ГЛАВА 4 ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ ПРИРОДА СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ

Североамериканская ментальность и ее истоки

Североамериканская ментальность и ее истоки

Североамериканские колонии: социально-религиозные основания их республиканско-демокра­тических учреждений и победа в борьбе за независимость

Менталитет, экономика и общество североамериканцев в первой половине XIX в.

США на пути к мировой гегемонии: XX в.

Внешнеполитические приоритеты Соединенных Штатов и их положение в глобализированном мире

Фрагментированность как основа единства «молодой американской нации» Социально-экономиче­ские основы этнофрагментирован- ного общества США

Р. Рейч в книге «Задача народов: приготовиться к капи­тализму XXI века» доказывает, что новая эпоха — это эпоха капитализма, носителями его станут США, кото­рые на этом пути после Второй мировой войны сделали немало — миллиарды долларов вложили в Западную Европу, в создание международных финансовых инс­титуций; их транснациональные компании (ТНК) хо­зяйничают на всем мировом экономическом простран­стве, формируя новые принципы отношений, неся ему новый мировой порядок¹.

Можно утверждать, что на нынешнем этапе разви­тия цивилизаций этот тезис не является бесспорным, поскольку сопротивление все еще глубоко социально и национально структурированного мира продолжается, а с изменением этой страной форм и методов реализа­ции доктрины господства даже растет. Однако трудно не согласиться с тем, что в течение второй половины прошлого века и по сегодня США демонстрировали преимущества, которые обеспечивали им бесспорное экономическое и политическое доминирование, успехи на пути создания однополюсного мира и подчинения его. Природа таких преимуществ коренится в особой американской ментальности, основанной на экспанси­вности, динамичности, прагматизме, на морали, вне поля которой остается все, что не отвечает требованиям рациональности и прибыльности.

Американцы живут в мире без границ, глобализи­руемом и создаваемом ими самими. Они фрагментиру­ют мир не по национальному признаку, а по своим осо­бым критериям — рассматривают его как территорию, где действует одна мегакорпорация, владельцами и ме-

^tReich R. В.The Work of Nations: Preparing Ourselves for 21^s, Century capitalism — N.-Y., 1991. — P. 54.

неджерами которой являются США, и эта корпорация должна существо­вать, подчиняясь единственному правилу и единственной цели, определяе­мыми этим обществом.

В традиционном понимании общественная цель развития имеет неско­лько измерений. Во-первых, это стремление доминирования во внешнем мире, что всегда было и остается непременным условием и залогом благосо­стояния внутри страны; во-вторых, обеспечение высоких стандартов жизни в стране, что является обязательным условием ее стабильности и доминиро­вания; в-третьих, совершенствование политической власти на основе усове­ршенствования политического сообщества страны — укрепление единства нации, что является непременным условием как первого, так и второго, а та­кже зависимым от них.

Конечно, во всех странах существует стремление синтезировать все эти три направления. Однако объективно страны основывают свою политику на том из них, которое в наибольшей степени способствует достижению общей цели, решению поставленной задачи, вытекает из национальных преиму­ществ. В основе стратегий приоритетным направлением оказывается то, ко­торое, в конечном счете, обеспечит этой стране доминирование в мировом пространстве. Другими словами — этот процесс либо вытекает из необходи­мости решения неотложной общественной проблемы, либо базируется на использовании преимуществ, которые имеет в своем распоряжении страна. И именно благодаря этому (выбору опорной цели) общественное развитие приобретает преимущественно автаркическую (эндогенную) или экспансив­ную (экзогенную) направленность. Концентрация на формировании одного из условий общественного развития неминуемо будет иметь своим следстви­ем эффективное решение остальных проблем.

Для США исторически таким направлением было достижение и поддер­жание позиций доминирования, которое обеспечивало им, с одной стороны, возможности Перераспределения мировых богатств и, следовательно, — их присвоения (как условия достижения высокого уровня жизни), а с другой — решение важной внутренней проблемы — обеспечения единства нации. От­сюда — экспансивность модели развития и истоки ведущей доктрины глоба­лизации, носителями которой они выступают.

Основы абсолютного доминирования США на мировом рынке были за­ложены еще в 1919 г., когда началось планомерное воплощение в жизнь по­литики агрессивной экспансии: она нашла свой отпечаток в деятельности Ф. Рузвельта и была направлена прежде всего на Англию, чье политико-эко­номическое присутствие в мире к тому времени приобрело общепланетар­ный характер. Американцы выталкивают англичан вместе с их военными ба­зами с Бермудов, Ямайки, Антигуа, Багамских островов, Санта-Лючии и Гвианы и вместо них размещают там свои. Одновременно они утвердились в Исландии и Гренландии, которые также находились в английской зоне вли­яния; инфильтрировались в Сингапур, на западное побережье Африки, вплоть до Персидского залива (к острову Бахрейн).

В это же время США начинают и финансовую экспансию — предостав­ляют Англии огромные кредиты (под чрезвычайно высокие проценты) и благодаря этому получают доступ к ключевым финансовым и торговым сфе­

рам. Укрепление политического альянса с Канадой позволяет им получить абсолютный контроль над английским капиталом, вложенным в американ­ские и канадские предприятия. Как писал Л. Мишель, известный француз­ский экономист и политик, «дело дошло даже до совсем неслыханного вме­шательства в дела суверенного государства — представитель президента Руз­вельта Г. Хопкинс присутствовал на закрытых заседаниях английского каби­нета министров»¹.

Процесс «деколонизации», во главе которого также стояли США, был в действительности ни чем иным, как путем к установлению американской континентальной гегемонии и эта «деколонизация» прямо вела к неоколо­ниализму.

В 1945 г. главным реальным победителем (в экономическом смысле) во Второй мировой войне стали США. Единственный их конкурент, Советский Союз, вышел из войны обессиленным, ослабленным из-за потерь человече­ского ресурса и промышленного потенциала, которые могли бы составить основу восстановления народного хозяйства и формирования конкуренто­способности страны.

Ялтинское соглашение, кроме раздела мира между СССР и США, озна­чало еще и подчинение Америке Западной Европы, «вытеснение» с планета­рной политической и экономической арены «европейских союзников»^[415][416]. США получили возможность устанавливать свои правила игры на мировом рынке — и начали они с лоббирования своей валюты в качестве единого ми­рового денежного эквивалента, с выдвижения особых требований к параме­трам национальных экономических моделей, всячески (путем политическо­го и экономического давления) вынуждая страны Европы следовать этим требованиям.

Даже из собственных издержек они смогли извлечь разнообразные вы­годы: в 1944 г. все западные либералы предрекали кризис американской эко­номики, которая за годы войны переориентировалась на производство воо­ружения, нарастив промышленный потенциал в этой отрасли до небывалых размеров. Однако представитель американского военно-промышленного комплекса вместе с правительством разрабатывают план Маршалла, кото­рый позволяет решить сразу несколько задач: под лозунгом помощи постра­давшим в войне европейским странам американцы «инвестировали» в евро­пейскую экономику излишки своего оборудования; поставили их в зависи­мость как должников; навязали им под этим предлогом политические и эко­номические модели развития; подготовили себе рынки сбыта товаров; обес­печили доступ к сырью; взяли на себя «обязательство» оградить европейцев от коммунистической угрозы (разумеется, за счет этих стран), учредив на их территориях военные базы.

То есть, так называемое инвестирование восстановительных процессов и свое военное присутствие в Европе США превратили в залог экономичес­кой стабильности и процветания своей страны.

мировой прибыли стала принадлежать этой стране, и Америка могла теперь навязывать миру такую экономическую среду, которая была выгодна в пер­вую очередь ей самой. Благодаря «холодной войне» в США не возникало ни­каких морально-политических проблем с моделированием мировой эконо­мики в соответствии со своей схемой*.

В настоящее время США являются планетарным жандармом, который навязывает либеральную экономическую модель всем народам и государст­вам и извлекает из международного разделения труда максимальную финан­совую и политическую выгоду. Свобода торговли и открытость, на которых настаивают США и гарантом которых они всегда выступали, в действитель­ности тоже призваны создать условия их прочного доминирования. Геопо­литическое положение Америки, с одной стороны, и либеральная экономи­ческая теория — с другой, являются единым геоэкономическим проектом «мировой экономики», который называется «мондиализмом». «Свобода» по-американски — это «свобода для американцев», но не в абсолютном по­нимании, а как путь к определенной цели — доминированию в мировом пространстве ради воспроизводства этого доминирования и собственных выгод. И эта цель находит понимание у всей нации.

Л. Мишель отмечает, что, учитывая современные реалии, не остается сомнений: «глобальный свободный рынок» или мировая экономика есть ни что иное, как сфера влияния и контроля США, которые стали играть такую роль в силу геополитических, исторических и культурных обстоятельств, и смогли самым эффективным способом удовлетворить свои интересы за счет других наций и народов»^[417][418].

Специфическое американское видение направлений развития цивили­зации (а потому и глобализационных процессов) предопределяется несколь­кими детерминирующими обстоятельствами, среди которых основное — особенный путь становления нации, ее этно-национальная фрагментиро- ванность. Американская доктрина глобализации мирового пространства яв­ляется отпечатком и следствием американской модели обеспечения единст­ва нации.

Экономисты, социологи и историки по-разному объясняют этно-на­циональную природу стремления США к доминированию. В частности, экономисты — особенной индивидуалистской ментальностью, которая уси­ливалась влиянием природно-экономических условий, способствующих по­явлению маргинальной экспансионистско-агрессивной его формы, всегда интернациональной, но тяготеющей к национальной самоидентификации; историки — тем, что сформированная в этой стране национальная структу­ра — внеисторическая, то есть данная нация является «неисторической наци­ей»: она не является естественным сообществом, исторически сложившимся

на основе языка, территории, культурной и экономической жизни, менталь­ности ит. п., а поскольку только индивидуализм и остается «цементирующей основой» единства нации, то индивидуумы ищут такое единство в связях с эт­нической родиной; социопсихологи уточняют, что такая особенность прису­ща фрагментированным нациям и вытекает из их синтезированной менталь­ности, причем указывают на необязательность географической, или языковой «разобщенности» — важно, чтобы в течение существенного отрезка времени они стремились к объединению, пытаясь сообща достичь доминирования, а также распространить добытые преимущества на историческую родину.

В каждом случае идет речь о цивилизационных и ментальных особенно­стях становления нации, о том, как нация идентифицирует себя относитель­но мирового пространства.

В свете «национального вопроса» модель общественного развития США действительно приобретает особенную окраску благодаря необходимости решения важной и специфической задачи — обеспечения единства нации, которая фрагментирована по этническим признакам и включает в себя мно­жество этносов, преимущественно вырванных из своего языкового и мента­льного окружения, оторванных от своей исконной территории, а следовате­льно, природной среды, органическую часть которой они составляли. По­этому и решается эта задача своеобразно: особенной чертой процесса дости­жения общественной цели является то, что осушествляется оно благодаря реализации преимущественно первого условия, то есть за счет диверсифика­ции во внешний мир на основе фрагментации его; и утверждение в мировом как экономическом, так и политическом пространстве, на собственных условиях, причем под лозунгом мессианства. Это позволяет этносам, кото­рые населяют страну, чувствовать себя ассимилирующимися во внешний мир, принадлежать ему и не ощущать себя чужими во всегда чужой и «замк­нутой» инородной национальной среде.

Факторы фрагментации этой нации коренным образом отличаются от тех, что обусловили фрагментацию других социумов (как во времени, так и по пространственным признакам). Именно поэтому эта фрагментация не предопределяет острого этнического противостояния, однако одновременно обеспечение единства нации требует поиска «общего врага» и его «разоруже­ния» средством унификации. Дискретность форм проявления, присущих другим нациям (этносам, культурам), рассматривается как база противосто­яния и как преграда на пути к такой ассимиляции.

Эти процессы развиваются по тройному сценарию, когда «искусствен­но» объединенные в единую нацию этносы в зависимости от истоков и пара­метров их ментальности:

• не пытаются фрагментироваться по этническим признакам;

• пытаются фрагментироваться по этническим признакам и, стремясь к национальной самоопределенности, не стремятся покорять другие народы;

• пытаются объединяться и централизировать свои усилия по фрагмен­тации других народов с целью достижения доминирования.

Например, в Германии: народы, которые населяют эту страну, также яв­ляются фрагментируемыми и, хотя они более близки по географическим и

ментальным характеристикам, чем другие нации, они исторически стреми­лись к единству, а с другой стороны — к фрагментации и национальной ин- корпоратизации других народов, воплощая это в экономическом и полити­ческом (прямом) экспансионизме; тогда как, например, чехи, не имея гомо­генной национальной структуры, не стремились к внутренней фрагмента­ции; народы Габсбургской империи стремились (и даже делали попытки) фрагментироваться, но эти попытки в реальности не были в достаточной степени последовательными — они проявлялись в стремлении не фрагмен­тации, а подчинения, покорения (намерения фрагментации всегда отобра­жаются в определенных проектах, как это было до 1948 г. с сионизмом и не­мецким национализмом). Для «неисторических»¹ наций австро-венгерской монархии империя была либо тюрьмой, которую необходимо было разру­шить, либо, если они были включены в габсбургский проект — суррогатом ее уязвимости.

Стремление нации к фрагментации тяжело сдерживать, поскольку оно в меньшей мере, чем у индивидуумов, персонифицировано (как, например, ностальгия, хотя и ее можно использовать в политических целях, и она так­же может быть в этом понимании действенным инструментом), более абст­рагировано, объективно, принадлежит к силам саморазвития и пробивает себе дорогу независимо от существующих социальных норм. Такое стремле­ние — это общественно-ментальное явление (незасоренное, не сдерживае­мое частными проблемами), поэтому в политическом плане более легко реа­лизуемое. Политическая культура, которая базируется на таких стремлени­ях, ориентирована на глубинную этническую природу, является активной, а потому — потенциально опасной. Предотвращать эти проявления призваны специальные институции: «старое культурное наследие» может активизиро­вать эти процессы, а общественные институции — их сдерживать или напра­влять в нужное русло при условии, что в политическом контексте такая цель поставлена.

Но еще более опасным следствием стремления к укреплению единства через доминирование фрагментированной нации является ее попытка подчи­нять себе другие нации, как это происходит с американской. Эта задача, как геополитический проект, существенно облегчается именно благодаря такой фрагментированности (забегая вперед, можно сказать, что и благодаря фраг- ментированности на основе маргинализации индивидуализма тоже) — разоб­щенной нацией легче манипулировать, приписывая ей эти устремления. Особенно — если нация стремится к единству чисто декларативно, потому что доказательств объективности этого процесса в отношении американской нации нет.

Конечно, важным сдерживающим фактором поведения нации в глоба­льной среде есть также и внешний фактор — т. наз. глобальный контекст, который, как институции и культура, может оказаться критическим в этом ^[419]

понимании. Он играет свою роль и как такой, что противостоит этим попыт­кам; и как «поле битвы», где экспансивная нация наталкивается на сопротив­ление; и как «поощряющий», стимулирующий к доминированию; и как вы­полняющий «воспитательную функцию»; и как предлагающий (навязываю­щий) свои «сдерживающие институции» и культуру.

Но в условиях, когда фрагментируемые нации уже сами являются «но­сителями» этого глобального контекста, то есть принимают на себя лидер­ство в формировании мировой идеологии, как это происходит с американской нацией — он мало срабатывает. В данном случае этот глобальный контекст объективно превращается в дополнительный фактор усиления ее собствен­ной фрагментированности, ведь происходит последующая перманентная ре­структуризация нации за счет перераспределения потоков иммиграции. И, соответственно, реакция на него имеет своим истоком особенную национа­льную ментальность: с одной стороны — усиление привлекательности стра­ны именно благодаря ее доминированию, а с другой, как следствие — микса разнообразных культур и «традиционных институций», что приводит к «раз­двоению» стремления — к единству и фрагментации одновременно.

В действительности, культура и институции не так уж далеко расходят­ся: со всей определенностью можно допустить, что политическая культура является следствием и концентрированным выражением функционирова­ния институций (втом числе и религиозных). Поэтому трудно дифференци­ровать уровни влияния как институций, так и политической культуры на по­ведение общества, а следовательно, и на внешнюю или внутреннюю полити­ку страны, однако можно проследить закономерности, которые отражают это влияние.

Как это ни парадоксально, в случае со США, с их «поликультурностью», выделить эти факторы, и даже определить влияние каждого из них — упро­щенное задание: и именно потому, что общего культурного наследия для этой фрагментированной нации не существует, что отсутствуют «историчес­кие» институции, а вместо этого существуют искусственно созданные инс­титуции на основе единой, абстрактной идеи, которая предшествовала объе­ктивному протеканию этих процессов и предопределяла их русло.

Особенное значение приобретает то, что формирование нации здесь происходило преимущественно не на основе присоединения территорий, это подрывало базу классической формы стремления к фрагментации. Поэтому здесь фрагментация базируется на иных основаниях — этнической общинности, которая формируется по этническим и культурно-институцио­нальным признакам. Добровольный характер иммиграции и попытки асси­миляции этносов в США предусматривают гомогенизацию нации, но в дей­ствительности «плавильный котел» (базированный на маргинальных инди­видуализме и гедонизме) при условии свободы выбора — это всего лишь миф, который старательно поддерживается официальной пропагандой.

Для того чтобы разобраться в этом сложном и противоречивом клубке проблем, необходимо обратиться к генезису Североамериканской цивилиза­ции, к рассмотрению изначального социокультурного состояния англий­ских колонистов, основавших первые поселения на Атлантическом побере­жье, ибо, как писал А. де Токвиль, «не существует ни одного принципа, ни

одной привычки, ни одного закона — я бы даже сказал: ни одного собы­тия. — которые нельзя было бы без труда объяснить, зная начальную стадию становления этого общества»¹. К тому же, как отметил М. Лернер, «дух на­ции, как и дух отдельного человека, в большой степени складывается из вос­поминаний»^[420]. А Соединенные Штаты, при всей непродолжительности их истории, тщательно хранят память о своем прошлом, не переставая гордить­ся своими отцами-основателями и плодами их деятельности: Конституцией и самой архитектоникой Североамериканского союза.

Ментальность ранних американских колонистов, которая определялась пуританской этикой и отвоеванным правом на собственную точку зрения, принято считать базовой для американской нации. Это англосаксонская, се- веро-, западноевропейская культура, которая была модифицирована усло­виями — природой, неограниченностью территорий и социальным, этниче­ским и экономическим разнообразием населения — благодаря им она при­обретала новые черты. С завоеванием страной независимости для нее стал характерным «дух первопроходца», поскольку богатство можно было созда­вать, не отбирая его у других (не считая, конечно, захваченных у индейцев земель) при условии достаточной экспансивности и мобильности.

Это определяло новые черты и ценности американской ментальности — динамизм, являющийся, согласно М. Лернеру, сердцевиной всей амери­канской традиции^[421]; умение действовать самостоятельно и в собственных интересах; полагаться лишь на себя и самим нести ответственность за все; замкнутость на собственных проблемах; ориентированность на цель и дей­ствие; готовность рисковать; настойчивость; инициативность; опора на та­лантливость; недоверие к власти; агрессивность к чужестранцам; вера в соб­ственную исключительность и исключительность своей страны; но прежде всего — ориентация на будущее доминирование, как личное, так и в составе нации в глобальном контексте. Общепринятым является также тезис, что американское процветание построено на быстром использовании возмож­ностей, на опережении, и эти стандарты навязываются нации: не только как идеал движущей силы развития, но и как кратчайший путь к успеху.

Это именно те черты, которые, с точки зрения Й. Шумпетера, можно оценивать как позитивные, дающие «молодой американской нации» моно­полистические преимущества, и в то же время отображающие ее менталитет. Именно они, формализованные, задекларированные, отображенные в «штам­пах» как ментальность нации, трактуемые как результат действия т. наз. пла­вильного котла — положены в основу современного идеологического офор­мления цели развития американского общества.

