ГЛАВА З ИНТЕГРАЦИОННЫЕ И МОДЕРНИЗАТОРСКИЕ ПРОЦЕССЫ В ЗАПАДНОЙ И ЦЕНТРАЛЬНОЙ ЕВРОПЕ

Основные концепции евроинтеграции

Основные концепции евроинтеграции

Европейская интеграция в глобализационном контексте

Евроинтеграция и проблема национализма

Цивилизационные проблемы западно­европейской интеграции и вопросы национально-государст­венной идентичности

Западноевропейские ценности

«Европейская идентичность » и «европейские ценности» в политико-правовом поле Европейского Союза

Процессы научно-технической интеграции в Европейском Союзе

Цивилизационно-куль­турные особенности Центрально-Восточной и Юго-Восточной Европы

Реформирование экономических систем посткоммунистических стран Центральной Европы, и отечественный опыт

Процессы европейской интеграции, ее результаты и до­стижения анализировались и осмысливались исследо­вателями и принимались во внимание как опыт относи­тельно других интеграционных процессов, которые протекают в мире как в русле глобализации, так и в ка­честве альтернативы ей.

Во многих случаях интеграция ограничивается согла­шениями о зонах свободной торговли (НАФТА, ГУУАМ), реализация которых протекает с большими трудностя­ми (ЕврАзЭС, ГУУАМ), сопровождается всплесками протекционизма и торговых войн. Если же дело дохо­дит до вопроса о делегировании полномочий национа­льных государств наднациональным, надгосударствен­ным образованиям и структурам — нарастает напря­женность и недоверие в взаимоотношениях (как в слу­чае с ЕЭП), сразу просыпаются националистические силы, возникает конфронтация и процесс объединения останавливается.

Период, начавшийся после окончания «холодной войны» и блокового противостояния, вывел на миро­вую арену новых участников международных отноше­ний — надгосударственные, межгосударственные и не- государственные объединения.

ния, как «этнический ренессанс», стимулировали интерес к социокультур­ным процессам как важной составляющей международных отношений. Так, довольно основательно и в разных ракурсах в социально-философских ис­следованиях были рассмотрены место и роль таких категорий, как «идентич­ность» и «ценности», которые всегда использовались в практической между­народной деятельности в политических целях.

Основные подходы к исследованию и анализу европейской интеграции, разработанные в областях философии и политической науки, сыграли за­метную роль в становлении и развитии интеграционной теоретической мыс­ли вообще. С другой стороны, реалии тех времен, когда эти теории разраба­тывались, наложили существенный отпечаток на содержание самих теорий. Поэтому теоретические разработки, анализирующие и осмысливающие процессы западноевропейской интеграции, следует рассматривать без отры­ва от тех процессов, которые протекали в Западной Европе во времена, ког­да эти теории формировались. Показательным в этом отношении является замечание находившегося тогда в эмиграции Г. П. Федотова, сделанное им еще в 1947 г.: «Но уже Черчилль имеет смелость говорить о Соединенных Штатах Европы. Но уже Маршалл требует единой экономической органи­зации Европы как условия американской помощи для хозяйственной рекон­струкции. И в перспективе атомного оружия, Америка вместе со всеми де­мократиями Запада настаивает на частичном ограничении суверенитета»¹.

В 1952 г. был подписан договор о создании первого западноевропейс­кого интеграционного объединения — Европейского объединения угля и стали (ЕОУС). В 1958 г. были подписаны договоры о создании Европейс­кого Экономического Сообщества (ЕЭС) и Европейского объединения атомной энергии (Евратом). Оказалось, что эти три организации стали по­зднее объединением западноевропейских государств, которые стремились к политическому и экономическому единству при частичном отказе от сво­их национальных суверенитетов. Такой подход, который почти не имел аналогов, не мог не привлечь к себе внимание исследователей и подтолк­нул не только политологов и экономистов, но и философов к глубокому аналитическому осмыслению тех процессов, которые начались в 1950-х гг.

Почти одновременно с выработкой основ объединения трех европейс­ких сообществ (ЕОУС, Евратом и ЕЭС) в единый организм (Брюссельский договор 1967 г.) оформилось новое направление интеграционных теорий. Оно нашло свое выражение в теории наднациональности, призванной объ­яснить характер отношений в экономических объединениях западноевро­пейских государств тем, что они не только вытекают из отношений, прису­щих членам международных организаций, но и развиваются по пути, кото­рый прибавляет им большую общность, которая как бы исключает или ограничивает возможность возникновения противоречий между ними. В это же время начало развиваться федералистское направление теории ин­теграции. ^[248]

Дискуссии о том, на какой платформе должны строиться общеевропейс­кие структуры, начались уже в конце 1940-х гг. Были предложены разнооб­разные альтернативные варианты решения этого вопроса. Первым методо­логическим подходом к исследованию и анализу современного европейско­го интеграционного процесса стал федерализм.

Федерализм, как, наверное, ни одна другая теория политической интег­рации, имеет глубокие философские корни, ведущие свое начало еще с дре­внегреческой Античности и средневековой европейской политической мыс­ли. Однако основными источниками федералистского мышления, как пра­вило, называют более поздние. В первую очередь следует указать на много­численные планы по укреплению мира в Европе XVIII — начала XX вв.

