Внешнеполитические приоритеты Соединенных Штатов и их положение в глобализированном мире

27 января 1980 г. была провозглашена доктрина Картера, разработанная советником этого президента по вопросам национальной безопасности 3. Бжезинским. Она радикально расширяла зону американских гегемонист­ских притязаний по сравнению с доктриной Монро.

Приход к власти Р. Рейгана в 1980 г. коренным образом изменил страте­гию и тактику США. Реалистически оценив состояние экономики и военно­го потенциала СССР, новая американская администрация осуществила ряд действий, направленных на укрепление позиций Соединенных Штатов в их борьбе с «империей зла». В частности, была задекларирована Стратегичес­кая оборонная инициатива (СОИ), предполагавшая размещение боевых средств в космосе и получившая название «звездные войны». Гонка воору­жений достигла своего апогея, и советский военно-промышленный ком­плекс (ВПК), при значительно меньших, чем американский ВПК, средствах и начавшемся с рубежа 1970—80-х гг. техническом отставании (прежде всего в сфере электронно-информационных технологий), уже не мог выдерживать конкуренции со США. К тому же СССР увяз в Афганской войне, что дис­кредитировало советское руководство в глазах населения страны и давало США огромное политическое и пропагандистское преимущество.

С началом объявленной М. С. Горбачевым в 1985 г. «перестройки» по­явились первые признаки окончания «холодной войны». Встречи советского лидера и Р. Рейгана в Рейкьявике в 1985 г., в Женеве в 1987 г., в Москве в 1988 г. постепенно смягчали отношения между СССР и США, при том, что руководство последних осознавало все более нараставшее ослабление СССР, где позиции Центра заметно покачнулись. Соединенные Штаты по­лучили возможность диктовать условия ослабевающему, разлагающемуся государству. В результате СССР теряет свои позиции в ранее подконтроль­ных ему странах Центрально-Восточной Европы и третьего мира, что подры­вает его международный авторитет.

В октябре 1989 г. пала Берлинская стена, а в декабре этого же года на Мальте состоялась встреча между президентами США и СССР Дж. Бу­шем-старшим и М. С. Горбачевым, официально поставившая точку в «холо­дной войне». Одновременно практически во всей Центрально-Восточной Европе изменялись политические режимы. В том же 1989 г. в Чехословакии и в Болгарии произошли «бархатные революции», а в Румынии в ходе рево­

люции был сметен диктаторский режим Н. Чаушеску. Польша и Венгрия еше раньше вступили на путь реформ. Изменения не обошли также Алба­нию и Югославию, которая вскоре распалась и оказалась ввергнутой в кош­мар межнациональных конфликтов, а в 1990 г. Немецкая Демократическая Республика объединилась с Федеративной Республикой Германии, факти­чески вошла в ее состав.

В августе 1990 г. с оккупации Кувейта Ираком началась война в Персид­ском заливе. Президент Дж. Буш-старший организовал многонациональную коалицию против Ирака (при том, что США и многие другие западные стра­ны незадолго до этого поддерживали режим Саддама Хусейна в его сугубо захватнической по намерениям войне с Ираном). В январе 1991 г. война за­кончилась победой сил коалиции. США усилили свое присутствие на Ближ­нем Востоке, окончательно вытеснив оттуда доживавший свои последние месяцы СССР.

Война в Персидском заливе наглядно показала, что США после оконча­ния «холодной войны» оказались единственной сверхдержавой в мире, а НАТО превратилось в организацию, обслуживающую интересы их внешней и внутренней политики.

Президент Б. Клинтон в 1993 г. заявил, что мировая экономика изме­нилась таким образом, что связи между внутренней и внешней политикой стали нераздельными. А бывший ответственный работник министерства обороны США и один из архитекторов «Нового мирового порядка» 3. Хализдад в том же году прямо говорил о том, что американское эконо­мическое процветание требует полного контроля над Восточной Европой. Экономические интересы Соединенных Штатов (а вместе с ними и пери­метр безопасности) значительно возрастают, так как Восточная Европа предоставляет новые и потенциально широкие рынки для американских товаров, инвестиций и услуг¹. Более того, приблизительно в то же время сенатор Лугар провозгласил, что во имя безопасности США в будущем не­обходим абсолютный и безусловный американский контроль над всей Ев­разией. Эти витавшие в американской политической атмосфере после раз­вала СССР мысли систематически развил в своей книге «Великая шахмат­ная доска» 3. Бжезинский^[524][525].

Американскую политику «открытых дверей» сформулировал еше прези­дент Т. Рузвельт в начале XX в., применявший ее как наиболее эффектив­

ный метод для возрастания неоколониального гегемонизма США, создания новых рынков и подчинения экономик других стран. Концепция «открытых дверей», в соединении с «пограничным тезисом» Ф. Дж. Тернера и с опорой на традицию, восходящую к доктрине Монро, составляет сущность геополи­тической доктрины, требующей постоянного расширения гегемонии Соеди­ненных Штатов в планетарном масштабе.

США и их союзники (наиболее надежным среди которых является Ве­ликобритания) в период «холодной войны» создали широкую сеть военных баз в бассейнах Атлантического, Индийского и Тихого океанов, а также установили свое экономическое и политическое доминирование во многих странах, особенно тех (преимущественно имевших выход к морям), где раз­мешались их войска. После этого успеха долгосрочной задачей Соединен­ных Штатов, руководствовавшихся классической геополитической доктри­ной противостояния «суши» и «моря» (непосредственно выраженной в во­енной доктрине «Анаконда»), обновленной применительно к реалиям по­следних десятилетий 3. Бжезинским, стало овладение центром Евразии. Это стало принципиально возможным после распада СССР в 1991 г. и в послед­ние годы начинает реализовываться (оккупация силами НАТО жизненных центров Афганистана с имеющей важнейшее в евразийском масштабе базой Баграм вблизи Кабула, создание военной базы в Ханкале на территории Уз­бекистана и пр.).

В своей статье «Холодная война и ее следствия», опубликованной в 1992 г. в журнале «Форейн Аффайрс», 3. Бжезинский утверждал, что в ре­зультате победы в «холодной войне» США удалось навязать «версальский порядок» сперва Советскому Союзу, а потом и России. Следуя X. Маккин­деру, Бжезинский рассматривает Евразийский массив — Хартленд — как геополитическое пространство, которое играет решающую роль в мировой истории. Вслед за Н. Спикменом он подчеркивает и значение Римленда — окраинных, прилегающих к морям земель.

Внешняя политика Соединенных Штатов, по мнению 3. Бжезинского, должна сосредоточиться на том, чтобы не допустить появления на полити­ческой арене соперника, способного властвовать над Евразией. В результате краха СССР США оказались в уникальном положении, став единой сверх­державой. Вооруженные силы Соединенных Штатов нельзя сравнить в тех­ническом отношении и глобальном охвате с чьими бы то ни было другими. Россия и Китай хотя и владеют мощным военным потенциалом, по ряду причин не способны конкурировать со США.