В связи с этим возникает целый пакет вопросов, на которые нельзя по­лучить ответ, не обратившись ко всему кругу характеристик этой неоднород­ной фрагментированной нации. Очевидно, тогда будет идти речь и о приро­де двойных стандартов, применяемых этой страной к собственной нации и другим странам; экспансивности и агрессивности политики; об источнике

существующих внутренних противоречий, которым нет объяснений с пози­ции здравого рассудка, и т. п. Поэтому перечень этих черт нуждается в бес­пристрастном уточнении, которое должно внести ясность в понимание важ­ных негативных аспектов менталитета нации, что находят свой отпечаток также и в экономических институциях, таких, как меркантильность, марги­нальный монетаризм, ростовщичество.

Понятно, что приведенные «позитивные» черты используются приме­нительно к пионерам освоения Америки. Особенности их ментальности определяются двоякими факторами: с одной стороны — унаследованной ев­ропейской (а в доктринальном виде — англосакской) культурой, привнесен­ной «этикой», а с другой — данные культурные черты определялись условия­ми и образом жизни, которые отличались от европейских.

Конечно, сам процесс освоения новых территорий в классическом ва­рианте предусматривал и в известной мере способствовал формированию таких черт характера, как порядочность, взаимовыручка, стремление к ста­бильности, трудолюбие, настойчивость, инициативность, новаторство, а главное — моноактивность (линейность организации, методичность, пунк­туальность и т. п.) и коммунитаризм. С другой же стороны — агрессив­ность, экспансионизм, освобождение от тех моральных принципов, кото­рые препятствуют продвижению вперед. Эти последние черты со временем приобрели особую выразительность, но на первых этапах, пока не шла речь о необходимости расширения пределов землевладений, не пользовались спросом.

Прежде всего, «позитивные черты» формировались под воздействием цели и вытекали из характера отношений, которые складывались в общест­ве. Если на «материке» эти отношения были индивидуалистическими, а ко- ммунитарность проявлялась лишь в форме обьединительной политики си­льного государства, которое собственно и определяло параметры общества, то на освоенных землях уже индивидуализм стал «государственным явлени­ем», а отношения внутри новообразуемых общин строились на основе ком­мунитаризма. Именно эти отношения рассматриваются как основа американ­ской «добропорядочности», этика первооткрывателей считается разновид­ностью аристократизма, а сами первооткрыватели — своеобразным амери­канским «дворянством» и образцом для подражания.

Следует учитывать, что освоение новых земель осуществлялось глав­ным образом тогда, когда в европейских странах происходили восстания против аристократии, что также существенно отражалось на ментальности новой нации: во-первых, ряды колонистов пополнялись благодаря бежен­цам, которые пытались избежать притеснений со стороны аристократов, или которые эти притеснения (и несправедливость) уже испытали; во-вто­рых, потому, что аристократия (как материковая, так и местная) до обрете­ния независимости совершала бесчисленные преступления. Из-за этого в стране отсутствовали традиции классической аристократии, и даже наобо­рот: воспитывалось отвращение к ней — крайне привлекательный мораль­ный принцип, поскольку его можно было задекларировать, с одной сторо­ны, как основу равенства и свободы самовыражения, а с другой — на его базе упрощались требования к разным по уровню и ментальности слоям

населения, в последующем — этносам, тем самым как бы «сближая и урав­нивая» их.

Интеллектуализм и утонченность как качества лидера ценились намно­го меньше, чем в Европе. Вместо этого лидерство предусматривало и обязы­вало к умению добиваться поставленной цели, улучшению условий жизни, поиску кратчайших путей к процветанию, к умению исключительно для се­бя «делать деньги». А поскольку статус определялся этими личными качест­вами, которые обеспечивали непременный успех и жизнеспособность, пото­му и иерархичность, половые и возрастные признаки постепенно теряли то значение, которое они имели в Европе.

В то же время «чистота» англосакских ментальных форм, которые при­писывают себе американцы, уже с первых шагов в огромной степени «иска­жалась» другими участниками освоения северной Америки, а также и усло­виями, сопутствующими этим процессам еще задолго до того, как иммигра­ция стала массовой и микс представителей разных цивилизаций начал ока­зывать влияние на формирование американской ментальности.

В частности, французские и голландские купцы получали большие до­ходы, скупая в индейцев товары, которые представляли интерес для «мате­риковых стран». И для этого не было необходимости в создании больших поселений на американских землях, особенно ввиду того, что Америка рас­сматривалась как товарный источник доходов, тогда как процесс их получе­ния и приумножения денег связывался с Европой. Основное население этих стран — крестьянство и фермеры — крепко держалось своей земли и не на­меревалось переселяться в ее поисках за океан, поскольку оно было относи­тельно малочисленным, а основными источниками прибылей для него были торговля и ростовщичество (как необходимое условие развития торговли), поэтому спрос на землю не превышал ее предложения. Как следствие фран­цузско-голландская колонизация не стала массовой и решающей, но проде­монстрировала преимущества этих форм деятельности относительно произ­водственных и создавала инфраструктуру для их последующего процветания.

Кроме купцов, которые образовывали на новой земле свои фактории, за океан переселялись разного рода авантюристы, или «вытолкнутое» из других европейских стран из-за ограниченности земельных ресурсов и недостаточ­ности рабочих мест избыточное население. Однако оно в силу своей нацио­нальной «пестроты» и соответствующей морали не смогло стать определяю­щим носителем цивилизационных ценностей и основой для создания хозяй­ственной модели Нового мира, но все же оказало свое влияние на развитие североамери канской.

То обстоятельство, что у новых переселенцев не было средств для пере­сечения океана и формирования хозяйств на новом месте, способствовало возникновению первых акционерных компаний — организацию колониаль­ного хозяйства брали в свои руки специально созданные, как правило, куп­цами, акционерные общества: крестьяне подписывали соглашение с такой компанией, которым предусматривалась транспортировка их в колонии, предоставление необходимых средств для организации производства, вза­мен чего крестьяне в течение пяти лет должны были отработать на компанию. От акционерных компаний крестьяне (а также прежние осужденные и со­

сланные по завершении срока заключения и уплаты судейских расходов) получали свободу, деньги на развитие собственных хозяйств и землю. Акци­онерные институции и в последующем играли значительную роль в форми­ровании этой особенной формы экономических отношений, способствуя возникновению специфической разновидности коммунитаризма. На нача­льных этапах традиционный англосакский индивидуализм уступал место общинному коммунитаризму, который базировался на позитивных мораль­ных ценностях. Однако этот коммунитаризм не мог быть положен в основу идеи единства нации, и в настоящее время тоже не может играть такой роли.

Большие продуцирующие землевладельческие колонии англичан зарож­даются здесь лишь в XVII в. — из-за активизации процессов «ограждения» земель английские крестьяне начинают искать землю за океаном. Они и со­ставили основную массу английских колонистов, стали базой формирова­ния общих ментальных, культурных, хозяйственных ценностей переселен­цев, не уничтожая, однако, «параллельный мир» ростовщичества и торгов­ли, который стал для них мощной основой экономических отношений.

Другую часть переселенцев составляли пуритане — представители рели­гиозного течения, которое не признавало англиканской церкви и поэтому преследовалось в Англии. На американской земле в соответствии со своим учением они также организовывали хозяйства на коллективных началах: все полученное в процессе производства делили поровну. Однако со временем такие колонии распадались на частные хозяйства, поскольку земли было вдоволь. Это обстоятельство определило также бесперспективность аренды земли — данная форма земельных отношений не прижилась. Территория владений английского правительства была настолько большой, что оно не могло контролировать ее в достаточной степени, и это подрывало другой, внешний фактор коммунитаризма — объединительную роль государства.

Именно из-за земледельческих навыков переселенцев и достаточного земельного ресурса освоение Нового мира приобрело аграрную направ­ленность, но особенность формирования своеобразных ментальных цен­ностей заключалась в том, что они, в отличие от России, базировались не на общинном, а на индивидуалистском принципе, и формировались как фермерские, а не помещицкие хозяйства, тем самым еще в большей степе­ни усиливая тенденции к индивидуализации социально-экономических отношений.

Развитию этих тенденций с оживлением морского соединения между материком и новыми землями содействовали также и изменения в структуре переселенцев: позже их ряды стали пополняться платежеспособными имми­грантами, которые за символическую плату скупали землю у правительства. Однако поселения в этом случае образовывались опять-таки на групповых индивидуалистских (некоммунитарных) основах.

Именно благодаря этому обстоятельству разрушались зачатки коммуни­таризма, характерного для первого периода освоения земель Америки — ценности, которые он предлагал, теряли свое значение, а вместо этого инди­видуализм получал новые импульсы. Одновременно с этим разрушалась ба­за, объединяющая нацию в единое целое. Собственно, потребности в таком объединении не было — у страны не было общей цели.

Впоследствии английское правительство начало наделять правящие слои населения земельными угодьями согласно принципам, которые дейст­вовали в самой Англии, и восточный берег Северной Америки быстро был разделен на страны-графства, где правительственные функции выполняли их владельцы. Они экспортировали и насаждали традиционные англосак­ские моральные и кодифицируемые ценности, обеспечивая их укоренение на континенте. Эти ценности плохо приживались на почве нового поколе­ния — теперь уже вольнолюбивого и независимого. Новая этика «молодой нации», в значительной мере подкармливаемая духом авантюризма и амора­льными принципами бывших преступников, вступает в противоречие с пу­ританской этикой, а также кодифицируемыми социальными нормами, на­вязываемыми правительством.

Возражение вызывает целый ряд задекларированных, мифологизован- ных, таких, которые и до настоящего времени находятся в употреблении, позитивных «коренных (англосакских) качеств» «американской элиты», к которой причисляются первооткрыватели.

На самом деле ментальные особенности, отличающие американцев от англичан, четко просматриваются: прежде всего — это разные горизонты мышления, где такие понятия, как утонченность и сдержанность «невиди­мы» для многих американцев, а «жесткий разговор» (наследство ковбоев и гангстеров), «штампы», заидеологизованность или определенный набор преувеличений (с целью упростить и сделать мыслительный образ более чет­ким), в определенной мере хвастовство и плебейское высокомерие лишены того смысла для англичан, который они имеют для американцев. Хотя, каза­лось бы, эти народы объединяет пуританская этика.

Конфронтации на базе ограниченной территории или конфликта инте­ресов не существовало до тех пор, пока колонии переселенцев занимали относительно небольшие территории. Коренное население (индейцы) не противостояло колонистам, наоборот, вступало с ними в меновые отноше­ния. Однако с ростом численности вновь прибывших оно вытеснялось в центральные районы, отдавая за бесценок права собственности. В последу­ющем оно начало оказывать сопротивление, которое переросло в войну за территории, которая велась на полное истребление коренного населения. Это очень четко освещает отдельные параметры ментальности, которая уже у колонистов к тому времени сформировалась.

Североамериканские колонии: социально-религиозные основания их республиканско- демократических учреждений и победа в борьбе за независимость

В 1607 г. Англия высадила своих первых поселенцев в составе 120 колонистов на Атлантическом побережье Североамериканского конти­нента. Поселение назвали Вирджинией, что означает «неосвоенные, пусту­ющие земли». В ноябре 1620 г. на северо-восток (штат Массачусетс) прибыла вторая партия переселенцев-пилигримов. Земли северо-востока континента

были объявлены собственностью британской короны. Постепенно Северная Америка становилась зоной распространения англосакской культуры и мен­талитета. С этого момента начался сложный процесс становления американ­ской государственности, нации и культуры. По мере адаптации европейско­го населения к местным условиям шло формирование нового национально­го образования, отличного от народов Европы.

На протяжении XVII—XVIII вв. Англия соперничала сначала с Нидерлан­дами, а потом с Францией за господство в Северной Америке. В 1609 г. на тер­ритории между Вирджинией и Массачусетсом поселились голландцы. В 1613 г. они основали поселение, названное Новыми Нидерландами. На рас­положенном по речке Гудзон небольшом острове Манхеттен, купленном у индейцев-ирокезов за символическую цену, в 1626 г. они основали город Но­вый Амстердам. В 1607 г. Франция основала поселение Квебек (Новая Фран­ция). Потом французы продвинулись дальше за озеро Мичиган к рекам Мис­сури и Миссисипи, основав в низовьях последней колонию Луизиана.

Между этими тремя государствами, а также владевшей Центральной Америкой и побережьем Мексиканского залива с Флоридой Испанией, шла неутихающая борьба за передел территорий, в ходе которой все более ощу­тимых успехов добивалась Англия. С 1664 г., после поражения в войне с Ан­глией, Нидерланды начали терять свои колонии. В 1674 г. к англичанам око­нчательно перешел Новый Амстердам, переименованный затем в Нью- Йорк, в результате чего под властью британской короны оказалась сплош­ная полоса североамериканского побережья между французским Квебеком и испанской Флоридой, от Массачусетса до Джорджии, основанной англий­скими переселенцами в 1733 г.

Английская колонизация существенным образом отличалась от француз­ской, испанской и голландской. Сперва, при двух первых Стюартах, Якове 1 и Карле 1, основу переселенцев составляли религиозные диссиденты — пу­ритане (британская ветвь кальвинистов). При этом процесс обезземелива­ния крестьян, начавшийся еще в XVI в., интенсифицировался после буржуаз­ной революции 40-х гг. XVII в. Социально-экономическая дифференциа­ция, бывшая следствием ускоренного развития капиталистических отноше­ний, увеличила число бедных, безземельных и безработных. Это вызвало массовый отток англичан, а затем шотландцев и ирландцев в североамери­канские колонии.

Численность голландцев на восточном побережье Северной Америки была незначительной вследствие торгового характера колониальной поли­тики Нидерландов. Население Квебека увеличивалось также медленно из-за сохранения во Франции при последних Бурбонах сильных пережитков фео­дальных отношений, препятствовавших крестьянам переселяться за океан. Ограниченный характер в XVII—XVIII вв., в отличие от предыдущего столе­тия, носило и переселение испанцев во Флориду и Мексику (в состав кото­рой входили Техас и весь нынешний юго-запад США с Калифорнией). Гос­подство метрополии здесь укреплялось с помощью смешанных браков коло­нистов с индейским населением.

Немногочисленность европейских переселенцев в голландских и фран­цузских колониях при все нароставшем их притоке с Британских островов

стало одной из главных причин побед Англии над своими соперниками. Другой была аграрная природа британской колонизации, при ориентации голландцев и французов прежде всего на торговлю с местным населением. Третьей — сила английского флота, установившего доминирование в Север­ной Атлантике уже во второй половине XVII в. в ходе трех войн с Нидерлан­дами и обеспечившего захват Лондоном французских владений по реке Св. Лаврентия в начале 60-х гг. XVIII в.

А. де Токвиль, считающийся в англосаксонских странах одним из круп­нейших политических мыслителей¹, на классическое исследование которого с полным правом можно опираться при анализе устройства США первых де­сятилетий их существования, подчеркивает, что к началу колонизации Севе­рной Америки общинное (коммунальное) устройство, прообраз демократи­ческого устройства, прочно вошло в обычаи жителей Альбиона. Местное са­моуправление «занимало уже прочное место в английских законах и нравах, а английские эмигранты не только считали его необходимым, но и видели в нем благо, ценность которого они хорошо знали». Они «с самого начала бы­ли разделены на множество небольших обществ, существовавших раздельно и не имевших единого центра. Каждое из них было вынуждено самостояте­льно заниматься своими делами, поскольку не существовало никакой центральной власти, обязанной и способной заботиться о них»^[422][423].

Поэтому основывавшиеся британцами в Новом свете колонии если и не являли собой пример развитой демократии, то по крайней мере имели ее за­чатки. Они, «казалось, были созданы для того, чтобы явить собой пример торжества свободы, но не аристократической свободы их матери-родины, а буржуазно-демократической свободы, полного воплощения которой еще не встречалось в истории человечества». Однако, продолжает цитируемый ав­тор, «ни единого благородного помысла, ни одной возвышенной цели не ле­жало в основе создаваемых ими поселений»^[424] и сразу же после возникнове­ния первой английской колонии в Северной Америке, Виргинии, там было введено рабство.

Уже в первой половине XVII в. были заложены основания дальнейшего, вплоть до окончания Гражданской войны 1861—1864 гг., расхождения путей развития Севера и Юга. Если в южных колониях основой производства ста­ло плантационное рабовладельческое землевладение, то в северных штатах, известных как Новая Англия, изначально возникла иная социальная систе­ма, органически связанная с религиозным духом первопоселенцев-пуритан. Его носителям были свойственны чувство порядка и прочная религиозно мотивированная нравственность, а также относительно высокая образован­ность.

В то время, пишет А. де Токвиль, как другие колонии были основаны безродными авантюристами, пилигримы на своей родине принадлежали к достаточно обеспеченной категории людей. Они переселялись в Новый свет вовсе не с целью улучшения своего материального положения, но во имя

утверждения своей религиозно-социальной идеи. Терпя преследования со стороны властей и отвергая распушенные, с их точки зрения, нравы Европы, пуритане искали «для себя такую дикую отдаленную землю, где можно было бы жить сообразно собственным принципам и свободно молиться Богу»¹. Подобные черты в духе и образе жизни первопоселенцев Новой Англии от­мечает и М. Лернер. Британцы явились в Новый свет под знаменем высоких моральных принципов, религиозной свободы и всевластия закона, усмотрев здесь идеальное место для реализации своих идей о религиозно-нравствен­ной жизни, свободе и преуспевании^[425][426].

Важно не упускать из виду британские корни Североамериканской суб­цивилизации. В XVII—XVIII вв. англичане, исповедовавшие в большинстве своем протестантизм, считавший человека существом низменным, но ориен­тировавший его на упорный производительный труд, оказались на Восточ­ном побережье Северной Америки в большинстве. Они сыграли решающую роль в эпоху бурного роста колоний и начальной истории республики в тот момент, когда закладывались основы американских государственных инсти­тутов и национального мировосприятия.

В результате основой языка складывавшейся североамериканской на­ции стал английский, а американские законы выросли из традиционного английского права. «Фундаментальные американские государственные инс­титуты и политические идеи, включая представительное правительство, ограниченные права государства, право на протест, традиционное уважение к гражданским свободам и неколебимый индивидуализм, — все это в основ­ном было привнесено из Англии и стало органической частью американско­го сознания... В своем техническом развитии Америка заимствовала прин­ципы и методы у британской промышленной революции до тех пор, пока американцы не превзошли своих учителей. Американцы без колебаний пе­реняли у англичан пиетет перед силой договора и перед частной собственно­стью. Плюрализм протестантских религиозных сект в Америке, их уважение к индивидуальному пониманию Библии и к свободе веры также вдохновля­лись британской традицией. То же можно сказать о структуре мелких горо­дков, о сложном устройстве местного самоуправления, о частных школах, о коледжах, обычаях благотворительности, о густой сети добровольных ассо­циаций, корпораций и профсоюзов. Письменная культура пришла в основ­ном из Англии. Это же можно сказать и о печати... Вплоть до конца XIX века, когда набрало силу немецкое влияние, американские ученые под­держивали контакты почти исключительно с британскими коллегами... В живописи, скульптуре, архитектуре британское влияние оставалось преоб­ладающим до тех пор, пока на рубеже XX века не начали ощущаться фран­цузские веяния»^[427].

Среди источников британского влияния на североамериканские коло­нии и Соединенные Штаты исследователи особо выделяют пуританство. Пуританизм, будучи религиозным течением, в то же время нес политичес­

кий дух гражданского равноправия, самоорганизации и общинного самоуп­равления, категорически отвергавший сословное неравенство. Основывая уже первые колонии на Атлантическом побережье Северной Америки, пере­селенцы, будучи равными в социальном и весьма близкими в имуществен­ном отношении, утверждали в них принципы, частично унаследованные от староанглийских обычаев, но с новой силой развитые и законодательно за­крепленные за океаном: участие народа в общественных делах, свободное голосование по вопросу о налогах, ответственности представителей власти перед народом, личная свобода и суд присяжных.

