого уменьшается противопоставление “фигуры” и “фона” и появляется возмож­ность для борьбы теоретических моделей, эмпирических обоб­щений и расширения круга фактуального знания271.