Военная мощь Соединенных Штатов подкрепляется американским до­минированием в сферах валютно-финансовых потоков, глобальных комму­никаций, массовой культуры и пр. Кроме того, под американским контро­лем находится глобальная сеть транснациональных и наднациональных ор­ганизаций, в особенности международных финансовых институтов (МВФ, Всемирный банк и пр.), содействующих процветанию США. Тому же служат и базирующиеся преимущественно в США ТНК.

Эти и другие соображения привели 3. Бжезинского в его последней кни­ге к следующему, льстящему самолюбие американцев, выводу: «Европе, по­жалуй, под силу составить конкуренцию США на экономической ниве, но

пройдет немало времени, прежде чем она достигнет той степени единства, которая позволила бы ей вступить в политическое состязание с американ­ским колоссом. Сошла с дистанции Япония, которую одно время прочили на роль следующей сверхдержавы. Китаю, несмотря на все его экономичес­кие успехи, похоже, предстоит оставаться относительно бедной страной в течение жизни по крайней мере двух поколений, а тем временем его могут подстеречь серьезные политические осложнения. Россия же — больше не участник забега. Короче говоря, у Америки не имеется и вскоре не появится равного ей противовеса в мире»¹.

Будучи сверхдержавой, США были лидером противостоящих коммуниз­му государств Запада. Европейских союзников тогда устраивало их лидерст­во, поскольку в системе НАТО они были защищены от внешнего врага. По­добным образом под защитой США рады были находиться и такие страны Азии как, скажем, Южная Корея или Тайвань. Крах СССР снял эти угрозы (кроме Тайваню со стороны КНР). Однако администрации президентов Б. Клинтона и, тем более, Дж. Буша-младшего воспроизвели напряженность в мировом масштабе. Соединенные Штаты в течение последнего десятиле­тия повсюду ищут внешнего врага, следствием чего являются и бомбардиро­вки Сербии, захват важнейших в стратегическом отношении центров в Аф­ганистане, наконец, недавняя оккупация Ирака и стремление возродить рейгановскую программу «звездных войн».

События 11 сентября 2001 г. еше больше объединили американское об­щество, ставшее более консервативным, подозрительным и закрытым по от­ношению к внешнему миру. Американцы впервые ощутили отсутствие гаран­тий безопасности на собственной территории. Дж. Буш заручился единоду­шной поддержкой Конгресса относительно «достойного» ответа Вашингто­на на террористические акты, совершенные (что никем никогда доказано не было) мусульманскими фундаменталистами. Следствием стала оккупация США и их союзниками сперва важнейших в стратегическом отношении центров Афганистана, а потом и чрезвычайно богатым нефтью Ирака под совершенно надуманным и уже опровергнутым предлогом о якобы имеющем­ся в его распоряжении оружии массового поражения.

Однако такого рода акции только способствуют активизации антиаме­риканской, в целом антизападной, деятельности мусульманских военизиро­ванных группировок. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что в 68 странах мира были выявлены следы террористической организации Аль­Каида, возглавляемой Усамой бен Ладеном. Понятно, что в стратегической перспективе именно за счет своего изначального, пусть и весьма неустойчи­вого, единства на основе общих веры и ценностей всемирная исламская об­щина — умма — представляет собой колоссальный ресурс противодействия западному гегемонизму. ^[526]

Вторая Иракская война привела к усилению сопротивления американ­ской политике даже в ведущих странах Европейского Союза, членов НАТО, прежде всего во Франции и Германии, но также в Италии, Испании и мно­гих других странах. Даже в Великобритании общественное мнение не под­держивает гегемонистские намерения США. В то время как официальный Лондон поддерживает идею администрации Дж. Буша-младшего о необхо­димости развертывания национальной системы противоракетной обороны и отказа США от договора с СССР 1972 г. относительно ядерного вооруже­ния, 70 % британцев, согласно проведенным опросам, считают, что наме­рения нынешней Вашингтонской администрации приведут к новой ядер- ной гонке.

Окончательное утверждение однополярной мировой системы при неос­поримой гегемонии США — главная цель внешней политики Соединенных Штатов. Америка должна постоянно поддерживать свою мощь и делать все возможное для сдерживания развития других стран, которые имеют потен­циальную возможность достижения статуса сверхдержавы. Сегодня это от­носится в первую очередь к Китаю. США своими действиями демонстриру­ют, что нет и не может быть международных норм поведения, которые были бы для них обязательными. Вашингтон не раз давал понять, что готов дейст­вовать в одностороннем порядке во имя достижения собственных эгоисти­ческих целей, не считаясь с интересами других государств. Примером тому может служить отказ Вашингтона ратифицировать Киотский протокол, обя­зывающий страны, загрязняющие окружающую среду (в этом США являют­ся бесспорным мировым лидером), уменьшить выбросы углекислого газа в атмосферу.

Односторонний геополитический подход, взятый на вооружение адми­нистрацией Дж. Буша-младшего, может способствовать образованию коали­ции, которая будет стремиться обеспечить противовес гегемонистским уст­ремлениям США. Однако ее потенциальные участники — Китай, Россия, Индия, отчасти даже Франция, Германия и Япония, отягощены наличеству­ющими сегодня (Китай и Индия, Китай и Япония) и могущими раскрыться в будущем (Россия и Китай) противоречиями. Поэтому предполагать созда­ние такого рода коалиции в обозримом будущем не приходится, хотя коор­динация действий между этими и другими сторонами по некоторым вопро­сам вполне реальна.

В целом же нынешняя внешняя политика США, определяемая как их экономическими интересами, так и политическими амбициями руководст­ва, помноженными на убежденность основной массы американцев во все­мирной миссии их страны, чревата для них многочисленными негативными последствиями, тем более на фоне наростающих экономических, политиче­ских и этно-национально-расовых проблем внутри страны.

Фрагментированностъ как основа единства «молодой американской нации»

Черты характера нации, трактуемые как частично модифицированное англосакское наследие, уже в период борьбы за независимость и на раннем этапе истории США существенно трансформировались и приобретали но­вое выражение. Поэтому тезис о том, что власть в стране благодаря маргина­льному индивидуализму распределялась (и как бы до сих пор распределяет­ся) и демократично делегируется снизу вверх, должен быть уточнен: ведь речь на самом деле шла (и это справедливо для настоящего времени) о при­оритетности индивидуальных интересов правящей верхушки, то есть тех, кто эту власть собственно и представлял. Именно эта верхушка определяла очертания политики приумножения земель за счет уничтожения коренного населения, именно она в Гражданскую войну принимала решения, направ­ленные на истребление собственных соотечественников (известно, напри­мер, что армия Шермана руководствовалась приказом о тотальной «зачист­ке» отвоеванных территорий, уничтожении существующих на них хозяйств, превращении земель в пустыни).