Прямым голосованием община выбирала всех должностных лиц, регу­лярно отчитывавшихся перед ней о своей деятельности. Если в Европе по­литическая жизнь большинства стран начиналась на верху официальной пи­рамиды и затем постепенно, да и то не в полной мере, охватывала все ячейки общества, то в Америке, «напротив, община была образована раньше, чем округ; округ появился прежде штата, а штат прежде, чем вся конфедерация... Внутри общины кипела истинная и активная политическая жизнь, вполне демократическая и республиканская по своей сути. Колонии пока еще про­должали признавать верховную власть метрополии, штаты по-прежнему управлялись по законам монархии, однако республика уже полнокровно раз­вивалась в рамках общины»¹.

Резюмируя свои наблюдения, А. де Токвиль подчеркивает, что «англо­саксонская цивилизация» является результатом действия двух совершенно различных начал, которые часто находятся в противоборстве друг с другом, «но которые в Америке удалось каким-то образом соединить одно с другим и даже превосходно сочетать. Речь идет о приверженности религии и о духе свободы»^[428][429]. Если в основывающейся на строгих религиозных принципах нравственной сфере все упорядочено, согласовано, предусмотрено и реше­но, то в мире политики все находится в постоянном движении, все оспари­вается; «в одном — пассивное, хотя и добровольное подчинение, в другом — независимость... и горячее отрицание любого авторитета»^[430].

«Именно религия, — подчеркивает французский мыслитель, — дала жизнь английским колониям на американской земле». В нее, при всем оби­лии протестантских сект, верили не рассуждая. Она пронизала «все нацио­нальные обычаи, став неотделимой частью патриотических чувств». Однако, продолжает он, «сама религия господствует здесь не столько как учение о бо­жественном откровении, сколько как проявление общественного мнения»^[431].

Подобные, хотя и выраженные в иной системе понятий, идеи развивает и современный американский ученый А. М. Шлезингер. Он подчеркивает, что с момента возникновения первых колоний в Новой Англии тесно взаи­мосвязанные традиционализм и контртрадиционализм ведут между собой непрерывную борьбу. При этом истоки обеих этих тем «лежат в нравствен­

ных установках кальвинизма»¹, пропитанного убежденностью в коренной порочности человека и, в то же время, верой не только в божественную пред- решеность истории, но и в то, что Бог изначально разделил людей на избран­ных, которым уготовано спасение, и всех остальных, людей второго сорта.

Естественно, пуритане-переселенцы верили в свою богоизбранность и особую, возложенную на них свыше миссию. Эта убежденность перешла от них в ментальные основания североамериканской нации. Выражая этот мес­сианский дух, уже в середине ХІХ в. писал юный Г. Мелвилл: «Мы, амери­канцы, особые, избранные люди, мы — Израиль нашего времени; мы несем ковчег свободы миру. Бог предопределил, а человечество ожидает, что мы совершим нечто великое; и это великое мы ощущаем в наших душах. Оста­льные нации должны вскоре остаться позади нас...»^[432][433].

В пуританской, основанной на принципах социального равенства и демократизма Новой Англии «никогда не чувствовалось ни малейшего влия­ния аристократии», даже при том, что народ здесь привык почитать некото­рых знаменитостей, приобретших над ним определенную власть, «как сим­волы просвещения и добродетели»^[434]. В противоположность этому в южных штатах утвердилась власть богатых землевладельцев, использовавших на своих обширных плантациях труд негров-рабов. Они образовали высшее со­словие, представители которого, впрочем, в отличие от европейской аристо­кратии, по своим вкусам и привычкам мало отличались от основной массы населения. «Именно этот класс и возглавил на Юге восстание: Американ­ская революция обязана ему самыми великими людьми»^[435], такими, в частно­сти, как Дж. Вашингтон и Т. Джефферсон.

Такое состояние дел, а главное — ментальность, утвердилось в англо- американских колониях, прежде всего в Новой Англии, к середине XVIII в., в 1756 г., когда в Европе и началась Семилетняя война, проявившаяся в Се­верной Америке в ожесточенной борьбе англичан и французов за террито­рии. В ходе этой войны как британская, так и французская стороны активно использовали силы индейцев. Индейцы-алгонкини стали на сторону фран­цузов, а ирокезы — англичан. По Парижскому мирному договору 1763 г. Франция лишилась Канады. В то же время Англия отторгнула Флориду у Испании, которая была союзницей Франции.

После Семилетней войны стремительно начинает наростать конфликт между Великобританией и ее владениями в Северной Америке. Английское правительство облагало североамериканских колонистов налогами и конт­ролировало их торговлю. Тем не менее, капиталистические отношения в их среде интенсивно развивались. Именно здесь во второй половине XVIII в., еще до того, как Америку затронул промышленный переворот, реализовался «дух капитализма», основанный на непререкаемых постулатах трудовой про­тестантской этики.

Как отмечает М. Вебер в своем знаменитом исследовании «Протестант­ская этика и дух капитализма», в Новой Англии, где преобладали ориенти- ровавшаися на пуританскую доктрину мелкая буржуазия, ремесленники и фермеры, капиталистический дух присутствовал еще до начала какого бы то ни было ощутимого капиталистического развития. При этом в соседних ко­лониях, из которых впоследствии образовались южные штаты с их крупны­ми, ориентированными на внешний рынок рабовладельческими плантация­ми, капиталистический дух был куда менее развит¹.

Рост промышленного производства на северо-востоке, усиление рабо­владельческого плантационного хозяйства на юге, стремление фермеров продвигаться на запад, с одной стороны, и политика ограничения произ­водства и торговли путем увеличения налогообложения со стороны брита­нской власти и запрет ею (1763 г.) занимать индейские земли западнее Ал­леганских гор — с другой, вступали в открытое противоречие. По мере его обострения жители колоний-штатов все более осознавали себя американ­цами со своими собственными интересами, отличными от интересов мет­рополии.

Разрозненные волнения, иногда перероставшие в вооруженные столк­новения между колонистами и колониальной администрацией, начались уже в 1767 г. В 1774 г. в Филадельфии собрался I Континентальный конгресс представителей колоний, выдвинувший ряд требований к метрополии (сво­бодный доступ к западным землям, уравнение в политических правах жите­лей колонии и метрополии, свобода торговли и пр.), однако они были про­игнорированы. Ответом стал бойкот английских товаров и стихийное фор­мирование зимой 1774—1775 гг. первых вооруженных отрядов колонистов. В апреле 1775 г. произошли первые бои (у Конкорда и Лансингтона), а 10 мая открылся II Континентальный конгресс, на котором всем штатам бы­ло предложено создать взамен колониальных властей собственные выбор­ные правительства и организовать регулярные вооруженные силы, главно­командующим над которыми стал Дж. Вашингтон.

4 июля 1776 г. конгресс в Филадельфии принял составленную Т. Джеф­ферсоном Декларацию независимости 13-ти восставших североамериканских штатов-колоний (Нью-Хемпшир, Массачусетс, Род-Айленд, Коннектикут, Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания, Делавэр, Мэриленд, Виргиния, Се­верная Каролина, Южная Каролина и Джорджия). Она была первым в исто­рии государственно-правовым документом, провозглашавшим суверенитет народа. В ней, в частности, говорилось: «Мы считаем самоочевидными ис­тинами то, что все люди сотворены равными, что Создатель наделил их определенными неотъемлимыми правами, и в том числе правом на жизнь, свободу и стремлением к счастью; что для обеспечения этих прав среди лю­дей учреждаются правительства, получающие законные полномочия с сог­ласия управляемых; что когда какая-либо форма правления грозит этим це­лям гибелью, народ вправе изменить или упразднить ее и учредить новое правительство, основывая его на таких принципах и организуя его полномо-

чия в такой форме, какие покажутся народу наиболее пригодными для обес­печения его безопасности и счастья»¹.

Штаты представляли собой отдельные государства (английское слово state (штат) и означает государство), которые во время борьбы за независи­мость объединились в единое государство — конфедерацию Соединенных Штатов Америки. Все они имели подобные, преимущественно протестантско­го корня, религиозные представления, язык, обычаи и нравы, самостоятель­ные, но весьма подобные законодательства и выборные органы власти, деле­гируя общие вопросы федеральному правительству во главе с президентом и Конгрессу как общенациональному законодательному органу. Война за еди­ные цели и идеалы сплотила их, но не нарушила принципов внутреннего су­веренитета. Первая, принятая конгрессом в 1777 г. и ратифицированная штатами в 1780 г., конституция сохраняла суверенитет штатов в важнейших вопросах их внутреннего устройства, в том числе и относительно рабства.

Новая, более продуманная конституция, принятая в 1789 г. законодате­льной ассамблеей под председательством Дж. Вашингтона, мало отличалась от первой. В ней сначала со всей тщательностью были определены полномочия федерального правительства, а затем было заявлено, что все те полномочия, которые не вошли в этот перечень, передаются в компетенцию правительств штатов^[436][437]. К исключительным правам центрального правительства относи­лись право заключать мир и объявлять войну, заключать торговые соглаше­ния, формировать армию, создавать и содержать военно-морской флот, а так­же право взимать федеральные налоги, чеканить монету, регулировать ее ценность и ценность иностранных валют, создавать почтовые службы, про­кладывать основные пути сообщения, связующие различные территории страны (Конституция США, разделы VIII, IX, X). Все остальное, в том числе выборное формирование всех уровней (общинного, окружного и штата в це­лом) и ветвей власти, оставалось в компетенции граждан отдельных штатов.

Провозглашение национальной независимости и непризнания ее мет­рополией означало объявление войны Великобритании. Война против анг­личан началась как партизанская. Лишь единицы колонистов, в частности Дж. Вашингтон, были кадровыми офицерами британской армии. Но амери­канская армия была сформирована за короткий срок с помощью военных инструкторов из Пруссии, во главе с бароном Ф. Штейбеном, а также при участии многих видных французов, в частности маркиза М. Ж. Лафайета и А. Сен-Симона, поляков, среди которых примечательна фигура Т. Кос- тюшко. Одновременно был создан и военно-морской флот США, который активно препятствовал прибытию британских кораблей и помогал сухопут­ной армии.

Этнический состав американской армии, как и жителей колоний в це­лом, был весьма разношерстным. Большей частью это были колонисты анг­лийского, шотландского и ирландского происхождения. К ним присоедини­лись потомки голландских и шведских переселенцев, которые остались в Америке после присоединения нидерландских территорий к английским

владениям, а также немецкие и французские переселенцы. Были созданы даже негритянские военные формирования, что способствовало тому, что после победы в северных штатах (Новая Англия), где численность невольни­ков была незначительной, началась постепенная отмена рабства.

Американские войска под командованием Дж. Вашингтона применяли индейские методы боя (т. наз. рассыпная тактика), что с того времени стало национальной особенностью ведения военных действий американской ар­мией. Однако индейцы в своей массе были на стороне англичан, гарантиро­вавших им владение территориями западнее Аллеганских гор. После победы колонистов их опасения подтвердились: по ордонансу 1787 г. земли до Мис­сисипи, ставшей согласно Версальскому договору 1783 г. западной границей США, были экспроприированы у индейцев в государственную собствен­ность, после чего началось их беспрепятственное освоение переселенцами с Атлантического побережья. Купля-продажа земель для фермеров, скватте­ров и других собственников за пределами 13-ти штатов поошрялась федера­льным правительством.

После первых успехов, в частности занятия Бостона в марте 1776 г., во­енное счастье перешло на сторону англичан, которые в августе того же года разбили Дж. Вашингтона при Бруклине и вступили в Нью-Йорк. Реваншем стала победа Дж. Вашингтона в январе 1777 г. у Принстона, но в целом по­ложение повстанческих сил было тяжелым и в сентябре того же года они сдали первую столицу США — Филадельфию.

Вместе е тем, из Европы, в частности через крупного польского банкира Хаема Соломона, поступала существенная финансовая поддержка. Фран­ция, с которой благодаря усилиям направленного в Париж Б. Франклина в 1778 г. был заключен военный союз, снабжала повстанцев оружием и день­гами, а в 1778, 1780 и 1781 гг. направляла им на помощь свой флот. В 1779 г. в войну с Великобританией вступила Испания. Дипломатов североамерика­нских колоний гостеприимно встречали Нидерланды, Пруссия, Австрия и Россия, отстаивавшие право на свободу торговли нейтральных государств с восставшими штатами и, тем самым, вступая в конфронтацию с Великобри­танией. Все это, но прежде всего мужественная борьба овладевавших навы­ками военного дела повстанцев, в 1778 г. привело к победе армии США на севере, в Новой Англии, а затем и на юге. В октябре 1781 г. блокированные армией Дж. Вашингтона с суши и французским флотом с моря остатки анг­лийской армии капитулировали в Йорктауне.

По Версальскому мирному договору 1783 г. Великобритания признала независимость США. Значительная часть британских военнопленных, а та­кже лиц из числа немецких и франко-канадских наемников после оконча­ния войны осталась в США. Уцелевшие ирокезы, союзники англичан, бежа­ли в Канаду, которая оставалась владением Великобритании. В Канаду пере­бирались и лоялисты — консервативно настроенные приверженцы англи­чан. По этому же договору Великобритания, утратившая свое прежнее влия­ние в Северной Америке, несмотря на сохранение владений в Канаде, полу­чила ряд островов Вест-Индии (Ямайка, Гренада, Доминика и т. д.) и Юж­ной Америки (Британская Гвиана), но возвратила Флориду Испании, а та, в свою очередь, вернула Франции Луизиану.

В 1783 г. США и Великобритания заключили мирный договор, соответ­ственно которому британское правительство признало независимость Аме­рики. Тем не менее, британские войска не спешили эвакуироваться, всеми силами препятствуя торговле американцев с Вест-Индией и другими коло­ниями. В 1793 г., после победы французской революции 1789 г., началась война между Великобританией и Францией. США заняли нейтральную по­зицию. Каждая из противоборствующих сторон считала, что США изменя­ют мирным договорам 1778 г. (с Францией) и 1783 г. (с Великобританией). Американские торговые судна обыскивались на Атлантике как британски­ми, так и французскими патрулями. Американцы теснили французские тор­гово-экономические позиции на североамериканском континенте, что было причиной недовольства Франции, чьи позиции в Новом свете были подо­рваны после потери Гаити. В 1803 г. Наполеон продал Луизиану Соединен­ным Штатам, в результате чего их территория увеличилась вдвое. Это, кроме всего прочего, открывало американцам путь на запад и в 1804—1807 гг. ими была проведена экспедиция к берегам Тихого океана. В это время отноше­ния США с Великобританией и Францией оставались напряженными, глав­ным образом ввиду проводимой американским правительством политики торгового протекционизма. Однако политическим прорывом стало установ­ление дипломатических отношений с Россией в 1808 г.

В 1810—1813 гг. американские плантаторы с помощью солдат регуляр­ной армии захватили западную часть испанской Флориды, а в 1818 г. этот полуостров был присоединен к США. Испанцы фактически без боя покида­ли свои позиции, поскольку их куда более беспокоили латиноамериканские колонии, в которых разворачивалась борьба за независимость. Параллельно Великобритания укрепляла свои канадские владения, опасаясь продвиже­ния влияния США на север.

Развитие США на начальных этапах их истории прочно базировалось на принципах демократии, верховенства закона и федеративности. А. де Ток­виль полагал, что устойчивость республиканско-демократического строя в этой стране определяется тремя главными обстоятельствами: федеральной структурой, «благодаря которой Союз обладает силой крупной республики и долговечностью малой»; существованием «общинных учреждений, которые, с одной стороны, умеряют деспотизм большинства, а с другой — прививают народу вкус к свободе и учат его жить в условиях свободы; судебная власть, способствующая исправлению ошибок, допускаемых большинством в ходе реализации его демократических прав».

Философские основания североамериканской демократии были разра­ботаны Т. Джефферсоном. Он считал, что равноправие и суверенитет во внутренних делах составляющих союз штатов служат гарантией свободы граждан: «Правительства штатов — бастионы нашей свободы». Но тот же Т. Джефферсон законодательно провел принцип, согласно которому субъек­ты федерации должны делегировать общие полномочия и решение важных для Союза в целом проблем федеральному правительству.

¹Токвиль А. де. Указ. соч. — С. 220.

Опасаясь президентского деспотизма, Т. Джефферсон и другие отцы- основатели юридически сделали все возможное, чтобы избранный народом глава федеральной исполнительной власти, как и правительства штатов, их федеральные судебные органы были подконтрольными обществу. Для того чтобы создать честное и независимое правосудие, Т. Джефферсон рекоме­ндовал самому народу избрание судей с присяжными заседателями и осу­ществление контроля над ними, так как судейская узурпация обернется деспотизмом.

Этой устойчивости способствовал и специфически американский тип христи­анства. Основная часть англоязычной Америки была заселена людьми, вышед­шими из-под власти Папы, которые ни за кем не признавали права на религио­зное верховенство. Поэтому они принесли в Новый свет христианство, кото­рое, по мнению цитируемого французского мыслителя, можно определить как демократическое и республиканское, определяющее то обстоятельство, что в США политика и религия находятся в согласии. Этот дух проник и в североа­мериканский католицизм, принесенный ирландцами.

«Таким образом, — резюмирует А. де Токвиль, — можно сказать, что в Сое­диненных Штатах ни одно религиозное учреждение не занимает враждебной позиции по отношению к демократическим и республиканским учреждени­ям. Духовенство всех церквей придерживается по этому поводу одного мне­ния, убеждения не противоречат законам, в умах царит согласие»¹. Более то­го, «если закон позволяет американскому народу делать все, что ему заблаго­рассудится, то религия ставит заслон многим его замыслам и дерзаниям. Поэтому религию, которая в Соединенных Штатах никогда не вмешивается непосредственно в управление обществом, следует считать первым полити­ческим институтом этой страны»^[438][439].

Отмеченное положение дел имеет глубокие исторические основания, поскольку «Основатели Новой Англии были ревностными сектантами и од­новременно восторженными новаторами. С одной стороны, их сдерживали оковы определенных религиозных верований, а с другой — они были совер­шенно свободны от каких-либо политических предрассудков»^[440]. И далее: в США «религия видит в гражданской свободе благородное выражение чело­веческих способностей, а в политическом мире — поле деятельности, предо­ставленное человеческому разуму Создателем», тогда как свобода «видит в религии свою союзницу в борьбе и в победах, колыбель своего собственного детства, божественный источник своих прав»^[441].

Нарисованная картина разительно отличалась от ситуации в Европе, в частности в современной А. де Токвилю Франции первой половины XIX в., где «религиозность и свободолюбие всегда отделяются друг от друга»^[442]. Хрис­тианство Старого света позволило втянуть себя в тесный союз с земными вла­стителями и потому, когда их власть начала рушиться, оно «оказалось как

бы погребенным под их обломками». «Европейские атеисты рассматривают верующих скорее как политических врагов, нежели как религиозных проти­вников. Религия ненавистна им в значительно большей степени как мирово­ззрение партии, нежели как неправедная вера. Священника они отвергают скорее не как представителя Бога, а как сторонника власти»¹. Кардинальное отличие от такого состояния объясняется французским мыслителем тем, что в США изначально и строго, на конституционном уровне, церковь полнос­тью отделена от государства и все конфессии находятся в равном положении.