Как известно, Ж.-Ж. Руссо в своих работах выступал за европейский союз, но крайне скептически оценивал возможности его создания в виде объедине­ния монархий. В свою очередь, выдающийся немецкий философ И. Кант в своих размышлениях «К вечному миру» (1795) писал именно о федерации европейских государств. В этой федерации он усматривал средство обеспе­чения мира, а конечной целью, по его мнению, было утверждение сооб­ществ, базирующихся на основах федерализма и верховенства права.

Интересным федералистским проектом европейской интеграции, что появился в начале XX в., является план Оскара Яси (министра по делам на­циональностей правительства Михая Карой).

Федералистская теория европейской интеграции в своем классическом виде представлена в работах таких обществоведов, как швейцарский философ Дени де Ружмон¹ и итальянские мыслители Эрнесто Росси и Алтьеро Спи­нелли, основатели Итальянского федералистского движения и авторы «Ма­нифеста Вентотене»^[249][250].

Приверженцы федералистского направления считают, что ключ к урегу­лированию конфликтов между европейскими нациями и предотвращению возможного силового противостояния между ними лежит в развитии евро­пейской федерации, федеративного союза. С одной стороны, идеи федера­лизма отвечают потребности в руководстве, которое может проводить об­щую политику от лица национальных государств, а с другой — воплощения этих идей позволяет решить целый ряд острых внутренних европейских про­блем, связанных с требованиями большей автономии^[251]. Таким образом, ис­следователи признают, что модели федерализма выступают в виде «идеала.

на который следует ориентироваться»¹ при структурировании политических институтов и построении социально-политических отношений.

В основе западноевропейского федерализма лежит единство двух прин­ципов: объединения Европы и разделения власти. Под источником европей­ского объединения понималось общее историческое и культурное наследие европейских народов, а также близость экономико-политических устройств держав этого региона. Принцип разделения власти был призван характери­зовать институционально-юридическую форму будущего европейского объ­единения, которое могло обрести форму федерации (союзное государство) или конфедерации. Те, кто видел и видит будущее Европы в качестве «феде­рации федераций», выступают за максимально возможное самоопределение этнических групп, национальных сообществ и других компонентов совре­менных государств в границах единого надгосударственного образования.

Относительно европейского интеграционного процесса представители федерализма выдвинули тезис о появлении особого (федерального) институ­ционального устройства, которое определяет как характер взаимоотноше­ний между самими интегрирующимися единицами, так и распределение пол­номочий между ними, с одной стороны, и возникающим «единым центром» — с другой. Характеризуя специфику такого распределения пол­номочий, А. Спинелли утверждал, что ни одна из властей соответствующего уровня не должна иметь в своем распоряжении преимуществ, а полномочия местных, региональных, национальных органов и органов европейского мас­штаба должны сочетаться и дополнять друг друга^[252][253]. Другими словами, межго­сударственные органы будущей «новой» Европы не должны наделяться пол­номочиями исключительно широкими, которые отличаются от полномочий отдельных государств в сторону увеличения.

Будучи теорией международной интеграции, федерализм отстаивает то­чку зрения на то, что в основе взаимоотношений между интегрирующими странами должна лежать модель союзного государства, установление кото­рой одновременно рассматривается и в качестве «конечного продукта», ре­зультата интеграции. В контексте европейского интеграционного процесса идеи федерализма ассоциируются с созданием единой федеративной Евро­пы. Более того, федералисты считают, что само создание федерации поста­вит точку на использовании насилия при решении спорных вопросов между государствами, так как ее (федерации) высшими ценностями, по их убежде­нию, являются именно мир и безопасность. Именно федерация, по мнению приверженцев этой теории, может служить образцом «целесообразной, де­мократической и эффективной организации»^[254]. Европейская интеграция, по мнению федералистов, не может быть революционным процессом. Это дол­жно быть эволюционное, поступательное развитие. Вместе с тем, федера­лизм не может ограничиваться лишь сферой политических отношений меж­

ду государствами, хотя без политической интеграции, по мнению федерали­стов, не может быть реальной интеграции вообще

Однако некоторые ведущие западные исследователи отмечают, что «фе­дерализм имеет свойство привлекать на свою сторону тех, кто занят поиском панацеи.

В федерализме можно выделить несколько основных направлений.

Отдельные федералисты (Д. Ружмон, Т. Норм, Г. Бругман и прочие) счи­тают, что единственным способом интеграции является создание федера­тивного европейского государства. Это можно считать своеобразным разви­тием идеи создания «Соединенных Штатов Европы», наподобие Соединен­ных Штатов Америки как типичного федерального государства. Одновре­менно такие исследователи, как канадец Ч. Тейлор, указывают на опреде­ленные недостатки этой модели и нежелательность применения опыта США относительно Европы^[255][256]. Главный аргумент критики этого подхода — в суще­ствовании опасности преобразования такого типа федерации в унитарное государство (с тенденцией все большей концентрации власти в руках цент­рального правительства) и снижения места и роли субъектов федерации та­кого типа^[257].