«Демократичность взглядов» заключалась в их общности, которая своди­лась к возможности безоговорочно создавать новые условия для наращивания богатства, а «готовность рисковать» подчинялась исключительно этой цели. Уже тогда основным мотивационным фактором существования общества бы­ла возможность обогащаться. Что же касается традиционно англосакской мен­тальности, то она воплощалась в сформированных поселениях и фермерских хозяйствах и тех принципах, что исповедовались и сохранялись в этой среде и весьма отличались от общепринятых в государственном масштабе и на уровне отдельных штатов. (Кстати, такие поселения в США существуют и до сих пор — это поселения эмишей, которые сумели сберечь не только ментальные ценности, но и уклад жизни первых американских колонистов.)

Еще один распространенный американский миф отражается в тезисе: «граждане США свободны в своих действиях». Этот тезис трудно отрицать, если не знать, что свобода граждан США на 90 % регламентирована и опи­сана правилами. Ограничительные нормы глубоко проникают в частную жизнь и превращаются в формализированные социальные нормы. Так, в этих правилах скрупулезно описываются нормы поведения в присутствен­ных местах (нельзя курить на улице; нельзя распивать спиртные напитки в неприспособленном специально для этого месте; нельзя неблагоустраивать и оставлять неприбранным приусадебный участок; нельзя взращивать на этом участке недекоративные растения; нельзя держать в квартире живот­ных, или курить в доме, если это не предусмотрено правилами; нельзя ос­тавлять дома без присмотра детей до 18 лет и т. п.). Все эти нормы базирую­тся на одном требовании: поведение индивидуума не должно создавать проблем другим — и предусматривают достаточно жесткие санкции за их невыполнение.

Следствием навязывания обществу универсализованных и кодифициру­емых ценностей, равно как и ценностей вестернизации (здесь США могут

рассматриваться в качестве особой модели), становится группирование населения страны по этнонациональным признакам, формирование этно- национальных общин, которые в настоящее время дифференцируются по территории, быту, языку, роду деятельности, и даже имущественному и со­циальному статусу, что приводит к его фрагментации на новой, этнонацио- нальной основе. Это побуждает правительство к поиску путей объединения нации, но этот поиск традиционно завершается усилением экспансии. Ус­пехи универсализации в американском обществе (заодно и реальность «пла­вильного котла») наблюдались до тех пор, пока страна создавала для всех ра­вные возможности, пока не произошло выделение отдельных преуспеваю­щих общин и их усиления за счет новых иммиграционных потоков.

Проблема обострялась еще и тем, что во второй половине 1960-х — на­чале 1970-х гг. в сфере политических отношений наметились существенные изменения: европейские страны, которые к тому времени отстроили свою экономику, постепенно начали интегрироваться и выталкивать США из Ев­ропы; начали налаживаться политический диалог и интеграционные связи с СССР, что привело к возникновению опасности реструктуризации мира. Энергетический же кризис 1970-х гг. стал для США первым сигналом, пре­дупреждавшим о возможной в обозримом будущем потере их доминирую­щих экономических позиций в мире.

Угроза экономической безопасности этой диверсифицированной в Ев­ропу страны поставила перед ее правительством задачу пересмотреть свои позиции относительно возможностей формирования единой универсализо- ванной на основе кодифицируемых культурных ценностей нации. К тому же усиление иммиграционных тенденций порождало перспективу смещения доминанты в межцивилизационных соревнованиях внутри страны — в сто­рону полиморфии (с учетом потерь и приобретений) и в сторону полиактив- ных (латиноамериканских) и реактивных (азиатских) культур (в противовес вестернизаторской моноактивности) внутри этой, к тому времени уже глу­боко фрагментированной, нации. Такие тенденции создали угрозу перерож­дения ценностей и вытеснения на культурную периферию ценностей Запад­ной цивилизации.

Индивидуализм (особенно маргинальный: обогащение ради обогащения, предусматривающее глубинную фрагментацию на уровне индивидуума) и свобода не смогли разрушить этнические общины, которые базируются на экспортированных институциях, главная из которых, как правило, — ком­мунитаризм. Особенно сейчас, когда иммигранты — это чаще всего выход­цы из не только по ментальности, но и по социальному обустройству комму­нитарных (а зачастую и тоталитарных) стран. Цивилизационное сближение происходило и происходит, но преимущественно лишь в одном — эконо­мическом — направлении. При этом сформировался суррогат экономичес­кой ментальности, который вынужденно отображается в институции сво­боды: для «внутреннего» (относительно нации в целом) и «внешнего» упот­ребления.

Этому способствовали и религиозные институции. Сравнение особен­ностей тех институций, которые существовали в мире, позволяют допустить,

что исторически религия, как ее обосновал М. Вебер¹, оказала критическое влияние на формулирование общественной цели (общественной мечты) и способов ее этически обоснованного достижения. Тем более, что цивилиза­ционные и религиозные принципы, оформляясь в социальные нормы, стали их почвой. Даже когда этнически-национальное государство еще не было создано (или — не перестроено, не реконструировано) — существование единой национальной церкви обеспечивало единство социума: она была (и могла быть) основой унификации общественных устремлений. Культива­ция этой памяти как более ограниченной политической эмоции могла сыг­рать свою роль.

Если брать в качестве примеров европейские народы, то их единство, базировавшееся, обычно, на единой религиозной основе, не формировало в них комплекса неполноценности, имеющего своим результатом, как прави­ло, стремление утвердиться в глобальной среде. Их протест носит форму со­противления притеснению (попытка избавиться от зависимости). Напри­мер, ирландцы и поляки, так же, как словаки и крестьяне Литвы или Латвии, имели единую национальную церковь как постоянный, непрерывно действу­ющий, животворный механизм их социокультурной идентичности. Им не ну­жно было стремиться к отсутствующему компоненту лояльности. Религия по­могала им демистифицировать объекты политических устремлений.

Американский конфессионализм приводит к несколько иным резуль­татам: разнообразие религий служило опорой для возникновения аналоги­чных же иерархических структур, однако не регионов, а общин. Конфесси­ональные церкви никогда не способствовали формированию единства на­циональных устремлений. Поэтому американское общество прибегло к идеологии (как религиозной, так и общественной в целом), которая была призвана сформулировать основы этого единства. Такая идеология объек­тивно должна была быть не способствующей формированию нации как олицетворения приближения к разнообразию ценностей мира, а демон­стрирующей преимущества, превосходство этой нации в глобальном кон­тексте, как носителя формы особенной (увы, несуществующей) трансна­циональной духовности.