Особое значение для объяснения специфического общественного уст­ройства Соединенных Штатов А. де Токвиль придает специфическим нра­вам англо-американцев, во многом связанных с обычаями старой Англии. Он убедительно показывает, что прежде всего благодаря нравам, а не благоприят­ным природным условиям или даже способствующему их процветанию зако­нодательству и политической организации, жители США, в отличие, ска­жем, от латиноамериканцев (обитающих в не менее одаренных природными богатствами регионах и часто имеющих не худшую, чем в Северной Амери­ке, законодательную базу), способны жить и процветать в условиях демокра­тии. По его убеждению, географическое положение менее важно, чем зако­ны, а законы менее существенны, чем нравы^[443][444].

Нравы, включающие модифицированные традиции первопоселенцев, практический опыт, привычки и мировоззрение, имеют для жизни общества первостепенное значение. Это положение французский мыслитель убедите­льно демонстрирует, сопоставляя положение дел в США и Латинской Аме­рике, прежде всего — в Мексике, которая, находясь в столь же благоприят­ных природных условиях, что и англоамериканские Штаты, заимствовала принципы их политического устройства, однако не смогла утвердить у себя демократию. Мексиканцы, задекларировав в своей конституции 1824 г. принципы федеративного устройства своих северных соседей, практически полностью скопировали его. «Однако перенеся к себе букву закона, они не сумели одновременно перенести и тот дух, который оживлял ее», в результа­те чего их страна «постоянно переходит от анархии к военному деспотизму и от военного деспотизма к анархии»^[445].

Североамериканское законодательство, подчеркивает французский ин­теллектуал, прекрасно отражает дух народа, которым оно призвано управ­лять. Природные условия латиноамериканских государств не менее хороши, чем в США, однако их нравы и законы не соответствуют друг другу, из чего вытекает бедственное положение большинства их населения. Ибо «до тех пор пока законы не опираются на нравы, они ненадежны, поскольку нра­вы — это единственная долговечная и крепкая сила, которой обладает ка­кой-либо народ»^[446].

Иначе данное наблюдение можно было бы сформулировать следующим образом: в англоамериканских колониях и США неформальные, но глубоко

укорененные в дух народа, прочно базирующиеся на его фундаментальных идейно-ценностно-мотивационных основаниях, институции породили ин­ституции формальные, политико-правовые, законодательно оформившие их суть. Поэтому в Северной Америке не наблюдалось противоречий между институциями формальными и неформальными: первые были естественным продолжением вторых.

В противоположность этому добившиеся в начале XIX в. независимости от Испании и Португалии латиномериканские государства с их к тому вре­мени уже устоявшимися ментальностью, нравами и обычаями при констру­ировании своего политико-правового устройства исходили не из последних, а пытались на собственную почву перенести не отвечающие ее природе принципы североамериканской демократии. Успех не сопутствовал этому эксперименту, поскольку неформальные, базирующиеся на латиноамерика­нских нравах, институции вступили с формальными, заимствованными изв­не, в непримиримое противоречие, в котором пребывают с ними до сегодня­шнего дня. Подобное явление, причем четырежды (с переходом под власть Польши, России и большевиков, а также после обретения независимости), имело место в Украине; трижды (в Петровские времена, во время установле­ния власти коммунистов и при Б. Ельцине) наблюдалось и в России и т. д.

Менталитет, экономика и общество североамериканцев в первой половине XIX в.

Обстоятельства возникновения англоамериканских колоний на Атлан­тическом побережье Северной Америки и религиозно-ценностный строй сознания их основателей, характер и нравы людей, переселявшихся из Евро­пы, принятые в колониях, а затем на федеральном уровне законы, богатей­шие, до того практически не освоенные местными жителями природные ре­сурсы страны, непрекращающиеся конфликты с индейскими племенами, пытавшимися противостоять экспансии колонистов и авантюристов (часто с криминальным прошлым) — это и многое другое определило особенности североамериканской ментальности, весьма, а кое в чем и принципиально отличной от европейской.

Обретенная независимость, отмечает А. М. Шлезингер, придала новый статус концепции Америки как «избранной нации» или «нации-искупитель- ницы», которой Всевышний доверил задачу нести свой свет свободы погряз­шему в грехах миру. От идеи спасения у себя в стране был один лишь корот­кий шаг к идее спасения мира, в том числе и насильственными методами, из чего логически вытекала выдвинутая А. Блэкберном идея «империализма правого дела», и восприятие Америки «в качестве предназначенных человече­ству судьи, присяжных заседателей и исполнителя приговора в одном лице»¹.

Утверждение в сознании большинства североамериканцев идеи о себе как о избранной нации, нации-спасительницы, ставшей со временем почти официальной верой, происходило в течение всей истории США. Оно имело прочные основания в задавшем вектор североамериканской ментальности ^[447]

кальвинизме, однако со временем приобретало более светский характер и поддерживалось как убежденностью в преимуществах республиканско-де­мократического строя, так и стремительным ростом экономики и общего благосостояния населения.

Выше уже шла речь о том, что одной из важнейших предпосылок севе­роамериканской ментальности, особенно в Новой Англии, являются ее протестантские, прежде всего пуританские основания, а также связанный с ними изначальный демократизм общин первопоселенцев. Теперь следует специально остановиться на рассмотрении раннего, как его в 30-х гг. XIX в. зафиксировал А. де Токвиль, состояния североамериканской демок­ратии и связанных с ней основополагающих черт индивидуального и обще­ственного сознания граждан США первых десятилетий существования это­го государства.

Основой демократии в США изначально выступали «безраздельная власть большинства»¹ и равенство при высоко ценившейся индивидуальной предприимчивости и глубокой правовой культуре. «Мысль о том, что боль­шинство имеет право управлять обществом в силу своей мудрости была при­несена в Соединенные Штаты первыми жителями этой страны... проникла в народные нравы и проявляется в мельчайших привычках»^[448][449].

Моральная сила большинства основывается на разделяемом всеми в США принципе, согласно которому интересы большинства должны преоб­ладать над интересами небольших групп людей. Все группы населения гото­вы признать власть большинства, поскольку каждая из них надеется когда- либо воспользоваться им в своих интересах. Поэтому большинство в Соеди­ненных Штатах оказывает решающее воздействие как на дела, так и на мыс­ли людей. Когда оно выступает за что-либо, «никакая сила не в состоянии не только остановить его, но и замедлить его движение и дать ему возмож­ность услышать тех, кого оно походя уничтожает»^[450].

К кому, риторически вопрошает французский интеллектуал, «может обратиться в Соединенных Штатах человек или группа людей, ставших же­ртвами несправедливости? К общественному мнению? Но оно отражает убеждения большинства. К законодательному корпусу? Но он представляет большинство и слепо ему повинуется. К исполнительной власти? Но она назначается большинством и является пассивным инструментом в его ру­ках. К силам порядка? Но сила порядка — это не что иное, как вооружен­ное большинство. К суду присяжных? Но суд присяжных — это большин­ство, обладающее правом выносить приговоры. Даже судьи в некоторых штатах избираются большинством. Таким образом, как бы несправедливо или неразумно с вами ни поступили, у вас есть только одна возможность — подчиниться»^[451].

Попутно заметим, что при таком положении дел для установления неко­ей группой своей власти над американским обществом необходимо было на­

учиться манипулировать общественным мнением, исподволь навязывать большинству определенные мысли и убеждения, представляющиеся ему как органически его собственные. Для этого нужны были крупные средства и соответствующие пиар-технологии. То и другое в органической взаимосвязи развилось в США до невиданных в мировом масштабе размеров в течение XX в. и определяет политическую жизнь страны и ее поведение на междуна­родной арене сегодня.

Но вернемся к состоянию североамериканского общества второй четве­рти XIX в., когда в этой стране крупных состояний (если не считать планта­торских владений) и отработанных технологий манипуляции общественным мнением еще практически не было. Негативные явления всесилия власти большинства, приводящего как к деспотизму законодателей, так и к произ­волу государственных служащих, были заметны уже тогда. В первую очередь они проявлялись в унификации, стандартизации мышления, невиданном в монархической Европе.

Монархи, констатирует А. де Токвиль, даже обладая неограниченной властью, «не могут помешать распространению в своих государствах и даже при своих дворах некоторых враждебных им идей. В Америке же дело обсто­ит иначе: до тех пор, пока большинство не имеет единого мнения по како­му-либо вопросу, он обсуждается. Но как только оно высказывает окончате­льное суждение, все замолкают и создается впечатление, что все, и сторон­ники, и противники, разделяют его. Это легко объясняется: не существует монарха, обладающего достаточной властью для того, чтобы объединить все силы общества и побороть любое сопротивление, тогда как большинство, пользующееся правом создавать законы и приводить их в исполнение, легко может это сделать.

Кроме того, монарх обладает лишь материальной силой: он может не допустить каких-либо действий, но не имеет влияния на волю людей. Что касается большинства, то оно располагает как материальной, так и мораль­ной силой, оно не только пресекает какие-либо действия, но, воздействуя на волю, может лишить желания действовать.

Я не знаю ни одной страны, где в целом свобода духа и свобода слова были бы так ограничены, как в Америке»¹.

Всесилие большинства, резюмирует французский интеллектуал, у «ко­торого часто вкусы и наклонности деспота»^[452][453], таит в себе самую большую опасность для североамериканских штатов. «Если когда-либо Америка поте­ряет свободу, то винить за это надо будет всевластие большинства»^[454], мани­пулируемого, как можно добавить сегодня, крупным капиталом при помощи электронных средств массовой информации и изощреннейших пиар-техно- логий. Иными словами, североамериканская демократия чревата тиранией, более того, в современной терминологии, тоталитаризмом.

Тем самым А. де Токвиль в своем анализе демократии, понимаемой как власть большинства, приходит к тем же выводам, что и Платон, пока­

завший в VIII книге своего «Государства» как «пустоту души» «акрополя» «демократического человека», в которой нет «ни знаний, ни хороших на­выков»¹, так и то, как народ «попадает в услужение к деспотической власти и свою неумеренную свободу меняет на самое тяжелое и горькое рабство»^[455][456].

При этом французский мыслитель тонко подмечает различия между древним и средневековым деспотизмом, с одной стороны, и его изощрен­ной, «демократической» формой, с другой. «В прошлом, — пишет он, — ти­рания прибегала к грубым орудиям, таким, как цепи и палачи; современная цивилизация усовершенствовала даже деспотизм». И далее: «абсолютные монархи опорочили деспотизм. Будем же осторожны: демократические рес­публики могут его реабилитировать... У самых гордых народов старого мира публиковались книги, описывавшие пороки и смешные стороны современ­ников. Лабрюйер писал свою книгу о вельможах, живя во дворце Людови­ка XIV, Мольер критиковал двор и разыгрывал свои пьесы перед придвор­ными. Но сила, которая господствует в Соединенных Штатах, вовсе не же­лает, чтобы ее выставляли на смех. Ее оскорбляет самый мягкий упрек, пуга­ет правда с малейшим оттенком колкости. Все должно восхваляться... Ни один писатель, как бы велика ни была его слава, не свободен от обязанности курить фимиам своим согражданам. Таким образом, большинство живет в самообожании... Инквизиции никогда не удавалось полностью прекратить в Испании распространение книг, противоречащих религии, исповедуемой большинством народа. Власти большинства в Соединенных Штатах удалось достичь большего: она лишила людей самой мысли о возможности их пуб­ликации»^[457].

Французский интеллектуал не перестает противопоставлять имеющие цивилизационную природу нравы США и Западной Европы. Он подчерки­вает, что нет ни одной религиозной или политической доктрины, которой нельзя было бы свободно придерживаться в конституционных государствах Европы и которая оттуда не распространялась бы на другие государства. Объя­сняет он это тем, что ни в одной европейской стране нет такой политичес­кой силы, которая властвовала бы безраздельно. Поэтому человек, который хочет там говорить правду, всегда найдет опору и защиту в случае, если его независимая позиция приведет к опасным для него последствиям.

В Америке же горе тому человеку, который осмелится переступить гра­ницы неписаных правил. «Конечно, ему не грозит аутодафе, но он сталкива­ется с отвращением во всех его видах и с каждодневными преследованиями. Политическая карьера для него закрыта... Ему отказывают во всем, даже в славе... Наконец, под градом ударов он отступает, сдается и замыкается в молчании...»^[458].

Равенство и власть большинства взаимообуславливают друг друга. Поско­льку «в Соединенных Штатах все равны между собой», пишет А. де Токвиль,

у их граждан «нет естественного и постоянного различия в интересах»¹. Ра­венство, формальное — политико-правовое, а для большинства, особенно в северных и западных штатах конца XVIII—1-й пол. XIX в., и материальное, органически сочеталось с приблизительно одинаковым уровнем образован­ности.

Мыслитель отмечает, что «в Америке люди имеют не только одинако­вое состояние; они до известной степени равны и в своем интеллектуаль­ном развитии» и продолжает: «Я не думаю, что где-либо в мире существу­ют государства, где пропорционально численности населения встреча­лось бы столь мало полных невежд и столь же мало ученых, как на Севе­роамериканском континенте»². «Идеи общего характера пугают их ум, привыкший к конкретным расчетам, а практике они отдают предпочтение в сравнении с теорией»³.

В Америке до середины XIX в. было очень мало знаменитых писателей, кроме разве что Дж. Ф. Купера, издавшего свой первый, получивший широ­кую известность роман «Пионер» в 1823 г. (девять лет спустя он уже был пе­реведен на русский язык), и вовсе не было выдающихся философов, истори­ков и поэтов (за исключением Э. А. По, органически связанного с литерату­рой Англии и Франции, где он длительное время пребывал).

«Американцы, — констатирует в связи с этим А. де Токвиль, — смотрят на литературу в собственном смысле этого слова с некоторым пренебреже­нием... Американскому уму чужды общие идеи, он совсем не стремится к те­оретическим открытиям»⁴, однако ему свойственны завидные практицизм и изобретательность. Объясняется это обстоятельство тем, что в Америке все трудятся и сами создают себе состояния, так что на духовное развитие у них попросту нет времени.

Американцы не хотят посвящать себя интеллектуальному труду и не имеют возможности им заниматься. В результате «в Соединенных Штатах установился некий средний уровень знаний, к которому все как-то прибли­зились: одни — поднимаясь до него, другие — опускаясь». Поэтому здесь можно встретить «огромную массу людей, у которых сложилось почти оди­наковое понимание религии, истории, наук, политической экономии, зако­нодательства и управления».

Вместе с тем в «Америке простые люди осознают высокое понятие по­литических прав, потому что они ими располагают. Они не задевают прав других, потому что не хотят, чтобы нарушали их права»⁶. Такое уважение к правам личности и гражданина органически сочетается с законопослушани- ем и лояльностью к представителям власти. Если в Европе простые люди не хотят признавать даже верховную власть, то в Америке безропотно подчиня­ются власти самого мелкого чиновника. Объясняется это тем, что на своих

чиновников американцы смотрят как на равных себе людей, как и они, подчи­ненных власти закона.

От внимательного взгляда французского мыслителя не ускользают и ин­ституты, сдерживающие в США тиранию большинства. К ним он относит муниципалитеты и администрации округов, но, главным образом, уважае­мую всем обществом законность, объективно выступающую противовесом демократии. В этой связи важно иметь в виду, что из Англии в североамери­канские колонии как нечто само собой разумеющееся перешла юридическая система, опирающаяся на прецедентное право, когда законники заимствуют свои суждения в документах, составленных в соответствии с законами от­цов, и принимают решения, ссылаясь на эти же документы. Это требует осо­бой выучки и навыков, формирует особый тип британского и североамери­канского правоведа, который уважает законы не столько потому, что они хо­роши, сколько потому, что они старые.

Именно в Англии, пишет французский интеллектуал, родился такой дух законности, безразличный к существу дела, в центре внимания ставящий только букву закона. Его формализм может противоречить здравому смыслу и доводить до абсурда, однако он уравновешивает чрезмерные страсти и блокирует порождаемые ими скороспелые и непродуманные решения. При­страстие законников к формальности и преувеличенное уважение к старине идет вразрез со склонностью большинства к новому, а их привычка действо­вать неспешно входит в противоречие с его пылкостью. Поэтому в Соеди­ненных Штатах «сословие законоведов служит самым мощным и, можно да­же сказать, единственным противовесом демократии», а «законность свои­ми достоинствами и даже своими недостатками способна нейтрализовать пороки, свойственные народному правлению»¹.

Особо А. де Токвиль выделяет североамериканский патриотизм, в отли­чие от романтического французского рациональный, но от того не менее стойкий. Такого типа любовь к родине «возникает в результате просвеще­ния, развития с помощью законов, растет по мере пользования правами и в конце концов сливается с личными интересами человека. Люди начинают видеть связь благосостояния страны и их собственного благосостояния, осо­знают, что закон позволяет им его создавать. У них пробуждается интерес к процветанию страны сначала как к чему-то, приносящему им пользу, а за­тем как к собственному творению»^[459][460].

Но такого рода патриотизм имеет и обратную, отчасти комичную сторо­ну. Поскольку благодаря демократическим институтам американец так или иначе причастен ко всему, что происходит в стране, он горячо защищает в ней все, что может быть подвергнуто критике. Поэтому: «Нет ничего более неприятного в повседневной жизни, чем этот невыносимый американский патриотизм»^[461].

Ошибкой было бы считать, что А. де Токвиль склонен усматривать в де­мократической власти большинства прежде всего негативные стороны. На­

против, он постоянно подчеркивает соответствие демократии духу и нравам американского общества, что делает ее действенной и жизнеспособной, от­мечает, что именно демократия раскрепощает скрытые в человеке неогра­ниченные силы и возможности, обеспечивающие благополучие отдельных людей и общества в целом. «В демократической республике, — пишет он, — большие дела вершатся не государственной администрацией, а без нее и помимо нее. Демократия — это не самая искусная форма правления, но только она подчас может вызвать в обществе бурное движение, придать ему энергию и исполинские силы, неизвестные при других формах правле­ния. И эти движения, энергия и силы при мало-мальски благоприятных обстоятельствах способны творить чудеса. Это и есть истинные преимуще­ства демократии»¹.

Более того, при наблюдавшейся в Европе дискредитации всех базовых принципов «старого порядка», авторитета церкви, монархии и аристократии и прозорливо предвидимой французским интеллектуалом альтернативы ее дальнейшего политического развития, не допускающего иного выбора, кро­ме как между демократией и тиранией (что на практике в XX в. обернулось формами тоталитарных режимов: коммунистического В. Ленина — И. Ста­лина в СССР, фашистского Б. Муссолини в Италии, национал-социалисти­ческого А. Гитлера в Германии или деспотически-авторитарных — Б. Фран­ко в Испании, А. Салазара в Португалии, подобного им А. Пиночета в Чи­ли), он отдает решительное предпочтение демократии. «Если нам не удаст­ся, — пишет он, — постепенно ввести и укрепить демократические институ­ты и если мы откажемся от мысли о необходимости привить всем гражданам идеи и чувства, которые сначала подготовят их к свободе, а затем позволят ею пользоваться, то никто не будет свободен — ни буржуазия, ни аристокра­тия, ни богатые, ни бедные. Все в равной мере попадут под гнет тирании. И я предвижу, что если со временем мы не сумеем установить мирную власть большинства, то все мы рано или поздно окажемся под неограниченной влас­тью одного человека»^[462][463].

«Если люди, — констатирует А. де Токвиль, — действительно достигли такого порога, за которым либо все они станут свободными, либо превратят­ся в рабов, либо приобретут равные права, либо будут лишены всех прав», постепенное развитие демократических институтов следует рассматривать «не как наилучшее, а как единственное имеющееся у нас средство для сохра­нения свободы». И далее: «Слов нет: желания демократии изменчивы, ее представители грубы, законы несовершенны. Однако, если на самом деле вскоре не будет существовать никакой середины между господством демок­ратии и игом одного человека, разве не должны мы всеми силами стремить­ся к первой, вместо того, чтобы добровольно подчиняться второму? И если в конце концов мы прийдем к полному равенству, разве не лучше быть урав­ненными свободой, чем деспотизмом?»^[464].