Представители второго направления (А. Спинелли, Э. Уистрич, Ч. Тей­лор и прочие), приверженцы создания единой Европы с федеральными инс­титутами, считают, что эта цель может быть достигнута как традиционно фе­дералистскими методами (единая европейская конституция, наднациональ­ное правительство), так и введением федерализма «малыми порциями», то есть путем постепенной интенсификации интеграционных процессов в гра­ницах Европы^[258], в частности через развитие и дальнейшую имплементацию идеи «Европы регионов». Эта идея, нашедшая в Западной Европе большую поддержку, чем идея «Соединенных Штатов Европы», во многом базируется на канадской модели федерализма. Анализируя ее, Ч. Тейлор в 1991 г. ука­зывал, что «на настоящий момент Европа, наверное, развивается по канадс­кой модели федерализма. Она не старается гомогенизировать культуры. Она старается их сблизить, соединить разные национальные самобытности. Од­нако люди при этом, как и раньше, остаются французами, ирландцами, италь­янцами и т. п.»^[259]

Обе идеи базируются на принципах федерализма, только в одном случае субъектами федерации выступают национальные государства, а в другом — регионы (районы). Однако реалии европейской интеграции показывают,

что обе эти идеи развиваются параллельно, отвечая современной общемиро­вой тенденции к регионализму на всех уровнях. Национальные государства не могут растворяться и исчезать, преодоление национальных государствен­ных границ также пока что невозможно. Гражданам Европейского Сообще­ства, как и раньше, важны национальные интересы, прежде всего именно политические. Именно это стало причиной того, что множество конкретных общеевропейских проектов, которые были связаны с использованием феде­ративных принципов и механизмов, очень часто оказывались нереализован­ными.

В частности, приверженцы федералистских концепций считали, что «федерация — прямая противоположность бюрократии в Брюсселе, которая стремительно размножается. Больше того, федерация — ее смертельный враг»¹. Однако реалии функционирования западноевропейских структур, даже тех, которые непосредственно касаются «Европы регионов», указыва­ют на наличие слишком забюрократизированных учреждений и механиз­мов, бороться с которыми на основах федерализма слишком тяжело. Тем не менее федералистские принципы и механизмы применяются в Западной Ев­ропе очень широко даже сейчас. Так, чешский писатель и политик Вацлав Гавел в 1992 г. отмечал: «...как я уже заявлял публично, идея объединенной, конфедеративной Европы — это хорошая идея, это путь, который Европа должна была избрать и уже избрала»^[260][261].

Одновременно на нынешнем этапе европейской интеграции в связи с повышением роли регионов в этих процессах, стремлением региональных элит принимать участие в принятии решений в органах Союза без посредни­чества национальных правительств и расширением трансграничного сотруд­ничества в Европе одной из ведущих продолжает оставаться идея «Европы регионов». Эта идея тесно связана с идеями европейского федерализма, что, в частности, указывает на то, что этот подход не теряет своей значимости и во многом дополняет другие подходы, появившиеся позднее.

Теория функционализма в значительной степени отличается от федера­листского подхода к исследованию и анализу межгосударственной интегра­ции. В своем классическом виде она представлена в работах Д. Митрани, Ф. Шмиттера, Дж. Вулфа и др.

Функционалистское видение интегрирующейся Западной Европы было впервые представлено в работе Девида Митрани «Рабочая система мира»^[262]еще во времена Второй мировой войны. Однако свое развитие она получила значительно позже, в 1960—1970-х гг. Последователи функционализма оттал­кивались от критики того, что социальная активность в широчайшем смыс­ле этого слова прекращается (отрезается) произвольным образом на грани­цах государств и может (если вообще имеет возможность) объединяться с та­кой же прекращенной активностью по другую сторону границ с помощью «искусственных и неудобных политических лигатур». В основе функциона- листской теории интеграции, по Д. Митрани, лежат три постулата¹:

1. Выделение отдельных секторов, в которых возможно тесное сотруд­ничество держав в силу совпадения их интересов. При этом формы межгосу­дарственного взаимодействия выводятся Д. Митрани из особенностей задач, которые подлежат общему решению, что описывается путем известного вы­сказывания «форма следует за функцией».

2. Размежевание технических и политических вопросов. По мнению Д. Митрани, подобное сотрудничество прежде всего охватывает техничес­кую кооперацию, что позволяет исключить конфликтные ситуации, нося­щие политический характер.

3. Непрерывность процесса взаимодействия, когда сотрудничество в од­ном секторе постепенно готовит условия для его распространения на сопре­дельные области.

Д. Митрани исходил из предположения того, что научно-технический прогресс требует все более тесной кооперации государств при общей него­товности последних «поступиться» своим суверенитетом. В этой связи це­лью функционализма выступало преодоление замкнутости национальной государственности с помощью создания единых критериев секторального сотрудничества, которое приводит к образованию наднациональных власт­ных структур.

Идея Д. Митрани состояла в поощрении экономических, культурных и интеллектуальных сообществ, способных преодолеть социально-политиче­ские барьеры национального государства и со временем пересечь границы национальных государств Европы. А поскольку не все интересы общие и не все общие интересы одинаково важны для всех, единый путь — пройти естественный, органический отбор, связывая общие интересы там, где они являются общими, и в той мере, в которой они являются общими. По его мнению, такая интеграционная динамика приводит к появлению функци­ональных организаций, которые пользуются определенными полномочия­ми, предоставленными непосредственно самими государствами. Конеч­ным продуктом интеграции становится образование функциональной сис­темы, элементы которой могут начать работать и без общей политической надстройки.