Такая доктрина была сформулирована, и сегодня американцы рассмат­ривают совокупность религий как единство, олицетворяющее протестан­тизм как базовый элемент модели единства фрагментированной нации, ко­торую они фактически построили. Чем больше значил протестантизм для общества, тем меньше в нем оставалось стремления к фрагментации.

Американская культура все время отображала такую ментальность: она была насыщенной догмами, которые постоянно всплывали на поверхность: о единстве, об исключительности, об идентичности, об историчности, о сво­боде, силе духа, живых мирах и рациональности. Она противопоставлялась ментальности других, отображая общее, унифицированное и синтезирован­ное, а потому единственно правильное стремление всех этносов и наций.

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произве­дения. — М., 1990. — С. 61—272; Вебер М.Господарська етика світових релігій. Вступ // Вебер М. Соціологія. Загальноісторичні аналізи. Політика. — К., 1998. — С. 397—436.

И она отражалась также в экономической догме о фрагментации на основе индивидуализма.

Американскую ментальность как формирующий элемент национальной политической культуры можно считать специфической. Но эта культура яв­ляется продуктом долговременного сосуществования институций, и не толь­ко политических, но также религиозных и экономических. Вместе с тем, она бы не могла претендовать на уникальность, если бы не искусственность ми­кса этносов и их ментальностей. Этот микс побуждал к поиску путей их вза­имодействия и синтеза. В отличие от других наций, в США основной фор­мой их выражения являются кодифицированные социальные нормы, кото­рые играют здесь более значительную роль, чем в других странах. Они как бы оторваны от своей почвы, формализируются и становятся выражением общенациональной ментальности.

Именно поэтому, очевидно, формализированная ментальность играет в Соединенных Штатах гораздо большую роль, чем естественная менталь­ность этносов, которая остается «для внутреннего употребления» на уровне общин и является, собственно, содержательным наполнением этой особен­ной по характеру фрагментации. И именно из-за этого фрагментация пере­стает быть самоцелью развития, но не теряет своего значения для самоиден­тификации американской нации в глобальном пространстве, а также отра­жается на цивилизационных ее чертах.

Разнообразие этнических ментальностей и ставит общество перед необ­ходимостью формирования синтетической, не имеющей ничего общего с реальностью, унифицированной формой проявления единства нации, что находит свое отражение в адекватной и основной институции общества — кодифицируемых социальных нормах. Если взять их конституирующие, то они сводятся к определенным унифицированным требованиям, которые ха­рактерны для всех стран: прежде всего, вынуждены учитывать обществен­но-значимые стимулы деятельности (которые выступают как цели, идеалы, ценности); описывать образцы и правила «нормального» для этого социума поведения, или отмечать его допустимые варианты; фиксировать санкции за уклонение от норм социального поведения. Несмотря на декларирование ориентации на общечеловеческие ценности и близости к мировым социаль­ным нормам, американские социальные правила имеют особенные формы проявления, смещенные акценты, что отображено как в правовых, так и в морально-этических нормах.

Однако природа этих норм научно объясняется на основе представле­ний об обществе как целостной системе, которая развивается исторически: формирование, закрепление и передача из поколения в поколение — важная сторона его функционирования. В этом понимании первобытной основой формулировки норм есть либо установка на их рассмотрение под углом про­тивопоставления индивиду (тогда они фиксируют некоторые внешние про­явления процесса), либо, напротив, снятие этого противопоставления. Это зависит от степени единства общества, от того, является ли оно коммунитар­ным, или индивидуалистическим.

Уровень фрагментарности американского общества играет в этом смыс­ле не последнюю роль. Такие ведущие институции, как коммунитаризм (под­

чинение общественных норм общественным интересам) и индивидуализм с его уточненной для отдельных обществ, в частности для американского, фо­рмой — гедонизмом (подчинение частным интересам и достижение макси­мальной степени удовлетворения потребностей), скорректированными «на­живой ради наживы», также имеют историческую природу. И, существуя ря­дом, они «дозированы в разной степени по принципу преобладания» идео­логии, в зависимости от того, насколько исторически иерархическим по строению было общество, а следовательно, — какой является «общая нацио­нальная ментальность».

Очевидно, что «молодая» американская нация, которая изначально об­разовывалась по смитианскому принципу — индивидуального обогащения как основы богатства всей нации, в этом понимании должна была стать крайним проявлением, моделью и образцом индивидуализма и гедонизма, которые, в свою очередь, создают фундамент для сохранения особой фраг- ментированности нации, а на этой основе — ее углубления, как бы имея своей целью диссимиляцию с целью ассимиляции. Поэтому, как это ни па­радоксально, индивидуализм в «американском случае» играет противополож­ную роль — формирует основы общенационального коммунитаризма. Именно благодаря своей фрагментарности американское сообщество как нация может претендовать лишь на особенную форму коммунитаризма: ор­ганизованного, то есть спущенного сверху, формализованного, кодифици­рованного, сведенного до идеологического штампа.

На формирование этой институции (социальных норм) имеют влияние и географическое положение, и внешние угрозы (экономические или поли­тические), и ресурсный потенциал (его ограниченность — искусственно ор­ганизуемая или объективно существующая — может также рассматриваться как угроза), которые способствуют превращению общества в более комму­нитарное. Однако эти проблемы не особенно остро стоят перед американ­ским обществом, а следовательно, казалось бы, не вынуждают к мобилиза­ции общих усилий фрагментированной нации для их разрешения.

В качестве яркого примера такой мобилизации (и одновременно, искус­ственности кодифицированных норм) можно рассматривать официальное обоснование внешней экспансии США на сырьевые рынки, в частности — нефтерынки. Здесь поиск дополнительных источников нефти с целью уде­шевления энергоресурсов требует активизации этой экспансии. Поэтому в глазах общества агрессия США в отношении Ирака частично оправдана, хо­тя подобная агрессия со стороны других стран была бы жестко осуждена.

Одновременно содержание американских социальных кодифицирован­ных норм не представляет собой простой отпечаток реального положения вещей. Это отпечаток идеального — оптимальных, учитывая фрагментар­ность общества, стандартов, которые, если их не придерживаться, будут спо­собствовать исчезновению государства, а поэтому предусматривают приме­нение соответствующих санкций, базирующихся на принципах жесткости и неотврати мости.

В отношении фрагментированной нации кодифицированные стандарты не так многозначительны и вариативны, как в отношении внешней среды, иначе был бы подорван последний оплот, обеспечивающий мнимое единст­

во нации. И применение этих принципов также обусловлено фрагментарно­стью, поскольку содержание действующей в этом обществе нормативной системы не исчерпывается совокупностью очевидных, зафиксированных в особых идеологических системах (правовых, религиозных, моральных, эсте­тических и т. п.) правил, официально или фактически признанных.