Устойчивость Североамериканского Союза при подчеркиваемой слабо­сти федерального правительства самого по себе А. де Токвиль усматривает не только во взаимодополняемости экономик Севера, Юга и Запада, причем обладающий флотом Север выступает торговым посредником между США в целом и остальным миром, но и в общности ценностей, идей и мотиваций граждан всех штатов, т. е., как сказали бы мы сегодня, в их цивилизацион­ном единстве.

«Общество, — справедливо подчеркивает он, — возникает, когда люди имеют одинаковые взгляды и мнения о многих вещах, когда многие события вызывают у них одинаковые впечатления и наводят на сходные мысли»¹. Именно это наблюдается в США. При том, что у них существует несколько вероисповеданий, американцы едины в своем отношении к религии. У них имеются политические разногласия, но царит полное единство относитель­но основных принципов управления обществом. У них одинаковые взгляды на демократию, свободу и равенство, прессу и право создавать политические объединения, на суд присяжных и ответственность власти перед народом. То же согласие наблюдается и в жизненных, в частности, моральных убеж­дениях, которые лежат в основе их поведения и повседневной жизни.

У англоамериканцев, к тому же, есть особое чувство гордости, отличаю­щее их от всех прочих народов. «В течение пятидесяти лет, — констатирует французский интеллектуал, и сегодня, в значительной степени, можно ска­зать то же самое, — жителям Соединенных Штатов без конца твердят, что они являются единственным религиозным, просвещенным и свободным на­родом. Тот факт, что до настоящего времени демократические учреждения с успехом функционируют только у них... порождает в них огромное самомне­ние. Им даже близка мысль о том, что они являются совершенно особыми людьми»^[465][466]. А в качестве основных черт характера англоамериканцев он назы­вает «стремление к благосостоянию и предприимчивость»^[467].

Однако было бы ошибочно, как это часто делают, полагать, что бурный экономический рост США в период от завоевания независимости до Граж­данской войны определялся сугубо частным предпринимательством. Огром­ную роль в экономической жизни Северной Америки того времени играло государство. Уже в конце XVIII в. здесь оформились два подхода к вопросу о роли государства в экономической жизни: Т. Джефферсона, отстаивавшего интересы плантаторов и фермеров и полагавшего, что государственное вме­шательство должно быть минимальным, и А. Гамильтона, выражавшего ин­тересы поднимавшейся торгово-промышленной буржуазии, нуждавшейся в протекционизме и всемерной поддержке со стороны правительства.

В целом же, отмечает А. М. Шлезингер, отцы-основатели в экономичес­ких вопросах стояли на позициях доминировавшей в их время теории мер­кантилизма, предполагавшей активное участие государства в экономичес­кой жизни, и «отнюдь не были рьяными приверженцами нерегулируемого рынка, точно так же, как и неограниченной свободы предпринимательства.

От них мы, скорее, унаследовали сочетание частной инициативы и государ­ственного регулирования, именуемое в наши дни смешанной экономикой»¹.

Государственное регулирование экономики в США с самого начала ста­вило себе целью содействовать экономическому развитию страны. Этой це­ли в начале XIX в. было подчинено и введение протекционистских тарифов, и финансирование строительства имеющих общенациональное значение портов, каналов и дорог, и разработка с последующим внедрением в жизнь долгосрочных комплексных планов экономического развития. Правомер­ность государственного вмешательства в экономику никем под сомнение не ставилась, и деловой мир с одобрением воспринимал правительственную поддержку^[468][469].

Это способствовало тому, что в ЗО—40-е гг. XIX в. Соединенные Штаты вступили в период экономического бума, источником которого все более становились внутренние ресурсы предпринимателей. «Частный сектор в до­статочной степени аккумулировал капитал, а его потребность в обществен­ных средствах резко уменьшилась. Более того, в этот период основная задача экономики заключалась уже не в создании инфраструктуры, а в стимулиро­вании производства и его рационализации. Здесь частное предприниматель­ство ни в чьей помощи не нуждалось»^[470]. Более того, оно стремилось изба­виться от жестких рамок государственного регулирования.

К середине XIX в. образование свободного рынка капиталов, создание все новых частных корпораций, растущее недоверие к государственной ре­гуляции экономической жизни радикально изменило условия деятельности предпринимателей, ранее добивавшихся государственного вмешательства в их дела. Участие государства в экономической жизни стало заметно сокра­щаться. Однако с подъемом промышленности и возникновением частных корпораций правительство стало обретать новые функции, связанные с обе­спечением общественного благосостояния^[471]. Эта тенденция с особой силой проявилась уже в XX в., особенно в политике «Нового курса» Ф. Рузвельта.

Общую характеристику устройства и нравов США конца XVIII — сере­дины XIX в. следует конкретизировать, анализируя не потерявшие своего значения до нашего времени особенности на Севере, Юге и колонизируе­мом Западе, не забывая о положении невольников-негров и вытесняемых все далее на запад индейцев.

Еще до завоевания независимости англо-американские колонии Север­ной Америки разделялись на два региона, резко отличавшихся друг от друга. Так, на севере и северо-востоке развивались промышленность и фермерское хозяйство. На юге земли оставались в руках рабовладельцев-плантаторов. Плантационный Юг в сравнении с индустриальным Севером больше напо­минал общество Латинской Америки с присущей последнему латифундист- ской собственностью, где во многих случаях (Куба, Бразилия) также приме­нялся труд рабов.

Рабовладение наложило свой отпечаток на жизнь обеих рас. «Для не­многочисленной элиты — белых плантаторов-южан — это была возмож­ность роскошной, утонченной жизни, мир высоких белых особняков в гре­ческом классическом стиле.... Однако, с другой стороны, это была жизнь в непрекращающемся страхе перед восстанием рабов и в изощренных попыт­ках оправдать перед собственой совестью очевиднейшее зло... содержания в рабстве ни в чем не повинных людей»¹.

Крупные рабовладельцы-плантаторы, как правило, получавшие свои состояния в наследство, ощущали себя аристократами. Впрочем, своими вкусами они не очень сильно отличались от прочего свободного населения своих штатов. В то же время на Севере промышленники, банкиры и ферме­ры происходили из разных социальных слоев населения и даже в первой по­ловине XIX в., не говоря уже о более ранних временах, своему состоянию были обязаны прежде всего самим себе, своему труду, упорству и изобрета­тельности.

Как уже отмечалось ранее, основывавшиеся на северо-востоке совре­менных Соединенных Штатов преимущественно пуританами колонии Но­вой Англии с момента их возникновения руководствовались строгими рели­гиозными нормами, принципами демократии и прецедентным правом. Со временем в них развилось общее административное устройство, предполага­ющее на первом, базовом уровне общину, объединяющую несколько общин вокруг и, наконец, отдельный штат. При этом, если в рамках общин дейст­вует непосредственная демократия, то на уровне штатов, как и на федераль­ном уровне, — представительная.

Автаркия североамериканской общины, не находящейся ни под чьей опекой и самостоятельно заботящейся о своих интересах, логически вытека­ет из самого принципа народовластия, но в Новой Англии условия для ее раз­вития изначально были более благоприятными, чем южнее р. Гудзон. Окру­га, промежуточное звено между общинами и правительством штата, были созданы исключительно в административных и судебных интересах и их власти располагали весьма ограниченными полномочиями. Штат с его двух­палатной (палата представителей и сенат) законодательной, возглавляемой губернатором исполнительной и представляемой судом штата судебной влас­тями, по крайней мере до Гражданской войны 1861—1865 гг., являлся вполне самодостаточной политической единицей, входящей в Североамериканский союз и подчиненной даже не столько его президенту, мало вмешивавшемуся во внутреннюю жизнь штатов, сколько конституции США, предоставляв­шей их правительствам широчайшие полномочия. Подобным образом и гу­бернатор штата, являющийся выборным населением должностным лицом, имеет законодательно строго определенные полномочия и, назначая во многих штатах мировых судей, «не принимает никакого участия в управле­нии общинами или округами»^[472][473].

А. де Токвиль подчеркивал относительно высокую образованность жи­телей Новой Англии, где «каждый гражданин овладевает зачатками челове­

ческих знаний, кроме того, его обучают доктрине и доводам его религии, знакомят с историей его родины и с основными положениями конституции, по которой она живет»¹. Однако, продолжает он, это не относится к США в целом, и чем дальше на Запад или на Юг, тем ниже уровень образования. С этим связана и степень участия людей в общественных делах. Политическая активность граждан штатов Новой Англии чрезвычайно высока, но по мере движения на плантаторский Юг она все более затухает.

При господстве ориентированного на производство главным образом тех культур (хлопок, табак, сахарный тростник и пр.), продукция которых в сыром или переработанном виде экспортировалась в северные штаты и Ев­ропу, основой экономики Юга было рабовладельческое плантационное зем­леделие. При достаточно мягком климате, обеспечивающем дешевизну со­держания невольников, и возможности занимать последних (в том числе жен­щин и детей, использования труда которых при зерновой направленности земледелия ограничены) производительным трудом в течение практически всего года оно южнее р. Гудзон было достаточно рентабельным. Севернее же названного рубежа, при наличии увеличивавшего себестоимость рабского труда более холодного климата, в сельском хозяйстве преобладали зерновые культуры (пшеница и кукуруза), требовавшие сезонного труда. Это опреде­ляло наличие здесь фермерского, основанного на свободном труде, хозяйст­ва, при том, что принятые в северных штатах уже в конце XVIII в. законы определяли здесь постепенную отмену рабства.

При правовом равноправии всех свободных граждан Юга крупные зем­левладельцы образовывали здесь высшее сословие, которому были свойст­венны некоторые особые вкусы и пристрастия и которое находилось в центре политической жизни общества. Однако, как отмечает А. де Ток­виль, это была довольно своеобразная аристократия, мало отличавшаяся своими нравами от основной массы населения, не возбуждавшая у послед­ней ни любви, ни ненависти»^[474][475]. В то же время при наличии сильной и влия­тельной рабовладельческой аристократии общины в южных штатах были заметно слабее, чем на Севере. Круг обсуждавшихся на их собраниях воп­росов был уже, а их должностные лица располагали меньшими правами и обязанностями.

Все основные отличия между северными и южными штатами, в частности, то обстоятельство, что первые в отличие от вторых имели промышленность, железные дороги, каналы и корабли, А. де Токвиль объясняет существова­нием во вторых рабства^[476]. Рабство развращает даже не имеющих невольников белых, полагающих, что нищета менее позорна, чем труд. «Чем дальше на Юг, тем сильнее ощущается предрассудок, согласно которому уважения до­стойна лишь праздность. В штатах, соседствующих с тропиками, не работает ни один белый человек»^[477].

Французский исследователь не только отмечает антигуманность рабо­владения, лишающего невольников человеческих прав и калечащего их нра­вы, в то же время развращающих и склоняющих к праздности рабовладель­цев, но подчеркивает низкую продуктивность рабского труда. Сравнивая ра­сположенные по разным берегам одной реки штаты, рабовладельческий Ке­нтукки и не знающий рабства Огайо, он акцентирует внимание на косности первого и динамическом развитии второго, объясняя последнее порождае­мой свободой предприимчивостью его жителей.

А. де Токвиль отмечает, что, при всей общности происхождения боль­шинства жителей США, со временем из-за климата и в еще большей степе­ни из-за наличия рабства, в характере южан появились черты, сильно отли­чающие их от граждан северных штатов. Рабство не только тормозило эко­номический рост, но накладывало неизгладимый отпечаток на нравы.

Пропасть, разделяющая белое и чернокожее население Северной Аме­рики, представляется французскому автору в принципе непреодолимой да­же при неизбежной в перспективе отмене рабства, поскольку, по его наблю­дениям, расовые предрассудки сильнее проявляются в тех местах, где рабст­во отменено, чем в тех, где оно еще существует. Но наибольшая нетерпи­мость проявляется там, где рабство никогда не существовало. Здесь закон не запрещает межрасовые браки, но они неосуществимы ввиду того, что счита­ются для белых позорными. Чернокожие имеют избирательные права, но негр может прийти на избирательный участок лишь с риском для жизни. Да­же церкви и кладбища у белых и черных разные. Поэтому, с грустью резю­мирует А. де Токвиль, «надеяться на то, что европейцы когда-либо смешаю­тся с неграми, — значит предаваться несбыточным мечтам. Ничто не позво­ляет мне надеяться на это, реальная действительность свидетельствует о противоположном»¹.

Поскольку материальную сторону жизни на Юге обеспечивал труд ра­бов, заботы о повседневной жизни мало занимали ум южан, направленный на более возвышенные, но менее определенные вещи. Поэтому они непос­редственны, остроумны, открыты, великодушны, интеллектуальны и блес­тящи; обладают вкусами, предрассудками, слабостями и благородством, присущими аристократам; любят величие, роскошь, славу, шум, удовольст­вия и особенно праздность.

«На Юге даже самые бедные семьи имеют рабов. С самого раннего детства южанин чувствует себя кем-то вроде домашнего диктатора. Делая первые шаги в жизни, он узнает, что рожден для того, чтобы распоряжать­ся, и приобретает привычку господствовать, не встречая сопротивления. Из-за такого воспитания южане часто бывают высокомерны, нетерпели­вы, раздражительны, вспыльчивы, безудержны в желаниях. Они страстно желают борьбы, но быстро отчаиваются, если победа требует длительных усилий»^[478][479].

В отличие от них северяне, не окруженные с детства рабами и имеющие преимущественно одинаковый достаток, с юных лет вынужденные забо­

титься о себе сами, проникаются мыслью о своей самостоятельности и рано учатся оценивать естественные пределы своих возможностей. Они терпели­вы, рассудительны, активны, образованны, искусны, терпимы, неторопли­вы в действиях и упорны в достижении поставленных целей; обладают до­стоинствами и недостатками, свойственными среднему классу; поглощены повседневными заботами, которые так презирают южане. Поскольку все усилия их ума направлены на единственную цель — достижение благососто­яния, они неизменно его достигают.

Однако из-за сосредоточенности на обыденных мелочах у жителей север­ных штатов слабее воображение, они не богаты отвлеченными мыслями, но мыслят практично, ясно и точно; прекрасно умеют использовать природу и людей для производства материальных благ и виртуозно владеют искусством создания в обществе условий, способствующих процветанию каждого его члена, умеют использовать эгоизм индивида для всеобщего процветания. Северяне «обладают не только опытом, но и знаниями, однако наука для них не удовольствие, они видят в ней средство достижения своей цели и не­утомимо овладевают теми ее областями, которые имеют практическое при­менение»¹.

Такого рода человеческий материал составлял основу колонистов-пер­вопроходцев, устремлявшихся на «дикий Запад», в бескрайние леса и пре­рии Северной Америки, вплоть до ее Тихоокеанского побережья. Туда шли люди, не терпящие никакого гнета, жадно стремящиеся к обогащению и не­редко изгнанные из своих родных штатов, не знакомые друг с другом и не склонные повиноваться законам. Ежегодно, констатировал французский исследователь, количество устремляющихся на Запад все возрастало. Люди двигались по всему фронту от озера Верхнее до побережья Мексиканского залива примерно со скоростью 7 лье (31,5 км) в год. Время от времени они встречали на своем пути какое-то препятствие (водный рубеж, индейское племя) и останавливались, скапливаясь на определенной территории, чтобы затем продолжить свое движение на Запад с новой силой.

При этом встреча белых колонистов и аборигенов не приводила к куль­турному синтезу. Как в связи с этим пишет М. Лернер, трудно представить себе более своенравные и менее склонные к взаимным контактам культуры, чем европейцев и индейцев. С одной стороны мы видим завоевателей, циви­лизацию, в которой уже видны ростки будущего индустриального, рациона­листического, энергичного и мобильного общества. Ему противостоит сим­волическая, иррациональная, пассивная, построенная на ритуалах культура индейцев. Одна, исполненная движения, должна была либо победить, либо стать побежденной. Другая не имела шансов на первое и не могла вынести второго.

И далее американский исследователь пишет: «Сложим вместе пуританс­кую веру в праведность своих целей и присущий всем без исключения но­вым американцам азарт в погоне за наживой, учтем земельный голод перво­поселенцев и алчность спекулянтов, добавим неукротимое «стремление им­перии на Запад» и романтику «великой американской цели» — и, представив ^[480]

все это в совокупности, сразу поймем, что смертный приговор индейской культуре был подписан с самого начала»¹.

Рассматривая начавшуюся с конца XVIII в. колонизацию Запада, пре­жде всего плодороднейших земель в бассейнах Миссисипи и Миссури и в районах, примыкающих с юга к Великим озерам, А. де Токвиль пишет, что она стала как бы новым открытием Америки. Из ранее заселенных лишь ин­дейцами территорий стали доходить вести о появлении там каких-то новых общин, начинавших объединяться в округа и формировать штаты, вскоре признаваемые в качестве полноправных членов федерации другими штата­ми и центральным правительством. Причем на западных территориях, засе­лявшихся преимущественно выходцами из северных штатов, развитие демо­кратии достигло своего наивысшего уровня.

Здесь, при редком и гетерогенном по своему происхождению населении (поначалу люди были едва знакомы друг с другом и никто не знал прошлого своего ближайшего соседа), население избежало не только влияния «знати или крупных богачей, но и так называемой аристократии от природы, то есть людей, своим происхождением связанных с просвещением и добропо­рядочностью»^[481][482].

Равенство, таким образом, было полным, и власти большинства эффек­тивно не могла противостоять даже уважаемая во всей Северной Америке правовая система. В новых штатах, отмечал А. де Токвиль, население, как правило, «само вершит суд, и убийства там совершаются беспрерывно. При­чиной тому очень жестокие нравы местного населения, а также почти по­лное отсутствие просвещения в этих пустынных местах. Оттого и не ощуща­ют они необходимости в силе закона: судебным процессам они предпочита­ют дуэли»^[483].

В то же время, сохраняя объективность и беспристрастность, исследова­тель констатирует достаточно высокий уровень образования первопроход­цев, чем те выгодно отличаются от крестьян Европы. Их окружает дикая и нетронутая природа, но они «носят городскую одежду, говорят городским языком, знакомы с прошлым, интересуются будущим.., они углубляются в лесные дебри Нового света, неся с собой Библию, топор и газеты»^[484].

При этом цитируемый автор развеивает бытующее в умах многих его со­временников в Европе заблуждение относительно того, что осваивают эти территории прибывающие переселенцы из Старого света. Напротив, эмиг­ранты, как правило, не имея по прибытию в США ни средств, ни связей, оседают в городах северо-восточных штатов, где промышленность нуждает­ся в рабочих руках. Здесь они становятся живущими в достатке рабочими, тогда как их сыновья устремляются на поиски счастья на запад и становятся там богатыми собственниками. Первые накапливают капитал, а вторые пус­

кают его в оборот, «но в нищете не живет ни тот, кто эмигрировал в Амери­ку, ни тот, кто там родился»¹.

В отличие от одухотворенных религиозной верой и убежденностью в свою высокую миссию первопоселенцев-пуритан, осваивающие бескрайние западные просторы Северной Америки колонисты, в своем абсолютном бо­льшинстве, были движимы исключительно жаждой обогащения. «Трудно описать ту алчность, с которой американцы бросаются на огромную добычу, дарованную им судьбой. Преследуя ее, они бесстрашно идут на стрелы ин­дейцев, переносят болезни, подстерегающие их в пустыне, не боятся лесно­го безмолвия, не приходят в смятение при встрече со свирепыми животны­ми. Страсть, которая гонит их вперед, сильнее любви к жизни... Их стремле­ние к благосостоянию превратилось в горячую и беспокойную страсть, ко­торая растет по мере ее удовлетворения»^[485][486].