Основной постулат функционализма утверждает, что успешный опыт интеграции в одной области экономики или социальной жизни может сти­мулировать дальнейшие интеграционные процессы. Исходя из этого, согла­сно рассматриваемому подходу, международная интеграция должна быть в максимальной степени деполитизированной, а эффективное сотрудничест­во государств и предотвращения конфликтов могут и должны быть достиг­нуты путем концентрации усилий в первую очередь на общих для всех воп­росах благосостояния (как в всемирном масштабе, так и на национальном уровне).

Таким образом, функционализм выступает за трансформацию и восста­новление сформированных за много десятилетий представлений о системе международных отношений и предлагает т. наз. функциональную альтерна­тиву, что имеет своей конечной целью всеобъемлющее мировое единство. Функционалистская постановка вопроса об интеграции выглядит так: как можно соединить интересы всех составляющих, не допуская лишнего вме­шательства в чей-либо национальный суверенитет¹.

Представители функционализма рассматривают международную инте­грацию как процесс постепенного перехода от традиционной межгосударст­венной системы отношений к какому-либо функциональному сообществу, процесс перераспределения властных полномочий отдельных государств в пользу создаваемой надгосударственной структуры, имеющей функцио­нальную эффективность^[263][264].

Согласно функционалистскому подходу, региональная интеграция яв­ляется результатом работы элит, правительства и части сектора, которые под­держивают интеграцию из прагматических, а не альтруистических побужде­ний. Преисполнившись надеждами на успех в рамках наднациональной ор­ганизационной структуры, элиты склонны искать аналогично настроенных vis-a-vis за пределами национальных границ. Таким образом, интеграция яв­ляется процессом, «с помощью которого политических игроков в несколь­ких национальных образованиях убеждают перенести свою лояльность, на­дежды и политическую деятельность на новый центр», и они понемногу рас­творяют свою национально-государственную самобытность в наднациона­льной структуре. По мере того как государства вступают во взаимодействие и уступают некоторую часть своего суверенитета наднациональной органи­зации, правительства привыкают кооперироваться, что служит в пользу углубления сотрудничества^[265].

Таким образом, функционалистская теория утверждает положительные отношения между функциональными потребностями и структурной адапта­цией. Если потребности (или функции) удовлетворены, создаются дополни­тельные структуры^[266]. Из-за того, что структуры действуют более или менее похоже, государства склоняются к большей степени сотрудничества. «Рас­ширяющаяся логика частичной интеграции», другими словами, «эффект во­лны» сотрудничества, которое перебрасывается с одного сектора на другой, постепенно приводит к «автоматической политизации». То есть экономиче­ская интеграция группы стран провоцирует создание соответствующего по­литического института. По мере развития сотрудничества держав, уступаю­щих часть своего суверенитета в пользу наднациональной организации, их правительства обретают привычку сотрудничества на новом уровне, кото­

рый тянет за собой еще большее развитие сотрудничества. Вследствие этого функционалисты предлагали стимулирующие функции, ведущие к унифи­кации структур. Некоторые утверждают, что наднациональные организации должны найти для себя специфические сферы деятельности, имеющие важ­ное политическое значение.

Классические функционалисты, и в первую очередь Д. Митрани, счита­ли, что для успешной интеграции необходимо добиться возрастания роли т. наз. функциональных организаций, построенных на неполитической — «технологической» — основе. Согласно этой логике, неполитизированные эксперты в намного большей степени, чем публичные политики, могут обе­спечить создание и распространение («разветвление») функциональных свя­зей, которые в конечном итоге сделают конфликты невыгодными¹.

С точки зрения функционалистов, интенсивные функциональные связи в конце концов приводят к образованию общих институтов. По мнению та­ких исследователей, как французский философ Поль Рикер, «даже на уров­не политики нельзя решить проблему объединения Европы, не решив про­блемы создания определенной международной организации, которая могла бы обеспечить соответствующую структуру»^[267][268].

Некоторые специалисты, критически относящиеся к данной теории, от­мечают, что в целом дальнейшее развитие европейского интеграционного процесса указало на недостатки федералистских основ практической интег­рации. Д. Митрани считал, что региональная интеграция приводит к возни­кновению новых сверхдержав и таит в себе опасность политических конф­ликтов. Тем не менее деятельность европейских сообществ показала, что именно в этом и состоит основной практический недостаток теории Д. Митрани — расчленение технической и политической областей. Ведь Д. Митрани шел от техники к политике — первая изменяет сущность после­дней в пользу «технократической нейтральности». При этом он упустил из виду то обстоятельство, что на практике техническое сотрудничество не ли­шено политического влияния, в особенности если это касается военной и военно-технической сфер. (И ситуация вокруг украинско-российского во­енно-транспортного самолета Ан-70 яркий тому пример.)

Реалии европейской интеграции показали, что функциональные орга­низации, на которые последователями функционализма возлагались особые надежды, не смогли избежать чрезмерной политизированности и сконцент­рировать свои усилия на решении исключительно функциональных задач. Это объясняется в первую очередь тем, что международные сообщества, ко­торым этот подход уделяет первоочередное внимание, отличает двойная природа. Политические организации главным образом беспокоит проблема коллективной безопасности, которая оставляет большую часть власти в ру­ках государства. Например, Лига Наций, Пакт Бриана-Келлога, Вашингтон­

ские договоры о военно-морском флоте, ООН, ОСВ-1 и ОСВ-2, соглашения о сокращении стратегических вооружений и т. д. предполагали и подчерки­вали ведущую роль государства, а не международных правил.