Особенностью идеологической базы американских нормативных требо­ваний, как уже отмечалось, является формулирование заведомо нереальных для отдельных этносов правил, в то время как условия требуют соблюдения общих установок, что находит полное соответствие в американской менталь­ности.

Одним из аспектов приобщения к социальным стандартам («социализа­ции») является рациональное восприятие этих норм, а другим — интернацио­нализация, то есть превращение «извне» заданных правил во «внутреннюю потребность», норму, привычку. Их освоение индивидуумами — продукт во­спитания, и не только идеологического, но и посредством санкций. Прими­рение противоположных, часто радикальных представлений о природных социальных нормах требует воспитательного, «ломающего» вмешательства. Поэтому санкции за их нарушение и должны быть достаточно жесткими и неотвратимыми, а правовая система справедливой, в американской трактов­ке — прецедентной.

С другой стороны, часть требований, которые выдвигаются американ­ским обществом к своим членам, у отдельных входящих в него этносов не находят своего признания в качестве естественных. Поэтому общество, идя навстречу этому обстоятельству, оставляет за отдельными штатами, где конфигурация природных социальных норм определяется этническим большинством, право на собственное законодательство, что существенно отличается по уровню жесткости наказания и коммунитарности идеологи­ческой базы. Так, в отдельных штатах с учетом существующих общечелове­ческих норм применяются очень жесткие, неадекватные преступлению схемы наказания, вплоть до смертного приговора. Тогда как в других — за эти же самые преступления нарушители несут значительно меньшую от­ветственность.

Очевидно, что применение правовых санкций имеет воспитательную цель, тогда как этой цели будет тяжело достичь, если не ориентировать санк­ции на конкретные культуры: уровень жестокости наказания по-разному оценивается разными этносами — если для потомков пуритан, выходцев из Европы, в некоторых случаях излишне жестоким будет казаться даже общест­венное осуждение, то к латиноамериканцам за эту провинность необходимо применять более строгие меры.

«Справедливость» права, в общественном значении этого понятия, обе­спечивается за счет его прецедентного характера, природу которого также можно частично объяснить фрагментированностью общества — общность и соразмерность этих правовых норм достигается за счет их конкретизации и персонификации («индивидуализации» — применение к частному, конкрет­ному случаю, происшедшему с конкретным индивидуумом в конкретных обстоятельствах). В то же время такая персонификация права нуждается в разветвленной сети его обслуживания: именно поэтому на 5 % мирового на­

селения в США приходится 70 % всех законодателей мира; и это также спо­собствует превращению законодательной системы в повседневно необходи­мый атрибут и в арбитра, который олицетворяет и обеспечивает на деле вер­ховенство этих норм относительно естественных для всех этносов; и именно благодаря этому данное общество, согласно высказыванию Л. Туроу¹, пре­вратилось в «общество взаимных исков», в котором на каждых 10 американ­цев приходится один иск в год.

Следовательно, в рамках североамериканского общества была сделана попытка унифицировать основные уникальные ценности мировых цивили­заций на основе их фрагментации и ассимиляции Это проявилось в навязы­вании другим, «не западным» культурам общепринятых социальных норм, которые по этой причине были вынужденно упрощенными, и, естественно, обусловили необходимость существования прецедентного права (дополня­лись и уточнялись им), в котором кодифицирован каждый случай их нару­шения и определена мера ответственности; причем уровень этой ответствен­ности, как уже было отмечено, отличается в каждом штате, поскольку раз­ные культуры по-разному реагируют на санкции (в отдельных случаях доста­точно морального осуждения, тогда как в других — даже излишне жестокие наказания не оказывают воспитательного влияния).

И коммунитаризм в таком обществе может держаться (и держится) лишь на специфической, диктуемой и тоталитарной, по своей природе, идеоло­гии, достаточно универсальной и объединяющей, которая базируется: на специфической фрагментации — фактически универсализации («рынкови- зации») мирового пространства на основе индивидуализма, противостояния и маргинализации частных интересов — это также способ фрагментировать нацию (и мир), и, превратив ее (и его) в однородную, поляризовать по дру­гим признакам — «богатый-бедный»; и на всегда удобной и никогда не оспа­риваемой (до тех пор, пока имеются доказательства в ее пользу) доктрине исключительности, которая большинством американцев воспринимается, естественно, на веру, ибо другой им не предлагается.

Рядовой американец свято верит в то, что его образ жизни является наи­лучшим и единственно верным, таким, который обязательно должен быть предложен другим странам и ими безоговорочно воспринят. И эта идеоло­гия, которая для американской нации является единым объединяющим на­чалом, в стране навязывается постоянно, закрепляется у нации на уровне идеологического штампа, формализованной ментальности.

Как в связи с этим пишет М. Лернер, путешествующий за границей аме­риканец бывает озадачен, что другие не разделяют его привычек, вкусов и убеждений. Это кажется ему тем более странным потому, что Америка сама является «нацией наций» и включает в себя великое множество культурных традиций. Однако такое положение вещей «лишь усугубляет недоумение американца за границей: поскольку у себя на родине он видел, как люди иностранного происхождения отказываются от своих обычаев и «америка- ^[527]

низируются», ему непонятно, почему не поступают так же люди в других странах»¹. И он считает своим долгом способствовать распространению во всем мире вестернизации американского образца, всячески поддерживая в этом плане соответствующие громогласно декларируемые его правительст­вом намерения.

С другой стороны, особенности формирования этой нации (доброволь­ная иммиграция) также способствуют навязыванию ценностей унификации другим странам: народы, которые населяют США, пытаясь сберечь свою культуру, стремятся экспортировать унифицированные формы на свои эт­нические территории, считая, что именно они обеспечивают высокий жиз­ненный уровень стране, между тем как этот уровень поддерживается благо­даря экспансии и доминированию Соединенных Штатов в мировом эконо­мическом пространстве.

Тем более нация болезненно переживает, когда такая идеология (кстати, очень уязвимая, как всякая тоталитарная, которая держится лишь на вере и не имеет ни коммунитарного, ни объективного наполнения) наталкивается на неприятие другими. Это становится для нации настоящей катастрофой, причем по разным причинам: и как доказательство уязвимости самой идео­логии; и как реальная угроза благополучию нации; и как разочарование по поводу того, что усилия носителей истины напрасно потрачены и не нашли признания и т. п. Кризис идеологии, связанный со слабостью аргументов в пользу идеологии «национального превосходства», сопровождается настоя­щими общественными потрясениями, которые проявляются в обществен­ном радикализме и беспорядках, что было продемонстрировано во время войн в Корее или Вьетнаме.