А. де Токвиль подчеркивает, что развитие и процветание США нераз­рывно связано с постепенным вытеснением или беспощадным изгнанием с родных мест коренного индейского населения и обстоятельно описывает отработанные и с виду «законные» механизмы этих процессов; констатиру­ет, что в этом деле «к алчности колонистов добавляется еще и тирания пра­вительства»^[487].

Сравнивая положение коренного населения в Латинской и Северной Америках, французский интеллектуал не забывает о зверствах испанцев во времена конкисты, однако констатирует, что «в конце концов остатки ин­дейского населения, избежавшие истребления, смешиваются с победителя­ми, принимают их религию, усваивают их нравы». В противоположность этому англоамериканцы всегда стремятся к «соблюдению форм и законнос­ти», прямо не вмешиваются во внутренние дела аборигенов и если случается так, что индейцы в силу экспансии колонистов не могут жить больше на своей территории, федеральные власти «протягивают им братскую руку по­мощи и самолично спроваживают их умирать подальше от страны их пред­ков». В результате, если испаноамериканцы «не сумели ни истребить индей­цев, ни помешать им стать равноправными гражданами», то американцам в Соединенных Штатах «удалось достичь и того и другого с удивительной лег­костью, спокойно и человеколюбивым путем... Невозможно представить се­бе более полного соблюдения всех требований гуманности при истреблении людей»^[488].

Таким образом, предпринимательская свобода и политическая свобода белых содержит непреодолимые (вплоть до сегодняшнего дня) расовые ба­рьеры и предрассудки, рабство чернокожих на Юге и методическое уничто­жение индейцев. При всем этом А. де Токвиль предвидит великое будущее Североамериканских Штатов, точно так же как и России. Ввиду пророчес­кого характера его прозрений относительно судеб этих огромных государств, вполне оправдавшихся в XX в., стоит привести цитату полностью:

«В настоящее время в мире существует два великих народа, которые, не­смотря на все свои различия, движутся, как представляется, к единой цели. Это русские и англоамериканцы.

Оба этих народа появились на сцене неожиданно. Долгое время их ник­то не замечал, а затем они сразу вышли на первое место среди народов, и мир почти одновременно узнал об их существовании, об их силе.

Все остальные народы, по-видимому, уже достигли пределов своего ко­личественного роста, им остается лишь сохранять имеющееся; эти же посто­янно растут. Развитие остальных народов уже остановилось или требует бес­численных усилий, они же легко и быстро идут вперед. Американцы одер­живают победы с помощью плуга земледельца, а русские — солдатским штыком.

В Америке для достижения целей полагаются на личный интерес и дают полный простор силе и разуму человека.

Что касается России, то можно сказать, что там вся сила общества сос­редоточена в руках одного человека.

В Америке в основе деятельности лежит свобода, в России — рабство.

У них разные истоки и разные пути, но очень возможно, что Провиде­ние втайне уготовило каждой из них стать хозяйкой половины мира»¹.

Как здесь не вспомнить, что, предрекая восход «русско-сибирского» культурного типа, О. Шпенглер отнесет перелом в Европе от творческого культурного к механическому цивилизационному состоянию к окончанию Наполеоновских войн, а ранее Н.Я. Данилевский, возвещая об исчерпанно­сти творческих возможностей Европы, будет доказывать, что в России они только начинают раскрываться? Но еще более интересен тот факт, что, практически одновременно с молодым А. де Токвилем, стареющий Г. В. Ге­гель, относивший в своих лекциях по философии истории славян к «неисто­рическим народам», в частных письмах также предрекал выдающуюся роль в будущем именно России и США.

Территориальное расширение Соединенных Штатов в XIX в. и их модернизация после Гражданской войны 1861—1865 гг.

В течение первой половины XIX в. территория Соединенных Штатов неизменно расширялась в западном и юго-западном направлении до тех пор, пока не достигла Тихого океана и не стабилизировала границу с Мекси­кой по р. Рио-Гранде.

«Активно наступающий экспансионизм, — писал в связи с этим М. Лер­нер, — являлся постоянным импульсом в истории Америки. Жажда земли, жажда власти, жажда новизны и жажда размаха — все это, как оказалось, были такие импульсы, которые питали сами себя. На раннем этапе америка­нской истории речь шла о том, чтобы проникнуть в глубь материка достато­чно далеко от побережья и получить доступ к его природным ресурсам; за­тем появилась потребность в уничтожении индейцев, чтобы заполучить но­

вые ресурсы, а также в ликвидации — насильственной или за выкуп — оста­ющихся английских, французских и испанских аванпостов, дабы Америка была исключительно вотчиной американцев; затем наступил этап разве­дывательных войн с Канадой и Мексикой, их вели для того, чтобы удосто­вериться, что северные и южные соседи легко управляемы и не слишком агрессивны как соперники; потом назрела потребность распространить аме­риканское владычество на всю ширь континента и достигнуть территориаль­ных пределов Америки в соответствии с предначертанной ей «исторической судьбой»¹.

При этом уже в начале XIX в. Соединенные Штаты провозгласили себя ответственными за дела, происходящие в Центральной и Южной Америке. 2 декабря 1823 г. президент Дж. Монро в своем послании Конгрессу выло­жил основные принципы внешней политики США. Данная декларация по­лучила название «доктрина Монро». Ее появление было связано с полити­кой европейского Священного союза, образованного на Венском конгрессе 1814—1815 гг. и силами французской армии подавившего весной 1823 г. ре­волюцию в Испании. Последнее происходило на фоне успехов в борьбе за независимость восставших против пиренейских монархий латиноамерикан­ских колоний. Подавление испанской революции могло быть чревато разво­рачиванием Священным союзом наступательных действий против повстан­цев Латинской Америки и восстановлением доминирования в Новом свете европейских государств. Последнее, естественно, противоречило интересам США.

«Америка для американцев» — таким был принцип регионального пат­риотизма Дж. Монро. В этом важном документе, в частности, говорилось:

«Американский континент не может служить в дальнейшем объектом колонизации европейских держав;

• воздерживаясь от участия в делах Европы, США намерены рассматри­вать в качестве враждебных акций любые попытки европейских государств осуществить политическое или иное вмешательство в дела стран американ­ского региона»^[489][490].

Акция президента США была продиктована долгосрочными интересами борьбы за господствующее положение в Западном полушарии. Фактически Дж. Монро объявил его «зоной жизненных интересов и безопасности США». Поэтому доктрина Монро не носила оборонительного характера, а по существу была направлена против Великобритании и других европейских государств, как конкурентов США в этом регионе мира^[491].

При этом в своем отношении к молодым латиноамериканским государ­ствам Соединенные Штаты менее всего руководствовались бескорыстными альтруистическими мотивами. Первой североамериканский экспансионизм ощутила Мексика. В 1836 г. с помощью американских переселенцев-планта­

торов и фермеров от нее был отторгнут Техас. А в 1846—1848 гг. в результате войны с Мексикой Соединенными Штатами было приобретено более поло­вины ее территории. Одновременно, в 1846 г., США приобрели спорный с британской Канадой Орегон, после чего была окончательно установлена прямая американо-канадская граница. Таким образом, в середине XIX в. США практически завершили свое континентальное расширение.

На присоединенных западных и юго-западных территориях проживали различные племена индейцев, продолжавшие оказывать упорное сопротив­ление американской экспансии и после поражения Мексики. Договоры, ко­торые укладывались с ними федеральным правительством, носили неравно­правный, кабальный характер, а обещания, данные Вашингтоном, как пра­вило, не выполнялись. Ответом были восстания индейских племен, со всей жестокостью подавлявшиеся силами регулярной армии. Политика кнута и пряника относительно индейцев привела к их массовому истреблению и сгоном оставшихся в живых в резервации. При этом «Дикий Запад», несмот­ря на его освоение фермерами и промышленниками, еще длительное время оставался криминальным регионом Америки.

Едва закрепившись на Тихоокеанском побережье, США обратили свой взгляд на Дальний Восток. В 1842 г., после опиумной войны, Китай вынужден был открыть свои порты для американских судов. В 1844 и 1858 гг. США заключили договоры с Китаем о свободной торговле. Во вре­мя тайпинского восстания флот США фактически взял под контроль Шанхай. В 1852—1854 гг. американская морская эскадра впервые вошла в японский порт Нагасаки.

Но главной проблемой Соединенных Штатов в середине XIX в. остава­лось рабство негров в южных штатах, стремившихся всеми силами, вплоть до выхода из Союза, сохранить свой традиционный жизненно-хозяйствен­ный уклад вопреки давлению Севера.

Гражданская война 1861—1865 гг. в США была вызвана конфликтом ме­жду индустриальным Севером и плантаторским Югом. В 1861 г. на президе­нтских выборах победил противник рабства А. Линкольн. За год до его изб­рания, в 1860 г., рабовладельческие штаты, объединившись в Конфедерати­вные Штаты Америки, объявили о своем намерении выйти из Союза. А. Линкольн решительно выступал за сохранение Союза даже путем войны с сепаратистами. Конфедераты старались воспользоваться поддержкой Вели­кобритании и Франции, первая из которых хотела подорвать силы потенци­ального конкурента, а вторая, руководимая склонным к военным авантюрам Наполеоном III, стремилась восстановить свои былые позиции в Америке. Вернуть утраченные колонии мечтала и Испания.

Для оказания поддержки конфедератам европейские государства наме­ревались использовать территорию Мексики, однако эта страна в то время была охвачена гражданской войной между либералами и клерикалами. Под лозунгом помощи клерикалам в Мексику в 1862 г. и были введены француз­ские войска, однако спустя пять лет они были вынуждены бесславно поки­нуть страну. Мексиканцы оказали упорное сопротивление, что не позволило европейцам действенно помочь конфедератам.

Победа Севера над Югом обеспечила сохранение Соединенными Шта­тами государственного единства и укрепление позиций федерального пра­вительства в его отношениях с отдельными штатами. Страна преодолела социально-экономический дуализм рабовладельческого Юга и капиталис­тического Севера, что способствовало бурному развитию буржуазных отно­шений на всей ее территории. Последние препятствия на пути свободного использования колоссальных природных ресурсов страны были устранены. Этому способствовали развитие техники, создание крупных частных капи­талов и новая волна массовой эмиграции из Европы. Как констатирует М. Лернер, «география, техника, рабочая сила, производительность, капита­ловложения и финансы — вот звенья той Великой Цепи, на которой держи­тся американское могущество»¹.

После Гражданской войны свободное предпринимательство одержало окончательную победу и государственная регуляция экономики была сведе­на к минимуму, ограничиваясь преимущественно поддержанием системы протекционистских тарифов, направленных на зашиту национальных произ­водителей от конкуренции со стороны европейских, прежде всего британс­ких, капиталистов.

Война, как пишет А. М. Шлезингер, сама по себе дала мощный толчок промышленному развитию. Во-первых, увеличился объем прямых правитель­ственных заказов, во-вторых, выпуск государственных банковских билетов и прибыли военных поставщиков способствовали бурному росту рынков ка­питалов. Вера в исключительно благотворное воздействие ничем не ограни­ченной внутри страны свободной конкуренции подкреплялась экстраполи­рованной (при посредстве социальной философии Г. Спенсера) на эконо­мическую жизнь теорией Ч. Дарвина. Всеобщим стало убеждение, что вы­живание наиболее приспособленных и сильных в процессе свободной кон­куренции на рынке является гарантией прогресса цивилизации.

Страна вступила в период устойчивого экономического роста на основе частного предпринимательства, предполагавшего, с одной стороны, протек­ционизм, а с другой — отказ от государственного регулирования деловой ак­тивности. К 1894 г. США вышли на первое место в мире по объему выпуска­емой промышленной продукции, причем около 70 % всей промышленной продукции производилось корпорациями и крупными трестами. Крупней­шими среди монополистических объединений страны в конце XIX в. были нефтяной трест «Стандард ойл оф Нью-Джерси», стальной трест Карнеги, сахарный трест «Американ шугар рифайнинг компани», «Дженерал элект­рик компани», табачный «Консолидейтед тобакко», медеплавильный «Амал- гамейтед компани» и др.

В общественном сознании полностью возобладал ортодоксальный эко­номический либерализм. «Корпорация и предприниматель стали священ­ными и неприкосновенными субъектами экономической деятельности»^[492][493]. Именно в эти годы укоренился миф об исключительной роли частного пред­принимательства в развитии американской экономики. В то же время при

периодически повторявшихся кризисах всегда были слышны призывы о по­мощи бизнеса к государству. Таким образом, американский вариант эконо­мического либерализма допускал государственную помощь, но исключал государственное вмешательство¹.

В результате, отмечает М. Лернер, американский капитализм «повернул­ся спиной к опыту ранней Америки» и продолжает: «Конечно же, капита­лизм «развязанных рук» — сравнительно недавняя практика. До Граждан­ской войны государственное экономическое воздействие было широко рас­пространено и не подвергалось сомнению»^[494][495].

менно с заселением зоны

►а», а также тесно связанное с этим про­

Стремительный экономический взлет Америки в последней трети XIX — начале XX вв. определялся рядом взаимосвязанных и дополняющих друг друга факторов. По мнению М. Лернера, решающую роль здесь сыграла «промышленная и капиталистическая революция, происходившая одновре­цессом развитие идеи демократии^[496]. Не следует упускать из виду и массовый приток эмигрантов, прежде всего из стран Средиземноморья, Центральной и Восточной Европы, несший в Америку свою энергию, интеллектуальный багаж, производственные и коммерческие навыки.

Важно отметить, что Америка, по словам цитированного выше исследо­вателя, —- единственная великая страна нового времени, чья история являет­ся историей трех формообразующих сил Западного мира: «индустриализа­ции в плане технологии, капитализма в плане ее организации и демократии как управления тем и другим. Американская традиция, сплетенная из этих трех элементов, вобрала в себя их динамику»^[497]. При этом в течение своей ис­тории США, за исключением разве что периода Гражданской войны, демон­стрировали редкую стабильность и преемственность развития своей полити­ческой системы, а «структура капиталистической власти была изначально включена в образ мысли и законодательство»^[498].

Преодолевать свойственные Европе и Азии противоречия между разви­тием производительных сил и костными социальными отношениями, поли­тико-административными структурами и законодательством (если не счи­тать проблемы рабства) в Северной Америке не требовалось. Поэтому и со­циально-экономических революций Соединенные Штаты, в отличие от Ан­глии и Франции, России или Китая, не знали. Американская революция конца XVIII в. в сущности была войной за независимость североамерикан­ских колоний, в которых капитализм уже утвердился.

Индустриализация привела к образованию класса крупных капиталис­тов, владельцев колоссальных личных состояний, воспринимавшихся обще­ством как угроза для демократии. Процессы концентрации производства и капитала сопровождались консолидацией политической власти в руках складывавшейся финансовой олигархии, внутри которой ведущую роль иг-

ради представители буржуазии Севера. После Гражданской войны оконча­тельно оформилась двухпартийная система, при том, что в деятельности как республиканской, так и демократической партий в конце XIX — начале XX вв. решающую роль играл крупный капитал. Только он был способен финансировать избирательные кампании, становившиеся год от года все бо­лее дорогостоящими. Обратной стороной медали стало появление многочи­сленного рабочего класса, вступившего в борьбу за свои права, объединяв­шегося в профсоюзы и требовавшего от государства социальных гарантий. Это повышало роль государства, которое «медленно, но верно превращалось в инструмент социальной помощи неимущим»¹.

В период с 1890 по 1910 гг. индустриальный капитализм в США достиг своей высшей точки, но еще не перерос в бюрократию корпораций. Тогда на американские берега выплескивались волны иммиграции из Европы и Азии, обогащая страну новыми силами. В условиях ускоренной урбанизации сель­ский образ мысли активно смешивался с городским образом жизни, созда­вая характерный для американского среднего класса менталитет. Тогда же «взлет популизма открыл перед американцами новые перспективы, а призы­вы к “реформе” и “социальной справедливости” вдохнули новую жизнь в принципы эгалитаризма»^[499][500].

Ответственные президенты, в частности Т. Рузвельт в начале XX в., от­четливо осознавали, что всесилие монополий несет угрозу подчинения им федерального правительства и различными способами пытались этому про­тиводействовать. Более того, в условиях финансового кризиса 1907 г. этот президент предпринял решительные государственные меры для стабилиза­ции национальной экономики. Тогда же Г. Кроули завершил книгу «Амери­канская перспектива», посвященную преимуществам государственного вме­шательства в экономическую жизнь.

Таким образом, констатирует А. М. Шлезингер, накануне Первой миро­вой войны уже была детально разработана концепция государственного вме­шательства в экономику для повышения устойчивости и эффективности по­следней. Война лишь укрепила такое понимание. В тот период правительст­во декретировало расширение промышленного производства, осуществляло контроль за производством и потреблением продуктов питания, регулирова­ло по мере сил частные инвестиции и даже национализировало железные дороги, телеграф и телефонную сеть. Ф. Рузвельт и многие из его помощни­ков, пришедших с ним к власти в 1933 г., получили свои опыт и закалку в области управления национальной экономикой именно в годы Первой ми­ровой войны^[501].

Существенно и то, что с середины XIX в., в особенности же после окон­чания Гражданской войны, в Северную Америку хлынул разноязыкий поток переселенцев из Средиземноморья, Центральной и Восточной Европы, аза­тем и из Восточной Азии, Ближнего Востока и Латинской Америки. Среди них были ирландцы и евреи, итальянцы и шведы, немцы и поляки, западные

украинцы и греки, китайцы и японцы, армяне и филиппинцы. «Американ­ская речь, пишет М. Лернер, — превратилась в смешение языков со всех концов света и каждый из них вносил свою лепту в зарождающийся обший язык американцев. Американские танцы вобрали в себя не только аромат африканских джунглей, но и ритмы Центральной Европы, душу славян, те­мперамент латиноамериканской пампы. Хоровые союзы и ферейны Центра­льной Европы приживались на почве городов Среднего Запада. Французс­кая, итальянская, венгерская и шведская кухни вошли в общеамериканское меню. Сицилийская вендета и война китайских тонгов заново развернулись на американских улицах. Политическая ересь эмигрировавших из Германии марксистов и религиозная ересь бесчисленных сект и пророков, призывав­ших к истинной вере, получили возможность для свободной конкуренции на просторах Среднего Запада. Благодатный политический климат в новых американских городах дал возможность и для выражения политического та­ланта ирландцев, и для утверждения коммерческой хватки евреев»¹.

Таким образом, резюмирует цитированный автор, неотъемлемой частью североамериканской традиции стало смешение самых разных традиций, хо­тя в качестве «подлинно американской» обычно рассматривают англосаксо­нско-протестантскую. «К основным силам, формировавшим американское общество, его взгляды и мысли, стремительно добавлялись все новые и но­вые влияния. К наследию индейской и негритянской культур, к британским государственным устоям, к греко-римскому и иудео-христианскому духу, к отголоскам Французской революции и немецкого романтизма добавился мир Средиземноморья, мир славянских народов, кельтских католиков, ис- пано-американцев, экзотика арабо-мусульман и пришельцев с Дальнего Во­стока. Каждая группа иммигрантов добавляла американской культуре те гра­ни, которые та соглашалась принимать, и в свою очередь обогащалась тем, что находила приемлемым в новой для себя жизни»^[502][503].

Окрепнув внутренне, Соединенные Штаты активизировали свою деяте­льность на международной арене, прежде всего руководствуясь принципами доктрины Монро в Латинской Америке, где они начали вытеснять британ­ское и французское влияние, и в бассейне Тихого океана.