С другой стороны, экономические институты наибольше беспокоили барьеры, конвертируемость, капиталовложение, аудит и тому подобные про­блемы. Это ставит международных игроков, в особенности фирмы, на пер­вое место. Примеры программ ленд-лиза, Европейского таможенного сою­за, Международного банка реконструкции и развития, Всемирного банка также свидетельствуют о возрастании роли транснациональных игроков.

Необходимо отметить, что развитие этой теории в значительной мере повлияло на все следующее развитие интеграционной теоретической мысли (в особенности это касается неофункционализма). По мнению многих запа­дных политологов, заслуга Д. Митрани состояла в том, что он одним из пер­вых отошел от традиционных, главным образом, правовых концепций госу­дарства и суверенитета¹. В свое время Джозеф Най в собственной попытке применения теории функционализма к международной безопасности ука­зал, что европейская функционалистская интеграция станет международ­ным обычаем, который строит «мир частями»^[269][270].

Вместе с тем некоторые из фундаментальных идей классиков функциона­лизма были со временем существенным образом переработаны и легли в ос­нову создания одной из весьма влиятельных теорий международной интегра­ции — неофункционализма. Появление неофункционализма^[271] было связано с периодом т. наз. евроэнтузиазма в 1960—1970-х гг., когда неизбежность даль­нейшей интеграции государств — участников европейских сообществ счита­лась очевидной. Наибольший вклад в становление и развитие этой теории внесли такие известные личности, как Э. Хаас, Л. Линдберг, А. Этзони.

В конце 1950-х гг. Э. Хаас выдвигает концепцию, с помощью которой он рассчитывал усовершенствовать постулат Д. Митрани о постепенности процесса сотрудничества. Не ставя под сомнение постулат Д. Митрани о примате экономики над политикой, неофункционализм в то же время иск­лючал строгое деление техники и политики. Имелось в виду, что сектораль­ная интеграция постепенно перерастает в новую систему с автономной инс­титуциональной структурой, которая извне выступает как единое целое (то есть теория неофункционализма обращается к анализу европейских сооб­ществ как политической системы). Э. Хаас рассматривал интеграцию как процесс, в котором «национальные актеры убеждаются в целесообразности перенесения своей лояльности, ожиданий и политической активности в сто­рону нового центра, институты которого имеют полномочия или претенду­ют на них в отношении национальных государств»^[272].

В ходе подобного процесса возникает наднациональная система, кото­рой постепенно передается все большая компетенция, в конце концов при­водящая к «передаче суверенитета» («transfer of sovereignty»). Э. Хаас исходит из решающей роли национальных элит, которые путем обучения («by lear­ning») приходят к взаимному сближению интересов и оказывают содействие развитию интеграции. По его мнению, именно национальные элиты (в пер­вую очередь экономические) имеют необходимые средства влияния на фор­мирование политической воли в институтах ЕС. Далее, в противополож­ность национальным правительствам и парламентам, которые заинтересова­ны в сохранении своего политического статуса и в результате этого не могут не учитывать аспекты, определяющие результат национальных выборов, на­циональные элиты стремятся к эффективному и бесперебойному функцио­нированию наднациональной системы.

Из взаимодействия институциональной структуры европейских сооб­ществ и национальных игроков Э. Хаас выводит механизм «spill-over» («пе­реливание», или «перебрасывание»), с помощью которого он описывает движущую силу процесса интеграции¹. Принято различать три стадии «spill-over»:

• «functional spill-over» обозначает постепенное расширение интеграции от одного сектора к другому, что в своей основе отвечает идеям Д. Митрани;

• «political spill-over» выступает как осознание национальными игроками преимуществ интеграционного процесса, который приводит к переориента­ции своей лояльности («transfer of loyalties») в пользу европейских сооб­ществ;

• «cultivated spill-over» есть изменением правотворческого процесса на интеграционном уровне.

Все три стадии «spill-over» не могут быть присутствующими одновре­менно — они следуют одна за другой в случае «успеха» на предшествующем этапе. Подобный переход представляется в теории неофункционализма как определенный «качественный скачек». При этом наднациональная система имеет собственную динамику развития, если с помощью механизма «spill-over» происходит расширение интеграции на другие сопредельные об­ласти. По сути национальные актеры реализовывают свои интересы с помо­щью политического давления на национальные правительства с целью углу­бления интеграции. Юридически это проявляется в передаче европейским сообществам все новой и новой компетенции, а также в реорганизации форм и порядка принятия решений. По мнению приверженцев неофункци­онализма, происходит необратимый процесс становления политического союза^[273][274].

Последовательность и структура интеграционного процесса предполага­ют, согласно «неофункционализму», создание системы могущественных центральных институтов и постепенную передачу государствами—участни­ками их суверенитета на уровень сообщества в целом. При этом и государст­ва-участники, и их правительства рассматриваются неофункционалистами как играющие в этом процессе достаточно пассивную роль и не выделяющие­ся из общей массы политических игроков. Комиссия ЕС, напротив, высту­пает в качестве активного организатора и вдохновителя интеграционного процесса, а организованные группы, партии, политические элиты выполня­ют роль своеобразного «катализатора» интеграции¹.