Те же последствия — крах навязываемых догм, которые себя изжили, можно было наблюдать и в преддверии развала СССР, с той лишь разницей, что там идеология строилась на основе противопоставления богатства бед­ности, в ее основу клалось социальное равенство. Поэтому проблема фраг­ментарности нации долгое время не осознавалась в качестве существенной. Кстати, идея национального самоопределения на просторах бывшего СССР до сих пор в огромной мере имеет политические корни, и на смену устарев­шей модели конфронтации в отношениях наций все еще не предложена бо­лее конструктивная, продуктивная — примиряющая, интегративная модель. При этом конфронтация по признаку «богатый—бедный», «обществен­ное—частное» оказалась более живучей и объединяющей, то есть коммуни- таристской по своей природе.

Задание «заидеологизирования» (зомбирования) общества упрощено тем, что нация фрагментирована, но такая идеология и уязвима по той же причине.

Особая, кодифицированная форма коммунитаризма не означает, что эт­носы отказались от природных форм. В сложно организованных, таких как американская, общественных системах развивается и становится нормой дифференциация социальных норм (интересов, способов самосознания и т. п.) и в разных общин формируется иерархическая структура управления ^[528]

поведением через ряд самостоятельных, внутренне организованных под­систем. Как верно подмечал К. Маркс¹, выделение индивидуумов происхо­дит лишь на основе высокого уровня развития общественных связей и преду­сматривает не только соответствующую интернационализацию обществен­ных норм, но и определенную их «индивидуализацию».

Социально-экономические основы этнофрагментированного общества США

Развитие «индивидуализированных норм» может происходить в пределах общепринятых нормативных стандартов и может осуществлять влияние на всю систему. Принудительный конформизм является характерной чертой всех культур, которые воспроизводят разными способами «тотальное подчи­нение» человека обществу в условиях неразвитости или разрушения демок­ратических форм социальной организации и социального контроля (наибо­лее крайним выражением такого разрушения является фашизм).

Хотя и делались попытки соединить пуританской и протестантской эти­кой моноактивные (линейность организации, методичность, пунктуальность и др.) культуры «коренной» новоевропейской «нации», латиноамериканские полиактивные (неспешность в делах, многовекторность в деятельности) и азиатские реактивные (иерархичность, осторожность, последовательность, старательность, деятельность в зависимости от контекста) культуры, они не могли увенчаться успехом, потому что в основе такого объединения должна была быть положена коммунитаристская цель. Навязывание этой этики вы­лилось в формирование наряду с кодифицируемыми социальными нормами двух параллельных миров — природной этики этнонациональных общин и формализированных в виде определенных «штампов» основ идеологии и об­щения. Эта двойная ментальность не могла не вылиться в двойную мораль и двойные стандарты.

Единственной сферой, где органически соединяются и совпадают при­родные и кодифицируемые формы самосознания — это мотивы экспансии. Ведь для этносов, населяющих США, абсолютно естественной является ин­сталляция их нынешней страны в их прежние миры.

Причина такого агрессивно-экспансивного единства коренится в моти­вах, природе и стереотипах поведения этой фрагментируемой нации. При­чем именно формализированные черты, которые считаются сугубо американ­скими, играют ведущую роль, тогда как этнокультурные служат дополнитель­ным мотивирующим (и оправдывающим) фактором.

С конца 1970-х, тем более в начале 1980-х гг., с приходом в Белый дом Р. Рейгана, США, преодолевая «вьетнамский синдром», перешли к полити­ке реваншизма. В результате этого тема «плавильного котла» закрывается — задача подчинения всего мира не оставляет места для достижения единства нации в традиционном понимании. Это единство приобретает теперь плане­тарное значение. США используют сложившуюся внутри страны ситуацию в полной мере.

Во-первых, учитывается, что не потеряна связь этносов с их этнически­ми территориями и семьями (желание «подтягивать» их к своему уровню раз­вития или навязывать им новую модель), что становится подспорьем глоба­лизации, позволяет через этносы диверсифицироваться во внешний мир. Это достаточно эффективный путь, особенно если вспомнить, что у Амери­ки уже был опыт эффективного использования подобного обстоятельства — в послевоенные годы именно итальянская диаспора помогла этой стране сместить прокоммунистическое правительство Италии и обеспечить победу правых сил, которые стали активно сотрудничать с США.

Во-вторых, с помощью экспансии обеспечивалось единство внутри страны, поскольку она «приближала» этносы, населяющие страну, к их ко­ренным этническим территориям. Следовательно, в трансформируемом ви­де единство нации теперь для Америки — специфическое понятие, которое благодаря глобализации обеспечивается планетарным этно-национал ьно- цивилизационным квазиединством. Не случайно считается, что американ­ский гражданин — это гражданин мира, а такие ценности как вытекающие из маргинального индивидуализма «права человека» (которые, кстати, в американских социальных нормах четко регламентированы!) ставятся выше прав национального сообщества, государства. Эта задекларированная догма, как и все другие — не более, чем формализированный миф для внешнего употребления.

Единственной неизменной основой, которая на самом деле объединяет фрагментированную американскую нацию, является национальная эко­номика.

Принято считать (и это также является задекларированным мифом), что успехи экономики обеспечивают преобладание США в мировом простран­стве, причем благодаря тому, что она базируется на особой либеральной экономической модели. Декларируется, что такая модель из-за доминирова­ния частной формы собственности, отвечает требованиям либерализма и яв­ляется моделью экономики конкурентного порядка, что между субъектами устанавливаются рыночные отношения и это обеспечивает соответствие требованиям конкурентности и, в то же время, ставит в равные условия всех членов общества.

Декларируется также, что парадигма модели социального строя в США остается неизменной в течение всей истории развития страны и в общем ви­де может быть идентифицирована как индивидуалистско-гедонистическая, в которой просматривается идеальный тип хозяйства, где индивидуальные интересы являются движущей силой, а вмешательство государства миними­зировано и сведено к уровню антимонопольного контроля, мероприятий, направленных против аномалий предложения, коррегирования внешнего влияния и политики перераспределения доходов.

В этом контексте интерес представляет точка зрения Й. Шумпетера¹, который в свое время писал, что такая либерально-капиталистическая модель с самого начала обречена на перерождение. Он был уверен, что развитие ка­питализма постепенно приводит к отказу от «духа предпринимательства», ^[529]

лежащего в основе буржуазной системы. Происходит «механизация» пред­принимательства: от индивидуальной конкуренции общество непременно переходит к соревнованию элит и усилению вмешательства государства в экономику. При этом всегда четко просматривается его ориентированность на создание условий для достижения цели правящими группами, и такая цель всегда будет формулироваться как общественная.

Что касается США, то этот тезис находит свое полное подтверждение в существовании не только транснациональных монополий (это оправдывает­ся необходимостью глобализации, экспансии и доминирования), но и гигант­ских монополий внутри страны как естественных, так и создаваемых на базе инновационных и стратегических отраслей.