Экспансионизм США в последней трети XIX в. был органически связан с бурным развитием капитализма в этой стране. Развитие промышленного производства на северо-востоке и расширение крупных индустриальных центров — Нью-Йорка, Филадельфии, Бостона, Чикаго требовали необхо­димой ресурсной базы. Конфискованные земли рабовладельцев приобрета­лись скупщиками и фермерами. Усилилось движение переселенцев на за­пад, чему способствовало строительство во второй половине 1860-х гг. Трансконтинентальной железной дороги. Это позитивно влияло на плотное освоение Калифорнии и укрепление позиций США на Тихом океане.

В 1866 г. США направили свой флот в Корею, что стало предвестием не­прикрытой военной экспансии в этой стране в 1871—1882 гг. В 1867 г. Рос­сийская империя за $ 7,2 млн продала Соединенным Штатам Аляску.

Параллельно в 1867 г. Канада добилась автономии от Великобритании на правах доминиона, что позволило США усилить здесь свое влияние. В 1875 г. США закрепились на Гаваях, основав здесь в 1884 г порт и военно- морскую базу Перл-Харбор. В 1898 г. Гавайские острова окончательно пере­шли под власть США, получив в 1959 г. статус отдельного штата.

В апреле 1898 г. США начали военные действия против Испании на Фи­липпинах, Гуаме, Пуэрто-Рико и Кубе, закончившиеся подписанием Париж­ского мирного договора в декабре 1898 г. Соединенным Штатам достались Филиппины, острова Гуам и Пуэрто-Рико, а над объявленной независимой Кубой фактически был установлен американский протекторат. В 1899 г. гос­секретарь Дж. Хей объявил доктрину открытых дверей, относившуюся к по­литике США в Китае, где они действовали совместно с Великобританией, Германией, Францией, Италией, Японией и Россией. Доктрина открытых дверей действовала до 1949 г.

США на пути к мировой гегемонии: XX в.

Стремительный экономический рост, сочетавшийся с прочным освое­нием всего пространства между двумя океанами и экспансионистским выходом за пределы Северной Америки в ходе войны с Испанией 1898 г., способствовал росту самооценки граждан США. Страна, все более утверж­даясь в вере в предначертанную ей свыше всемирную миссию, быстро пре­одолевала комплекс культурной зависимости и неполноценности относи­тельно Европы. «Конституция как символ, “американская миссия” как во­звышающий миф и американское богатство и процветание как наглядные знаки благоволения Всевышнего» — таковы были американские национа­льные идеалы*.

Даже признанные интеллектуалы США писали об американцах как об избранном народе в библейском смысле, то есть как о народе, чьи силы и способности используются некими Высшими силами для достижения неис­поведимых целей, поставленных перед человечеством^[504][505]. Это выливалось в своеобразное «отречение Америки от Европы», сравниваемое М. Лернером с бунтом подростка против собственного отца.

Психологически эта тенденция подпитывалась и тем, что новые волны эмигрантов из Европы стремились как можно скорее влиться в обшеамерикан- скую жизнь, всячески подчеркивая свою новую идентичность в противовес прежней европейской. К тому же преобладавшие в США в течение столетия, примерно с 1815 г. до Первой мировой войны, изоляционистские настрое­ния, при достаточно искаженных представлениях о Европе и отмечавшемся уже А. де Токвилем гипертрофированном патриотизме, способствовали раз­витию у среднего американца склонности в любых напастях искать «евро­пейские» и вообще «иностранные» истоки.

Противопоставление себя Европе стало важным фактором становления североамериканской национально-субцивилизационной идентичности, ко­

торая, впрочем, не оставалась неизменной. Как в связи с этим пишет С. Хан­тингтон: «Во второй половине восемнадцатого столетия жители колоний и штатов выработали совместную американскую идентичность, существовав­шую бок о бок с прочими, в основном государственными и местными иден­тичностями. Сражения с Британией... укрепили в американцах чувство на­родного единения. После 1815 года угроза национальной безопасности ис­чезла и значимость национальной идентичности не замедлила уменьшиться. Мгновенно проявившиеся экономические и групповые идентичности разде­лили страну, что в итоге привело к Гражданской войне. Эта война вновь укрепила национальную идентичность Америки. Когда же Соединенные Штаты вышли на мировую арену, американский национализм стал опреде­ляющей чертой их политики, что ярко проявилось в двух мировых войнах и в «холодной войне»¹.

При этом, как подчеркивает М. Лернер, «отношение американцев к Ев­ропе резко изменилось за время мировых войн, когда стало ясно, что Ста­рый свет уже не играет роль сурового, требующего подчинения и давящего своим авторитетом отца, а являет собой просто древнюю, попавшую в опас­ность и нуждающуюся в помощи цивилизацию. Америка отбросила шоры изоляционизма и выступила на защиту Европы в обеих войнах, а потом по­могла ей восстановить экономическую мощь. Однако даже тогда американ­цы не смогли обойтись без идеологического спектакля, рассуждая о борьбе с тиранией и авторитарными режимами»^[506][507].

Примечательно, что американские последователи О. Шпенглера, в част­ности Э. Ф. Данкин в книге «Современность и история», признавая исчер­панность культурных потенций Европы, провозгласили США в качестве но­вого Рима, призванного объединить под своей эгидой Западный мир подо­бно тому, как старый Рим это сделал в Античности. В середине XX в. среди интеллектуалов Соединенных Штатов утвердилось понимание особого ци­вилизационного статуса Северной Америки как носительницы совершенно самостоятельной культуры с множеством собственных характерных черт, со своей ментальностью и схемой власти, образом действий и шкалой ценнос­тей, внутренне гармонирующими с духом современного мира»^[508].

Широко распространилось мнение, что специфика Северной Америки состоит в развитии до полной зрелости зарождавшихся в Европе новых тен­денций, не вполне реализовавшихся на старом континенте. Возникнув «как юный побег от старого ствола, как новая форма, которую обрел для дальней­шего развития уже цепенеющий Запад», она в своем оформившемся виде ра­скрылась как квинтэссенция Запада как такового. Поэтому американец представляется концентрированным человеком Западной цивилизации, а идея американской исключительности и американской включенности, на­ряду со «старой Европой», в более широкую систему Западной цивилиза­

ции — это не взаимоисключающие представления, а два полюса в едином смысловом поле¹.

Впрочем, при значительно большей вовлеченности в планетарные про­цессы, чем то имело место в XIX в., вплоть до приближения к цели установ­ления мирового господства в конце истекшего столетия, в США наблюда­лись периодические откаты в сторону изоляционизма.

Американские мыслители, отмечает М. Лернер, долгое время держались в стороне от широкого круга глобальных проблем, интересовавших их евро­пейских современников и формировавших их интеллектуальные системы. Эта замкнутость американской мысли была преодолена только во времена Т. Рузвельта, мыслившего уже в планетарном масштабе и думавшего о соз­дании мировой системы равновесия сил под контролем США. Заявив, что «американская политика — это мировая политика», он утверждал, что зало­гом безопасности Америки является не сохранение нейтралитета, а содейст­вие установлению выгодного для нее порядка на международной арене^[509][510].

Таким образом президент Т. Рузвельт (1901—1909), в прошлом участник битвы за Кубу, провозгласил идею о геополитическом доминировании США. Основное внимание он уделял строительству могущественного воен­но-морского флота. Во время его правления США окончательно утвердили свою непререкаемую гегемонию в Западном полушарии, отодвинув здесь Великобританию на второй план.

В 1903 г. Соединенные Штаты приобрели зону Панамского канала сро­ком на 99 лет. В годы российско-японской войны 1904—1905 гг. они, стре­мясь обеспечить равновесие сил на Дальнем Востоке, поддерживали япон­ское правительство, а затем взяли на себя посредническую миссию при за­ключении мира. Американские войска в 1906 и 1912 гг. занимали террито­рию Кубы, Никарагуа, а в годы Первой мировой войны — Мексики, Гаити и Доминиканской Республики. В апреле 1917 г., в период президентства В. Вильсона (1913—1921), США объявили войну Германии и направили свои войска за Атлантический океан. Поводом для вступления в войну стало нападение немецких подводных лодок на американские суда. Участие Сое­диненных Штатов в Первой мировой войне стало первым шагом в деле ак­тивизации их политики в Европе. В годы Гражданской войны в России 1918—1920-х гг. американские войска входили в состав антибольшевистс­ких сил Антанты, хотя активного участия в военных действиях не прини­мали.

Однако вскоре после окончания Первой мировой войны США вновь вступили в период изоляции. Прежде всего политика изоляционизма была вызвана необходимостью преодоления внутренних трудностей военного и послевоенного периодов. Вторым фактором изоляционизма стало сопротив­ление латиноамериканских наций неприкрытому североамериканскому ге­гемонизму. Третьей причиной было настороженное отношение со стороны европейских государств и Японии к участию США в мировых делах, в осо­бенности на европейском континенте. Во время изоляционистского курса

1920-х гг. США имели ограниченное влияние в Латинской Америке и Тихо­океанском регионе. Их беспокоили преимущественно внутренние дела.

В конце 1920 — начале 30-х гг. США переживали период депрессии. Для американского общества это стало шоковым явлением. За этот период обан­кротилось свыше тысячи банков и более 100 тыс. предприятий. Около 16 млн чел. оказались безработными, что составило 25 % трудоспособного населения. Уровень заработной платы упал на 60 %. В стране процветала преступность. Этот кризис сделал большинство американцев бедными. Ве­ликая депрессия на время еще более усилила позиции приверженцев изоля­ционизма. Поэтому в период между двумя мировыми войнами США вели себя относительно пассивно на внешней арене.

С приходом к власти провозгласившего «новый курс» Ф. Рузвельта в 1933 г. американское общество начало претерпевать существенные измене­ния. «Новый курс» был призван вмонтировать в экономику стабилизаторы, предназначенные для того, чтобы защитить ее от последствий депрессии. В противовес концепции рыночной саморегуляции экономики была выдвину­та идея «сочетания интересов». «Я имею в виду не всеобъемлющее регулиро­вание и планирование экономической жизни, — пояснял в ходе проведения предвыборной кампании Ф. Рузвельт в 1932 г., — а необходимость властного вмешательства государства в экономическую жизнь во имя истинной общ­ности интересов не только различных регионов и групп населения нашей великой страны, но и между различными отраслями ее народного хозяйст­ва... Каждой социальной группе надлежит осознать себя частью целого, зве­ном общего плана»¹.

«Новый курс», как подчеркивает А. М. Шлезингер, по существу был воз­вратом к традиционным идеям отцов-основателей о сочетании частных и общественных интересов в процессе социально-экономического развития страны, о сотрудничестве правительства и бизнеса во имя преодоления об­щенациональных трудностей. Его центральным звеном на первом этапе стал национальный акт о восстановлении промышленности и закон о регулиро­вании сельского хозяйства при оказании помощи фермерам. Это означало первую в истории США попытку прибегнуть к планированию националь­ной экономики в мирное время. Она оказалась успешной.

Ф. Рузвельт не считал государственное вмешательство в экономику лишь временной мерой, пригодной при чрезвычайных обстоятельствах. В 1944 г. в «Экономическом билле о правах» он изложил долгосрочную програм­му действий, целью которой провозглашалось достижение гарантированного права на работу, на заработную плату, достаточную для поддержания уровня жизни достойного человека (питание, одежда, досуг и т. д.), право на жилье, медицинское обслуживание, право на образование, на жизненное обеспече­ние в случае потери работы, болезни, старости. Эти права должны были га­рантироваться государством. В послевоенное время подобные убеждения разделяли президенты от демократической партии: Г. Трумэн, Дж. Кеннеди и Л. Джонсон^[511][512].

А. М. Шлезингер выделяет четыре причины расширения масштабов го­сударственного вмешательства в экономику при президенте Ф. Рузвельте. Первой, по его мнению, была решимость нации придать более гуманный ха­рактер американскому обществу, на деле гарантировать права человека по отношению к представителям всех слоев общества.

Второй стало отчетливое понимание того, что демократия не уцелеет, если обладатели огромных состояний сосредоточат в своих руках власть бо­льшую, чем власть федерального правительства; убежденность в том, что высшая власть должна принадлежать демократическому государству, ибо ес­ли освободить бизнес от контроля государства — значит навязать государст­ву волю бизнеса.

Третьей причиной государственного вмешательства в хозяйственную жизнь его сторонники считали необходимость преодоления хронических трудностей свободной экономики. Периодические кризисы, потрясавшие экономику США примерно каждые 20 лет (1819, 1837, 1857, 1873, 1893, 1907 и 1929 гг.), предотвратить с помощью одного лишь рыночного саморегули­рования было невозможно. Государственное вмешательство в экономику и было призвано обезопасить страну от будущих кризисов. В общем плане эта цель была достигнута, и кризисы прежнего масштаба в Северной Америке более не повторялись.

Наконец, четвертой причиной рассматриваемого явления было стрем­ление застраховать общество от возможности революции. Капиталистичес­кая система выжила потому, что признала необходимость заботиться о всех без исключения членах общества, потому, что правительству удалось осу­ществить определенную гуманизацию производственных отношений, смяг­чить последствия неограниченной конкуренции, дополнить принцип о всемерном развитии частной инициативы принципом социальной ответст­венности¹.

Преодоление национальной депрессии означало постепенную активиза­цию на международной арене. Возрастание военной индустрии в США пря­мо пропорционально зависело от социально-экономического состояния. При этом Ф. Рузвельт сумел сбалансировать затраты бюджета на экономиче­ские и военные потребности США.

Во время Второй мировой войны на начальном этапе США сохраняли нейтралитет. Воспользовавшись их политической нерешительностью, Япо­ния отважилась начать войну с США и нанесла 7 декабря 1941 г. удар с воз­духа по американской военно-морской базе Перл-Харбор на Гаваях. США были вынуждены вступить в войну и развернуть активные боевые действия на Тихом океане. Параллельно, в начале ноября 1942 г. американские вой­ска высадились в Северной Африке и совместно с британскими силами освободили ее весной 1943 г. от немцев и итальянцев. За этим последовали захват Сицилии в июле и высадка в Южной Италии в сентябре 1943 г. В июне 1944 г. вооруженные силы США совместно с британскими войсками форси­ровали Ла-Манш и развернули боевые действия во Франции. Открытие «Вто­

рого фронта» знаменовало появление США в Западной Европе в качестве ведушего военно-политического игрока.

Победа стран антигитлеровской коалиции не принесла Великобритании больших дивидендов. В ходе войны она утратила четверть национальных бо­гатств, ее большие промышленные города сильно пострадали от налетов не­мецкой авиации. Франция была опустошена немецкой оккупацией, а Ита­лия, ставшая ареной упорных боев, попросту разрушена. Германия лежала в руинах. Японские города Хиросима и Нагасаки пережили атомную бомбар­дировку американцев, которой по количеству жертв не уступали удары по Токио. В руинах лежали территории СССР западнее Ленинграда, Москвы и Сталинграда, Польша, Венгрия и другие центральноевропейские государст­ва. На этом фоне США оказались окрепшим государством.

На Крымской конференции в феврале 1945 г. ее участники договори­лись, что СССР вступит в войну против Японии сразу после победы в Евро­пе. США были в этом очень заинтересованы, поскольку в противном случае, по расчетам их военных, на борьбу с Японией ушло бы еще два года, несмот­ря на ослабление японских военно-морских и военно-воздушных сил. В США не было значительных сил сухопутной армии для ведения боевых дей­ствий на территории Восточной Азии. Более чем миллионная японская Кван­тунская армия представляла грозную силу, с которой могла бороться только опытная советская армия. Со своей стороны СССР, заинтересованный в ра­сширении своего влияния в послевоенный период на Дальневосточном ре­гионе, согласился на вступление в войну с Японией.

За время Второй мировой войны США окрепли как за счет отсутствия разрушительных бомбардировок своих городов, так и за счет накопления прибылей, вырученных в результате военных поставок своим союзникам. В послевоенной перестройке мира Соединенные Штаты могли с увереннос­тью диктовать свои условия другим странам, не оказавшимся под советским контролем. Мир оказался разделенным на два противостоящих друг другу лагеря, возглавляемых США и СССР. Это определило начало затяжной «хо­лодной войны».

В течение почти всего XX в. американцам приходилось считаться с воз­можностью того, что «другая мировая держава не только отодвинет их в тень на мировой арене, но и поставит под угрозу стабильность и сохранность их собственной системы у них на родине»¹.

В годы Первой мировой войны опасность исходила от кайзеровской Гер­мании, грозившей перерезать морские коммуникации, соединявшие амери­канскую экономику с мировыми рынками. С 1933 г. соперником стала уже национал-социалистическая Германия, стремившаяся к установлению свое­го господства над всей Европой и примыкающими к ней регионами Азии и Африки, а следовательно, к умалению планетарной роли Америки вплоть до ее подчинения. После 1945 г. главным противником стал Советский Со­юз, что было особенно опасным в 1950-х гг., когда Америке и Западу в це­лом угрожала коммунистическая ось Москва — Пекин, дополнявшаяся распространением советского влияния на Ближнем и Среднем Востоке при ^[513]

союзнических отношениях Москвы и Каира. Кульминацией противостоя­ния стал последовавший за установлением режима Ф. Кастро на Кубе Кариб- ский кризис начала 1960-х гг.

Середина XX в. была ознаменована смещением центра могущества в пределах Западной цивилизации и всего Макрохристианского мира, что в ту эпоху означало и мира в целом. Экономическое господство Америки насту­пило примерно в то же время, когда пошло на спад могущество Великобри­тании. Тогда же США заменили Англию в роли крупнейшей морской держа­вы мира, подобно тому, как СССР вслед за Францией и Германией занял место сильнейшей европейской (шире — евразийской, мировой) континен­тальной сухопутной державы. В обоих случаях это сопровождалось энергич­ной централизацией могущества и разработкой способов организации'.

Период, наступивший после Второй мировой войны, как подчеркивает М. Лернер, «ознаменовал собой переход к новому этапу в развитии нацио­налистического чувства. Оно выражалось в двух главных формах: милита­ристском крене во внешней политике и растущей озабоченности “безопас­ностью”»^[514][515].

Конфронтация с Советским Союзом во многом определяла не только внешнюю, но и внутреннюю политику Соединенных Штатов с конца 1940 по конец 1980-х гг. Их противоборство имело классический геополитичес­кий характер борьбы телурократии, суши, «сердца мира» и талассократии, моря, «мирового острова». Экономическое превосходство США в сочетании с быстрым и эффективным внедрением в производство и военную сферу но­вейших, в частности информационных, технологий определило их победу над распавшимся в 1991 г. СССР.

Внедрение в экономическую жизнь США в 1930-х гг. принципов госу­дарственной регуляции, дополнявших рыночные механизмы саморегуляции и компенсировавшие их недостатки, обеспечило стабильный рост американ­ской экономики и уровня жизни населения страны на несколько десятиле­тий. Импульс, данный Соединенным Штатам «новым курсом» Ф. Рузвельта, определил системные преобразования всего американского общества.

В течение 1930 — 50-х гг. американцы, как констатирует М. Лернер, «до неузнаваемости изменили семейные обычаи, демографическую ситуацию, городские окраины, систему энергоснабжения, промышленность, деятель­ность корпораций, профсоюзы, классовую стратификацию и средства мас­совой информации. В эти годы Америка плодила детей и автомобили, разви­вала атомную энергетику для мирных и военных нужд, строила автоматизи­рованные заводы, формировала новый средний класс, заполняла толпами студентов университетские аудитории, устраивала телевизионные выборы, азартно следила за биржевыми сводками, взвинчивала налоги и купалась в финансовых доходах»^[516].

В результате сложилась ситуация, когда столь неразрывно связанный с образом США индивидуализм перестал существовать «в своей классичес­

кой, предпринимательской форме, однако благополучие индивида остается для большинства критерием того, как функционирует общество. Народ по­нимает, что средства для достижения цели могут быть коллективными, но результатом должно быть исполнение сугубо индивидуальных желаний»¹. В традиционных подозрительных по отношению к государству настроениях также произошли перемены. Идея слабого государства была вынуждена уступить место представлениям о таком государстве, которое способно ру­ководить общественным целым в беспокойном, исполненном угроз и вызо­вов мире.