Неофункционализм, в отличие от других теорий политической интегра­ции, не стремится спрогнозировать, что будет ее (интеграции) конечным ре­зультатом, уделяя намного больше внимания исследованию самого процесса интеграции и ее механизма. Вместе с тем представители этой теории отстаи­вают точку зрения о неизбежности появления определенного наднациональ­ного образования (которое может быть даже промежуточной стадией инте­грационного процесса) — нового политического сообщества, находящегося, с точки зрения иерархии, как бы над государствами. Следует отметить, что именно с неофункционализмом связано появление идеи «наднациональнос­ти» в международном праве.

Некоторые авторы отмечают, что в сравнении с функционализмом Д. Митрани неофункционализм в намного большей степени представляет собой теорию региональной политической интеграции, так как предметом его исследования являются интеграционные взаимоотношения государств, которые относятся к отдельному региону планеты^[275][276]. Более того обращает на себя внимание непосредственная и важная взаимосвязь между взглядами неофункционалистов и практикой европейских сообществ: часто неофунк­ционализм характеризуют как «метод интеграции в рамках ЕС»^[277].

Неофункционализм выступал в качестве квазиофициальной доктрины европейских сообществ вплоть до кризиса 1965—1966 гг. Примечательно, что в рамках самих теорий неофункционализма политические кризисы яв­ляются неотъемлемой частью процесса интеграции, когда неудовлетворен­ность действиями наднациональной системы приводит к поиску альтерна­тивных возможностей в иных областях, что в итоге влечет за собой интегра­ционный рост.

Действительно, многие политические изменения можно «подвести» под данную теорию. Так, «functional spill-over» прослеживается в создании ком­петенции европейских сообществ в областях, непосредственно не связанных с экономикой (например, введение союзного гражданства в Маастрихтский договор). Стадия «political spill-over» находит свое отражение в концепциях

единого внутреннего рынка (Единый европейский акт) и валютного союза (Маастрихтский договор). В свою очередь укрепление институциональной структуры, в том числе наделение институтов ЕС более широкими правотвор­ческими полномочиями, можно расценить как «cultivated spill-over» (напри­мер, закрепление процедуры совместного принятия решений Советом и Ев­ропейским парламентом в Маастрихтском договоре и ее изменение — в Ам­стердамском договоре).

С учетом критики, которая обрушилась на теорию неофункционализма в конце 1960 — начале 1970-х гг., была предпринята попытка ее теоретичес­кой модификации, осуществлявшаяся как самим Э. Хаасом, так и его после­дователями (в частности Ф. Шмиттером, Л. Линдбергом и С. Шейнголь- дом). Они, не отвергая важности интеграции, обратили особое внимание на то, что такое сотрудничество не может быть представлено в виде чистого технологического проекта.

Э. Хаас, Л. Линдберг, Ф. Шмиттер, Л. Шейнеман, П. Рикер и другие ис­следователи указали на то, что успех сотрудничества носит вероятностный характер, поскольку в значительной мере зависит от преимуществ политиче­ских элит и от общего культурно-исторического фона¹. Так, в частности, П. Рикер отмечал, что нельзя «решать проблемы Европы исключительно с помощью Общего рынка или какой бы там ни было политической организа­ции», признавая, что «без них... не обойтись». Но он сразу же добавлял, что «в основе экономической проблемы Общего рынка и политической пробле­мы новых институтов лежит проблема духовная»^[278][279].

В рамках обновленной модели интеграции Э. Хаас и Ф. Шмиттер выделя­ют три блока факторов, которые, по их мнению, определяют возможный пере­ход от секторальной экономической интеграции к политическому союзу^[280]:

1. Базисные переменные: условия, которые существуют независимо от интеграции (в т. ч. экономическая и политическая мощь государств как бу­дущих участников, интенсивность и характер хозяйственных связей, степень взаимопереплетения национальных элит).

2. Структурные переменные: условия, которые обуславливают характер договорного оформления интеграции (в т. ч. достигнутые договоренности относительно экономических и политических целей интеграции, возмож­ность свободы выбора со стороны национальных игроков в процессе прове­дения интеграции).

3. Процессуальные переменные: условия, которые определяют развитие интеграции (в т. ч. формы и порядок принятия решений).

При этом Э. Хаас и Ф. Шмиттер считали, что первая группа факторов задает темп политизации экономического сотрудничества, вторая — результат политической интеграции, а третья — течение политической интеграции.

Несколькими годами позже Ф. Шмиттер, указывая на отсутствие четкой взаимосвязи между переменными, дополняет свою теорию тремя гипотеза­ми¹. Прежде всего он разложил механизм «spill-over» на два элемента: «spill-over in scope» (изменения компетенции системы) и «spill-over in level» (трансформация институционального механизма принятия общих решений). Вторая гипотеза Ф. Шмиттера состоит в том, что с возрастанием политизации сотрудничества возрастает количество игроков, которые задействованы в ин­теграции. В рамках третьей гипотезы Ф. Шмиттер отмечает, что достигнутый уровень политизации приводит к необходимости создания «единого фронта» относительно других участников международных отношений.