Под лозунгом борьбы с монополизмом и защиты интересов общества в экономическую структуру включена активная функция государства, что делает экономические формы более чувствительными к общественной по­литике. Однако государственное вмешательство в экономику не ограничи­вается этой функцией — на всех уровнях управления государство владеет и руководит разнообразными предприятиями. Например, «Администрация долины Теннесси» (АДТ) — крупное государственное предприятие по произ­водству и распределению государственной электрической энергии в юго-вос­точной части США. В собственности органов государственного управле­ния — местный транспорт, водоснабжение, снабжение горючим и электро­станции. Правительство прямо или косвенно контролирует производство и распределение атомной энергии, владеет значительными жилищными и фи­нансово-кредитными активами.

Коррекция внешних эффектов в действительности — это протекцио­нистская деятельность государства, которая подтверждается существова­нием свыше 200 торговых ограничений (кстати, в годы «рейганомики», то есть на пике либерализации экономики, количество этих ограничений до­стигало 300).

Принято считать, что дух нации формировался под воздействием стрем­ления к созиданию и новаторству, которые определяют особенную этику — неотделимую от идеала «кредитоспособного добропорядочного гражданина, обязанностью которого является приумножение своего благосостояния». Это, по М. Веберу, характеризует этику капитализма англосакского образца, а не разновидность предпринимательской активности, и фактически совпа­дает с определением сущности классического индивидуализма.

Однако в применении к американцам этот тезис приобретает особую окраску — на передний план выдвигается погоня за благосостоянием, то есть цель излишне маргинализируется. Для настоящего западноевропей­ско-североамериканского капитализма прибыль является самоцелью и са­моценностью, тогда как во всех других обществах с достаточно развитыми рыночными отношениями, но коммунитарных по своей ментальности (из-за того, что государство является объединяющим началом), она рассматривает­ся прежде всего как инструмент удовлетворения потребностей общества.

Базированный на принципах индивидуализма капитализм, по М. Вебе­ру, отрицает мотовство и высокомерие богатых по отношению к бедным. В США богатство подается как естественное и желаемое преимущество, как

цель, к которой следует стремиться. Бедный — это презираемый всеми «лу­зер», вина которого перед обществом заключается в том, что он не достиг «американской цели». К тому же, богатство рассматривается как основная мотивация экономического развития: так категории равновесного спроса и предложения связываются с доходами самой зажиточной части населения, тогда как в европейских странах — со средним классом.

Такой капитализм выступает не как стадия общечеловеческого прогрес­са, а как одно из направлений эволюции общества западного типа, или запад­ной линии развития. Его возникновение и временное господство в мире сы­грали огромную роль в истории человечества¹.

Экономическое оформление ментальности североамериканской нации отражается в специфических критериях и по особой модели поведения. Ос­новным «измерителем» успеха, целью и одновременно способом ее дости­жения являются деньги. Монетарный фактор определяет суть американской экономики и истоки этого — в истории формирования нации. Эта экономи­ка является денежной и ее основной продукт — деньги. Кстати, мировая тор­говля деньгами — самый прибыльный вид деятельности и главная составляю­щая американской экономики.

Поэтому именно деньги выступают инструментом транснационализа­ции и глобализации, а унификация мирового пространства подчиняется решению основной задачи — уничтожению всех препятствий на их пути, со­зданию наиболее благоприятных условий для их «самовозрастания». Амери­канцы оценивают социальный статус человека интегрированным показате­лем, который является удобным, наглядным и может служить основой сопо­ставления успеха.

Статус американца измеряется его счетом в банке. Деньги стали счи­таться мерилом прогресса и индикатором достижений как индивидуума, так и нации в целом. Все мотивации сводятся к деньгам, и этот мотив — общий для всех — простой и универсальный, понятный инструмент, который всех уравнивает и соединяет, включая и все этносы. Здесь никогда не были вос­требованы аристократизм и интеллигентность и даже в отношении лидера страны не выставляются эти особые требования, тогда как, например, идеаль­ное китайское общество, по традиционным представлениям, должно управ­ляться людьми, выделяющимися своей образованностью и высокими мораль­ными качествами. Для американцев основное — это такие качества лидера, как пробивная сила, напористость, к которым применим универсальный из­меритель — уровень доходов.

Отсутствие формализма в манерах, еда наспех, «яйцеголовость» как вы­ражение глубокой осведомленности в деле, подменяют другие ценности и измеряются универсально — деньгами. Деньги являются выразителем того, к чему стремятся — богатства и равного доступа ко всем благам. «Умные, практические ценности» имеют денежное измерение. Наиболее точно это отражено в расхожей американской формуле: «время — деньги» (примитив­но, но унифицировано). ^[530]

В американском бизнесе нет места для сантиментов — дело прежде все­го Бизнес должен быть обоснованным, пунктуальным, подтвержденным цифрами, прагматическим расчетом и знанием технических деталей, но са­мое главное — прибыльным.

Формализация и штампы, приобретающие денежное выражение — это прямое следствие и реакция на насильственное навязывание норм, а также средство примирения всех разновидностей общественной морали.

Экономическая модель внутри страны воплощается в высоких и доступ­ных материальных жизненных стандартах, которые также имеют денежно­материальные (а не морально-культурные) измерения. США лидируют в мире по количеству автомобилей, компьютеров, телефонов, телевизоров, холодильников и т. п. Средняя стоимость жилья в стране, которое по степе­ни удобства отличает ее с лучшей стороны среди других стран мира, а по стоимости равняется всего лишь тройному годовому заработку американ­ского рабочего. И все это дает основание считать социально-экономическую систему США самой совершенной в мире.

Одновременно в этой стране каждый пятый гражданин не имеет обра­зования; уровень детской смертности наивысший среди стран большой семерки. В США самый высокий уровень самоубийств, нападений с тяже­лыми последствиями, преступлений, связанных с наркотиками. Здесь, по сравнению с другими странами мир-системного ядра, наблюдается наиболь­ший разрыв между богатыми и бедными; при наивысшем уровне расходов на медицину каждый пятый гражданин лишен медицинской опеки. США являются наибольшей страной-должником в мире, а это означает, что про­блемы дефицита своего бюджета они переносят на мировое сообщество. Но моральная сторона этих проблем не является предметом анализа или общес­твенной оценки, более того, нисколько не омрачает картину «идеального мира, построенного по особой американской модели».

Очевидно, что механизмы, которые в этом обществе могли бы создать благоприятную среду для появления более сложных и высоких ментальных форм, выступают как мотивирующие, ориентирующие общественное пове­дение, определяющие параметры самоидентификации — не задействованы, что отмечал уже А. де Токвиль. Они подменены экспансионизмом во всех его проявлениях, поскольку он обеспечивает приток богатств и подпитывает уверенность американцев в идеальности такой модели. Определяющую же роль должен был бы играть фактор коммунитаризма, призванный объеди­нить фрагментированную нацию.