В такой ситуации государство выступало в качестве ведущей силы на­циональной консолидации, всячески содействуя экономическому прогрес­су, разработке и внедрению новейших, втом числе в послевоенные десяти­летия — информационных технологий. Благодаря умелому сочетанию вза­имодополняющих друг друга рыночных и государственных регуляторов экономической жизни Северная Америка в послевоенные десятилетия «опровергла марксистскую догму, согласно которой капитализм загнивает в силу своих внутренних противоречий. Ее богачи становились еще богаче, но они позволяли государству отбирать у них большую часть их дохода с помощью налогов, а их собственное потребление составляло лишь крохот­ную долю в общем национальном продукте. Ее бедняки, вопреки марксист­ской догме, не становились еще беднее — фактически их условия жизни неуклонно улучшались. В результате в Америке сложилась нация, состояв­шая преимущественно из представителей среднего класса, притом ее сред­ний класс имел жизненный уровень, доступный ранее только богачам дру­гих наций»^[517][518].

Однако к концу 1970-х гг. такого рода кейнсианская модель смешанной экономики во многом исчерпала себя. Государственное вмешательство в экономику, порой мелочно регламентирующее поведение предпринимате­лей, всегда чревато ростом бюрократизма и коррупции при сдерживании ча­стной инициативы. К тому же громоздкие и дорогостоящие социальные программы были далеко не всегда эффективными.

Эти и другие обстоятельства породили в американском обществе в нача­ле 1980-х гг. сильное неудовольствие государственным вмешательством в экономическую жизнь. Последнее породило феномен Р. Рейгана. Он и его окружение утверждали, что правительство ограничивает свободу предпри­нимательства и сковывает частную инициативу, что оно неэффективно, ко­ррумпировано, разбазаривает государственные средства. За государством следует, якобы, сохранить лишь функцию охраны правопорядка, ибо в боль­ших масштабах оно вредно и обременительно для общества. Все эти посту­латы легли в основу рейганизма^[519].

Однако на практике, как констатирует А. М. Шлезингер, рейгановские изменения в экономической политике привели лишь к созданию колоссаль­ного бюджетного дефицита за счет повышения оборонных расходов при од­

новременном снижении налогов. Бюджетный дефицит, в свою очередь, дал ему повод для ограничения функций правительства и приватизации, по су­ти — распродажи с аукциона движимой и недвижимой собственности госу­дарства и его учреждений. Это была, по выражению Г. Макмиллана, поли­тика «распродажи семейного серебра»¹. Насущных социально-экономичес­ких проблем Америки она решить не могла.

Как отмечает Ю. Н. Пахомов, Р. Рейган, будучи сторонником либераль­но-монетаристской модели М. Фридмена (которая в упрощенном виде и со­ставляет основу экономической модели МВФ), попытался применить соот­ветствующие рецепты на практике. Однако он быстро оценил пагубность этой модели, дополнил монетаристские элементы другими, в том числе кейн­сианскими, заменил программу «Рейганомика-1» на «Рейганомику-П» и лишь на этой основе добился успеха. Он был осужден самим М. Фрид­меном, что его, конечно же, не смутило. Ибо главным для него было одобре­ние его курса избирателями, рядовыми гражданами США, а не маститым экономистом-теоретиком^[520][521].

В целом же в послевоенные десятилетия граждане США выработали вполне определенное понимание собственной идентичности как антитезу идентичностям прочих, в том числе и западноевропейских, наций и куль- турцивилизационных общностей. Основа американских представлений о мире, согласно М. Лернеру, тогда (а в сущности, и сегодня) состояла в сле­дующем:

«Америка — это Новый свет, тогда как весь остальной мир, помимо Америки, — это Старый свет. Господствующий принцип Старого света — хитрость и коварство на политической арене... Для исправления положения и была основана Америка как составная часть естественного порядка вещей, в отличие от порядка искусственного. Это ставит американцев в исключите­льное положение людей, верных природе, что может послужить оправдани­ем вмешательству в дела мира, равно как и основанием для изоляции Аме­рики от мира, запутавшегося в безнадежных раздорах. Таким образом, роль Америки как нации-отшельницы и нации-освободительницы является род­ственными импульсами в американской истории и американском сознании; они неотделимы не только от структуры цивилизации, но и друг от друга. Они представляют собой тезис и антитезис, образующие кажущийся пара­докс американского отношения к миру». И далее: «Центральным убеждени­ем американской философии является убеждение в том, что американские институты «естественней» и поэтому лучше институтов других народов»^[522].

Истоки такой наивной веры нетрудно усмотреть уже в представлениях первопоселенцев-пуритан об их «богоизбранности» и «правильности» осно­ванного на Библии жизненного уклада. Ведь при всей постмодернистской размытости современной американской идентичности, о чем пойдет речь

ниже, Северная Америка, как подчеркивает С. Хантингтон¹, была и остается англо-протестантской страной.

С 1945 г. начался новый период в политической истории США, который называют «холодной войной». В колониальных владениях европейских госу­дарств усилилось национально-освободительное движение. Начинался но­вый геополитический передел сфер влияний в мире. После войны основную экономическую помощь Германии осуществляли США.

Хозяйственно-реставрационная политика проходила под управлением госсекретаря США Дж. Маршалла, в прошлом генерала армии и участника важнейших международных конференций во время Второй мировой вой­ны. Программа восстановления и развития Европы после войны получила название «план Маршалла». Страны Западной Европы, которые, как и Гер­мания, требовали помощи, также присоединились к участию в плане Мар­шалла.

Для укрепления своих позиций в Европе США выдвинули следующие условия в выполнении этого плана: западноевропейские страны обязыва­лись всячески делать авансы духу предпринимательства, оказывать содейст­вие приходу частных американских инвестиций, экспортировать в США не­которые виды дефицитных товаров, снижать таможенные тарифы, создавать специальные фонды из получения финансовой помощи США для обеспече­ния финансовой стабилизации и укрепления местных национальных валют, регулярного предоставления отчетов об использовании американской помощи. Реализация плана Маршалла происходила под контролем Администрации экономического сотрудничества, которую возглавили большие американ­ские финансисты и политические деятели. Помощь США осуществлялась в виде субсидий и займов из федерального бюджета, который наполнялся в результате налоговой политики на доходы из военной промышленности. План Маршалла осуществлялся с апреля 1948 по декабрь 1951 года. Из 17 млрд израсходованных долларов 60 % получили нынешние европейские лиде­ры — Германия, Великобритания, Франция и Италия.

Параллельно с планом Маршалла в 1949 г. в Брюсселе была создана Ор­ганизация Североатлантического договора (НАТО), куда сначала вошли США, Канада, Великобритания, Франция, Италия, Португалия, Бельгия, Нидерланды, Люксембург, Дания, Норвегия, Исландия. Позднее присоеди­нились Греция, Турция (1952), Германия (1955), Испания (1982). Франция и Греция выходили из НАТО, соответственно, в 1966 и 1974 гг., оставаясь вме­сте с тем политическими членами Североатлантического союза.

Место плана Маршалла заступил закон об обеспечении взаимной безо­пасности, принятый в октябре 1951 г. Конгрессом США. Соответственно этому закону, который стал продолжением плана Маршалла, США обяза­лись предоставлять как экономическую, так и военную помошь странам альянса, становясь, таким образом, лидером НАТО.

Симптомы «холодной войны» проявлялись уже в конце Второй мировой войны. Правительства США и Великобритании еще тогда думали о неминуе­мой конфронтации с СССР. 5 марта 1946 г. в Фултоне (штат Миссури, США) ^[523]

У. Черчилль, будучи уже бывшим премьер-министром Великобритании, про­изнес речь об общем противостоянии стран Запада Советскому Союзу. Этот день стал официальной датой начала «холодной войны». К моменту ее нача­ла США были мощнейшим государством, хотя не рисковали вступать в от­крытый вооруженный конфликт с СССР.

«Холодная война» была «хрупким миром». В политической ситуации биполярности сложившийся миропорядок, при приблизительном военном паритете между СССР и его сателитами, с одной стороны, и западным сооб­ществом во главе с США, с другой стороны, четыре десятилетия обеспечи­вал сложившийся по результатам Второй мировой войны статус-кво в глоба­льном масштабе. Биполярное соперничество сопровождалось установлени­ем режимов, которые были подконтрольны или СССР, или США. Велась непрерывная идеологическая и пропагандистская борьба между двумя сверх­державами.

В период «холодной войны» каждая из соперничающих сверхдержав старалась обойти противостоящую ей сторону, используя для этого систему ООН. Постоянными членами Совета Безопасности ООН были Великобри­тания, Китай, Франция, СССР и США — государства-победители во Второй мировой войне, к тому же располагавшие ядерным оружием. Общность по­зиций США и Великобритании, близости к ней Франции, при начавшейся с рубежа 1950—60-х гг. конфронтации между Китаем и СССР, как и многочи­сленные непродуманные действия последнего на международной арене (вспомним хотя бы ввод войск в Афганистан), способствовали ряду прова­лов Советского Союза в последние 15 лет «холодной войны».

После Второй мировой войны задачи американской внешней политики определились под влиянием геополитических идей Ф. Дж. Тернера, Б. Адамса, X. Маккиндера, Н. Спикмена и И. Боумана. Эти задачи нашли свое отображение в главном документе «холодной войны» — Меморандуме Совета национальной безопасности с 1950 г. за номером 68. Он содержал следующие основные положения:

1. Предотвращение консолидации геополитического пространства Ев­разии под эгидой какой-либо иной силы, кроме Соединенных Штатов.

2. Постоянное расчленение этого пространства для предотвращения не­желательной консолидации, которая в будущем может противостоять аме­риканской политике «открытых дверей».

3. Установление постоянного политического и военного присутствия Америки на европейском континенте; расширение сферы американского влияния и действия (периметра) доктрины Монро.

4. Разрушение и расчленение Советского Союза как государства, кото­рое занимает центральную позицию в сердцевине Евразии.

5. Установление режима «решительного превосходства сил» США в Ев­разии, то есть американской гегемонии над всей Европой.

Что касается плана Маршалла, то (как заявил его инициатор — Дж. Маршалл, выступая в 1947 г. в Гарварде) он был «продолжением войны другими средствами — средствами экономики». А создание НАТО стало ло­гическим расширением принципов доктрины Монро. Американская пара­дигма мирового господства существенным образом отличается от британ-

ской. Соединенные Штаты уже во время окончания Первой мировой войны отвергли принцип баланса сил, стремясь установить систему решающего приоритета сил США. Америка не только стремилась предотвратить господ­ство какого-либо континентального государства в Европе и, шире, Евразии, но сама прилагала все усилия для установления там собственного господства.

«Холодная война» началась с разделения Германии. В 1949 г. на терри­тории Западной Германии, которая тогда была зоной оккупации союзников, была провозглашена Федеративная Республика Германия. В Восточной Гер­мании, которая находилась в советской зоне оккупации, денацификация со­провождалась насаждением тоталитаризма советского типа. В то же время Западная Германия, благодаря демилитаризации и сокращению военного производства, а также американским инвестициям, быстро становилась на ноги. В ФРГ и Западном Берлине располагались войска НАТО, большую часть которых составляли американцы. В результате Западная Германия ста­ла ключевым звеном политики и военного базирования Соединенных Шта­тов в контролируемой ими Западной, Южной и, частично (Дания, Норве­гия) Северной Европе, тогда как почти вся Центрально-Восточная Европа (кроме демилитаризованной Австрии) с Восточными Балканами (Болгария) находилась под контролем СССР в рамках образованной в 1955 г. в противо­вес НАТО Организации Варшавского договора (при том, что в 1949 г. ими был создан СЭВ — Совет экономической взаимопомощи).

Между двумя блоками шла идеологическая, психологическая и пропага­ндистская’война, в ходе которой противостоящие стороны предъявляли друг другу обвинения в инициировании гонки вооружения, захватнических пла­нах и нарушении прав человека. При этом некоторые страны — участники Варшавского договора делали попытки выйти из-под контроля СССР (Венг­рия в 1956 г., Чехословакия в 1968 г., Румыния — начиная с 1968 г., объеди­ненный структурами «Солидарности» польский народ в 1980 г.).

Если «холодная война» в Европе имела преимущественно пропагандист­ский характер, то в других частях мира она нередко приобретала характер вооруженных конфликтов. Начало тому положила Корейская война. В 1950 г. армия Северной Кореи при поддержке СССР вторглась на террито­рию Южной Кореи, куда США и многонациональные силы с санкции ООН также не замедлили ввести свои войска. Война продолжалась три года. В 1953 г. Корея окончательно разделилась на две части, соответственно подкон­трольные СССР и США.

Несколько иную политику США осуществляли по отношению к Китаю. В 1945—1949 гг. они ввели в эту страну свои войска, чтобы не допустить по­беды коммунистической армии Мао Цзедуна, насаждавшей тоталитарный режим. Однако благодаря поддержке со стороны СССР, вооружившего ки­тайскую армию трофейным японским оружием, американцы вскоре были вынуждены покинуть страну. Ориентированное на Соединенные Штаты правительство Чан Кайши перебралось на Тайвань, где был установлен го­миньдановский режим. В связи с обстрелами территории Тайваня со сторо­ны КНР в 1958 г. США прислали на остров свои войска. Впрочем, конфликт удалось решить мирным путем. Тем не менее, используя конфронтацию ме­жду СССР и Китаем, США в 1972 г. осуществили дипломатический прорыв

в отношениях с Китаем, благодаря визиту в эту страну президента Р. Ник­сона и признанием ее коммунистического правительства, после чего КНР занял место Китая в ООН (которого лишился Тайвань, ранее выступавший в этой организации от лица Китая).

В 1948—1953 гг. 100-тысячная американская армия способствовала сме­не режима на Филиппинах. В 1964 г. правительство Л. Джонсона развернуло военные действия в Индокитае. Одновременно с войной во Вьетнаме амери­канские войска были задействованы в Лаосе и Камбодже. Вьетнам для США стал политическим «болотом», в котором они увязли на десятилетие, поте­ряв десятки тысяч убитыми и сотни тысяч ранеными. Это вызвало внутри США (не говоря уже о реакции большинства стран мира) мощное антивоен­ное движение, сопряженное с нараставшими протестами против социальной несправедливости и расовой дискриминации.

Параллельно США усиливали свой контроль и над странами Латинской Америки. В 1947 г. в Парагвае, в 1954 г. в Гватемале, в 1965 г. в Доминикан­ской Республике, а в начале 1970-х гг. в Боливии, Чили и Сальвадоре они активно способствовали смене политических режимов. В 1961 г. Соединен­ные Штаты предприняли попытку уничтожить просоветскую диктатуру Ф. Кастро на Кубе (где к этому времени были размещены советские ракеты с ядерными боеголовками). Организованная ими морская блокада Кубы в 1962 г. поставила мир на грань ядерной войны, но Дж. Кеннеди и Н. Хрущеву удалось договориться о том, что советские ракеты будут вывезены с острова в обмен на предоставленные со стороны США гарантии не втор­гаться на Кубу. Тем не менее, экономическая блокада Кубы со стороны США продолжается и до сих пор. В 1983 г. американские войска уничтожили едва установившийся просоветский режим на крохотном острове Гренада (в систе­ме Малых Антильских островов). Таким образом, Латинская Америка и Ка- рибский бассейн, за исключением Кубы и некоторое время Никарагуа (1979—1990), продолжает оставаться в зоне североамериканского влияния.

С окончанием Второй мировой войны в 1945 г. начался распад колониа­льных империй. На протяжении следующих 20-ти лет появлялись десятки новых независимых стран на африканском и азиатском континентах. США, равно как и СССР, признавали их и вступали в борьбу за установление там своего влияния. Американская гегемония в первую очередь распространя­лась на бывшие британские колонии и полуколонии (кроме Египта Гамаля Абдель-Насера), тогда как в некоторых странах, ранее подвластных Фран­ции (Алжир, Гвинея и пр.), а также в бывших владениях Португалии, Анголе и Мозамбике, сперва возобладало советское влияние. Впрочем, в большин­стве своих бывших колоний Транссахарской Африки Франции удалось сох­ранить доминирующие позиции. После обретения независимости во многих африканских странах (Конго-Заире, Анголе, Мозамбике, Чаде и пр.) имело место открытое вооруженное противостояние, а за враждующими группиров­ками стояли США и СССР. При этом западные страны официально провоз­гласили политический бойкот возглавлявшимися расистскими режимами Южной Родезии (ныне — Зимбабве) и Южной Африке, однако, несмотря на это, их экономическое сотрудничество, в частности между США и ЮАР, продолжалось.

На Ближнем Востоке ситуация была еще более нестабильной, и здешние страны, в которых политические режимы, часто менявшиеся в результате во­енных переворотов, нередко изменяли свое отношение к противостоящим друг другу в «холодной войне» государствам. Государства Аравийского полуо­строва и Иран (до исламской революции 1979 г.), основные поставщики неф­ти на западный рынок, находились под патронажем сперва Великобритании, а с 1950-х гг. — США, тогда как в Ираке и в Сирии в 1963 г. к власти пришли антизападно настроенные партии Арабского социалистического возрождения. Нефтяной кризис 1973 г. заставил Запад еще более считаться с интересами нефтедобывающих стран. Арабские государства постоянно выступали против оказываемой Соединенными Штатами поддержке Израиля. В соответствии с меняющимися обстоятельствами США приходилось прибегать к двойным стандартам ради сохранения своих геостратегических и национальных инте­ресов. Однако расхождения, вызванные прежде всего израильско-палестин­ским конфликтом, привели к распаду блока США, Великобритании и ряда ведущих стран Ближнего и Среднего Востока — т. наз. Багдадского пакта. Причиной стали расхождения, вызванные палестинским вопросом, а также антизападные по своей сути революции в Ираке (1958) и Иране (1979). В то же время на Ближнем Востоке США получили нового, впрочем не всегда на­дежного, союзника — Египет, который в результате неблагоприятной полити­ческой ситуации, вызванной потерей Синайского полуострова, пошел на сог­лашение с Израилем и США в Кемп-Девиде в 1979 г.

Сравнительно недолго просуществовала и Организация договора Юго- Восточной Азии (СЕАТО). СЕАТО была созвана в 1954 г. в Маниле и объе­динила США, Великобританию, Францию, Австралию, Новую Зеландию, Пакистан, Таиланд. В 1974 г. эта организация прекратила свое существова­ние. В отличие от СЕАТО, военно-политический союз Австралии, Новой Зеландии и США, образованный в 1951 г. как союз трех англоязычных стран Тихого океана, действует по сей день.

В то же время Индия, Югославия и ряд других государств инициирова­ли появление в 1961 г. движения неприсоединения. Это движение объеди­нило вокруг себя преимущественно развивающиеся страны третьего мира, стремившиеся занимать нейтральную позицию во времена «холодной вой­ны», развивая при этом экономическое сотрудничество как с Западом, так и с СССР.

«Холодная война» предполагала относительный паритет вооруженных, прежде всего ядерных, сил между США и СССР при опасении нанесения ответного смертельного удара со стороны противника в случае атомной ата­ки против него. Встречи Л. И. Брежнева с президентами Р. Никсоном в 1972 г. в Москве и Дж. Картером в 1979 г. в Вене закончились подписанием договоров об ограничении ядерных и стратегических наступательных воору­жений, однако эти договоры принципиально не снижали уровень глобаль­ного противостояния между США и СССР. Советская оккупация Афганис­тана в декабре 1979 г. его резко усилила. Соединенные Штаты значительно усилили свои перед тем несколько пошатнувшиеся позиции в Пакистане и открыто поддержали афганскую оппозицию, снабжая ее оружием и деньгами.