Исходя из этих положений, Ф. Шмиттер старается вычленить факторы описания деятельности игроков в кризисных ситуациях^[281][282]. В этой связи он увеличивает количество переменных и дополняет модель новыми гипотеза­ми (гипотеза мультипликационного эффекта, гипотеза «кривого взаимодей­ствия» и т. п.), что позволяет ему сформулировать возможные результаты интеграционного развития: «spill-over» (расширение системы в «scope» и «level»); «spill-around» (расширение системы относительно компетенции ев­ропейских сообществ при постоянном «level»); «muddle-about» (расширение системы относительно компетенции европейских сообществ при снижении «level»); «build-up» (расширение системы относительно институционального механизма при постоянном «scope»); «cetrench» (расширение системы отно­сительно институционального механизма при снижении «scope»); «spill-back» (свертывание системы в «scope» и «level»); «encapsulate» (индиф­ферентность системы).

Проблему европейской интеграции западные ученые Л. Линдберг и С. Шейнгольд^[283] рассмотрели через призму того, что ЕС функционирует на основе сведения воедино спроса (потребности национальных игроков, что путем действий национальных правительств доводятся до сведения европей­ских сообществ) и предложений (правовые акты и другие решения европей­ских сообществ), а в качестве «платежного средства» выступают поддержка и лояльность со стороны национальных участников. Неофункционал истекая модель Л. Линдберга и С. Шейнгольда схематично сводится к таким компо­нентам:

1. Input: влияние, которое оказывают национальные игроки на национа­льные правительства с целью углубления интеграции, а также влияние по­следних на политическую систему европейских сообществ.

2. Processing Unit: политическая система европейских сообществ, кото­рую ученые разделяют на два уровня: предметная компетенция («functional scope») и институциональная структура, необходимая для принятия соответ­ствующих решений («institutional capacities»).

3. Output: решения, принятые в европейских сообществах

4. «Feedback»: механизм, который поддерживает единство модели (реак­ция национальных игроков на деятельность ЕС).

Л. Линдберг и С. Шейнгольд, так же как и Ф. Шмиттер, допускают не­сколько конечных вариантов интеграции, а именно: трансформацию (рас­ширение компетенции европейских сообществ); углубление сотрудничества («forward-linkage»: принятие решений по новым вопросам, но в рамках су­ществующей компетенции европейских сообществ); сохранение status quo, недостаточная эффективность законотворческого процесса («output-failure» и «развитие назад» («spill-back»: сужение компетенции европейских сооб­ществ). Для Л. Линдберга и С. Шейнгольда положительное развитие интег­рации выступает дословно как системное возрастание («system growth»), что означает расширение поля деятельности европейских сообществ и улучше­ния их институциональной структуры.

1960-е и начало 1970-х гг. стали периодом расцвета теоретических разра­боток относительно региональной интеграции, большинство из которых вы­ходило из теорий (нео)функционализма. Первоначально будущая государст­венность европейских сообществ рассматривалась в функционалистской среде в качестве закономерного итога европейского развития. После моди­фикации неофункционализма данному механизму предписывается уже ве­роятностный характер, что можно проследить на примере работ Ф. Шмит- тера, Л. Линдберга и С. Шейнгольда.

Широкое распространение функционалистских теорий в конце 1950—1960-х гг. (после учреждения европейских сообществ) во многом обу­славливалось характером задач, стоящих перед первыми западноевропейс­кими интеграционными объединениями в первоначальный период (введе­ние единого таможенного тарифа, налоговая гармонизация, создание систе­мы аграрных рынков и пр.). Усиление международно-правовых элементов в европейском сотрудничестве (создание Европейского совета, системы Евро­пейского политического сотрудничества и т. д.) привело к тому, что с сере­дины 1970-х гг. функционалистские теории подверглись существенной кри­тике. Использование функционального подхода отошло в тень из-за возрас­тающего интереса к таким теориям, как теория взаимозависимости и теория «сообщества безопасности»¹.

В основе теории «сообщества безопасности» лежит изучение последова­тельности исторических событий в контексте достижения и обеспечения мирного сосуществования и дружеских отношений между государствами. К. Дойч, считающийся основателем этой теории, выдвинул тезис о необхо­димости создания т. наз. сообщества безопасности, что представляет собой «группу государств, которые достигли значительного уровня интеграции друг с другом и осознали необходимость определенной общности (единст­ва)»^[284][285]. В связи с этим следует также указать, что К. Дойч исходил из того, что

рассматривал процесс общенациональной интеграции в плане преодоления гражданами социальной и политической благосклонности к этническим, культурным или лингвистическим группам*. Этот принцип последователи К. Дойча переносили на интеграцию, которая имела межнациональный ха­рактер, в частности, на политико-экономическую интеграцию западноевро­пейского и евразийского пространства^[286][287].

По их мнению, существовало два возможных конечных варианта ин­теграции: или (1) единое целое, которое состоит из независимых госу­дарств, или (2) плюралистическое образование (наподобие США или Ка­нады). В качестве предпосылок, необходимых для обоих типов интегра­ции, выступают: совместимость основных ценностей, способность быст­ро и адекватно реагировать на нужды друг друга, взаимная предсказуе­мость обращения.