Но, например, реализация экономической программы Р. Рейгана — курс на последующую индивидуализацию экономики, уничтожение остат­ков коммунитаризма (сворачивание социальных программ и т. п.), который в наше время стремится проводить Дж. Буш-младший — подрывала возмож­ности задействования этих факторов, и тем самым только усиливала процес­сы фрагментации в направлении формирования этнических общин, причем эти процессы продолжают углубляться, способствуя этнической поляриза­ции и усилению тенденций к реструктуризации общества. И хотя они еще не достигли критического предела, первые признаки расслоения общества уже появились: это, как уже отмечалось, нашло свое проявление в формирова­

нии «национальных регионов» страны со своим языком, культурой, мента­льно-адекватными правовыми и религиозными институциями.

Создание планетарного рыночного пространства как основного инстру­мента унификации и фрагментации глобальной среды является главной задачей США, решение которой, как декларируется «для внутреннего упот­ребления», позволит достичь двоякой цели: удержаться на позициях эконо­мического доминирования, обеспечивающего высокий материальный уро­вень жизни, и объединить глубоко фрагментированную нацию.

Поэтому в обществе все-таки происходит смещение акцентов с сугубо экономического индивидуализма в сторону приоритетности системообразу­ющих факторов общественного развития. Так называемая экономическая модель конкурентного типа под давлением политики экспансионизма эво­люционирует и перестает быть составляющей структуры институционной среды американского общества. Она уступает место модели глобальной эко­номики, которая требует задействования иных специфических для США конституирующих. В частности, происходит милитаризация общества, и прямая экспансия становится непременной составляющей (и спутником) этой экономической модели.

Такая модель является продуктом специфического синтеза экономичес­кого и национального, как определяющей социальной стабильности и раз­вития. Но самое главное состоит в том, что, несмотря на задекларированные догмы, в американском обществе в современных условиях на смену принци­пу приоритетности общего, выраженного в маргинальном индивидуализме, приходит принцип личной репрезентации социума, культуры.

Результатом такого рода изменений должен бы быть эффект конверген­ции, базирующийся на унификации, и эффект сближения всей совокупнос­ти экономических и социальных процессов в масштабах всей планеты, но происходит обратное: глобализация, имея своей целью интеграцию и сбли­жение этносов, наций и государств в планетарном масштабе, вызывает диф­ференциацию, а с ней — эффект выделения, обособления и конфронтации, противостояния.

Действительно, природа объединительной политики США уже иная — это не попытка объединить нацию в единое целое, навязывая ей единые но­рмы (сегодня это невозможно — США проиграли эту борьбу, да и необходи­мость в ней отпала), а инсталлировать нацию во внешний мир. Поэтому по­литика «заигрывания с другими культурами» перенесена на внешнюю среду: навязывание американских формализированных социальных и ментальных норм осуществляется самыми различными путями, благодаря ранее уже на­вязанной мифологизированной институции — открытости. А сопротивле­ние этой среды ломается посредством разнообразных экономических санк­ций, давно апробированных на отдельных странах.

Таким образом, модель консолидации «молодой американской нации» трансформируется в модель глобализации.

Следовательно:

• специфическое «американское видение» направлений развития циви­лизации (и поэтому — глобализационных процессов) предопределяется не­

сколькими детерминирующими обстоятельствами, среди которых — особый путь становления нации и ее этнонациональная фрагментированность;

• универсализация («рынковизация») мирового пространства на началах индивидуализма, противостояние и маргинализация частных интересов — это также способ фрагментировать нацию (и мир) и, превратив ее (его) в од­нородную, поляризовать по одному универсальному признаку — «бога­тый-бедный»; хотя возможен и другой путь, который вытекает из цели и экономической логики общечеловеческого развития, основанный на углуб­лении планетарного коммунитаризма, экономической интеграции, между­народной взаимопомощи, который не обострял бы этнонациональные про­блемы;

• углубление фрагментированности американской нации как в направ­лении имущественной поляризации, так и этнонациональной, вынуждает общество постоянно искать объединяющие начала, и ими становятся перма­нентные процессы фрагментации внешнего мира, которые осуществляются под лозунгом его усовершенствования и универсализации;

• специфические черты «молодой американской нации» отражаются на кодифицируемых социальных нормах общества, которые из-за этого стано­вятся очень упрощенными, приближенными к религиозным нормам. Взаи­модействие естественных (многонациональных по происхождению, дискре­тных) и кодифицируемых (универсальных) социальных норм достигается за счет прецедентного права (часто разного для разных штатов, населенных «преобладающими этносами»);

• следствием навязывания обществу универсализации и ценностей вес­тернизации стало выделение этнонациональных общин (закрепление их за определенной территорией, объединенных одним языком, родом деятельно­сти, и даже имущественным и социальным статусом);

• успехи универсализации в американском обществе (заодно и реаль­ность «плавильного котла») наблюдались до тех пор, пока страна создавала для всех равные возможности, пока не состоялось формирование общин по этнонациональному признаку; усиление иммиграционных тенденций поро­дило перспективы смещения доминанты в межцивилизационных соревно­ваниях в сторону полиморфии как противовеса вестернизаторской моноак­тивности, к тому же — в пользу полиактивных и реактивных культур внутри этой фрагментированной нации, что угрожает перерождением уже ставших традиционными ценностей и даже вытеснением представителей западной цивилизации;

• решение этой проблемы связывается с трансформацией модели консо­лидации «молодой американской нации» в модель глобализации;

• для иммигрантов привлекательность США как страны заключается в ее доминировании, подкрепляемом высоким уровнем жизни (что снова-та- ки является обратной стороной доминирования), и в возможностях фраг­ментации, относительной обособленности, отсутствии необходимости ас­симилироваться; это, опять же, создает новую почву для воспроизводства стремлений к доминированию, которое превращается в цементирующее начало;

• новая экономическая доктрина США базируется на том, что мир — это большая американская корпорация, связанная технологическими связками, призванная воспроизводить американское доминирование и обеспечивать стране высокий уровень благосостояния.

Что касается Украины, которая сегодня втянута в поле разрешения гло­бальных интересов США, то, поскольку здесь на самом деле отсутствует мен­тальная почва естественной фрагментации, следует учитывать, что она уже подвергается фрагментации извне как на этнонациональной основе, так и на основе насаждения индивидуализма. Для укрепления единства нации нет необходимости в копировании любой модели фрагментации. Напротив, объ­единение украинской нации должно происходить на ментально присущих ей основах коммунитаризма (приоритетности общественных интересов от­носительно индивидуальных). Стратегическими приоритетами Украины на пути к определению ее места в глобальной среде является ее ориентация на собственные национально-институциональные особенности, которые преду­сматривают опору на собственные силы.

М., 2003.