Межгосударственная интеграция, по мнению представителей данного направления, это многовекторный и многоаспектный процесс, а для того чтобы получить о нем максимально полное представление, необходим дово­льно большой набор методов и средств познания. В этой связи К. Дойч предлагает использовать определенную систему критериев для выяснения того, как далеко продвинулись государства в реализации их интеграционных инициатив, насколько быстро может осуществляться их взаимодействие в той или иной сфере, которая мешает активизации их усилий в этом направ­лении, и т. д.^[288]

Теория «сообщества безопасности» проявляет динамику политической интеграции прежде всего во взаимоотношениях, которые складываются между отдельными личностями, элитами, социальными группами, культур­ными сообществами и т. п. Интеграция рассматривается как процесс не­прерывного движения к определенному единству, регулированный взаи­модействием людей^[289]. Конечный продукт интеграции и есть создание само­го «сообщества безопасности». Эта идея нашла свое развитие, в частности, в идее «обшей безопасности» (common security) Улофа Пальма. Данное на­правление, хотя и относится к числу многочисленных теорий политичес­кой интеграции, тем не менее, имеет много общего с социологическим подходом к изучению европейского интеграционного процесса и, по мне­нию некоторых специалистов, «тесно переплетается с общим социологи­ческим анализом»^[290].

Европейская интеграция в глобализационном контексте

Концепцию «конца истории» предложил в одноименной статье амери­канский ученый японского происхождения Ф. Фукуяма^[291][292]. Распад коммунис­тической системы им трактовался как абсолютная победа неолиберализма с его идеалами свободы как высочайшего блага. Идеологическая конфронтация, которая началась между разными социальными системами после Русской ре­волюции 1917 г. и определила международные отношения и исторический процесс XX в., закончилась, и в этом смысле закончилась сама история. За­падные ценности доказали свою универсальность, а Западная цивилиза­ция — свое значение мировой цивилизации. После этой победы западного мировоззрения миру не предлагалось ничего, кроме превращения его в уни­фицированное по западным стандартам мировое сообщество. Последнее по­нималось как человечество, которое осознало все свои заблуждения и всту­пило на универсальный путь западной цивилизации с ее ценностями свобо­ды, частного предпринимательства, демократии и пр.

В теории «конца истории» Европа занимает особое место. Ведь как ос­новная составляющая «Запада», по мнению Ф. Фукуямы, она далее всего продвинулась в своем развитии. Исходя из этого, тогдашнему положению европейской интеграции в «неогегельянской» теории Ф. Фукуямы отводится двойная роль. С одной стороны, она служит образцом процессов, которыми заканчивается история человечества, с другой, — выступает примером пре­имуществ, обретенных теми силами (государствами-нациями), которые до­стигнут подобного уровня общественно-политической жизни.

Следует отметить, что сам Ф. Фукуяма делает оговорку, что формирова­ние Европейского Союза как единой системы происходило в 1950—1991 гг., то есть, в наиболее благоприятный для этого период. Ведь со времен Второй мировой войны европейский национализм был обезврежен и лишен како­го-нибудь реального влияния на внешнюю политику, вследствие чего мо­дель великодержавной политики, присущей XIX столетию, стала по сути анахронизмом.

Концепция «конца истории» выглядела довольно убедительно в начале 1990-х гг. Тогда же А. А. Зиновьев выдвинул собственную концепцию «кон­ца истории». Согласно его подходу, сегодня капитализм перерос в новый об­щественный порядок — «западнизм», который устраняет классическую кон­куренцию отдельных капиталистов с их индивидуальными капиталами, а та­кже и всякую индивидуальную волю и инициативу, устанавливая господство универсального капитала. А. А. Зиновьев не видит альтернативы этому сос­тоянию, хотя и призывает к непримиримому противостоянию ей².

В пользу теории «конца истории» свидетельствовало влияние западного опыта на жизнь людей, в особенности в сфере средств связи, массовых ком­муникаций, транспорта, потребления и услуг. Там, где этот опыт не был по­

вторен, частично заимствован или хотя бы имитирован, подобные цели все- таки были поставлены. Привлекательной представлялась западная модель защиты прав человека, ее экономическая развитость.

Однако реалии общественно-политической жизни, которые проявились после эйфории окончания «холодной войны», очень часто противоречили принципиальным положениям теории «конца истории». В первую очередь можно указать на т. наз. этнический ренессанс, вылившийся в многочислен­ные этнические и религиозные противостояния и попытки поиска «другого пути» многими незападными государствами-нациями.

Куба, Северная Корея, в особенности набирающий силы Китай показа­ли, что социализм как идея доминирования социальной справедливости над свободой не исчез вместе с распадом мировой системы социализма. Постком­мунистические страны в скором времени ощутили недостаток «социальной справедливости», и приход «дикого капитализма», который приобрел угро­жающие черты, воспринимался все более критически. Вместо развития соб­ственной модели неолиберализма и капитализма в незападных (особенно постсоветских) странах возникли экономические кризисы, межнациональ­ная вражда, политическая борьба за власть и прочие атрибуты той «истории», которая — согласно теории Ф. Фукуямы — должна была постепенно исче­зать на пути продвижения к западной модели.

Парадоксально, но реалии 1990-х гг. свидетельствовали, что история буквально только началась — все делалось сызнова: новые идентификации народов, новые легитимации движений, новые претензии, новые границы, новые группировки — создание чего-то из хаоса, который возник на месте четко очерченных социальных образований (государств и народов). Парадок­сальным оказался и тот факт, что такой «вакуум безопасности» (3. Бжезин­ский) представлял угрозу именно Западу и в первую очередь Западной Евро­пе, которая вплотную подошла к «концу истории».

Несмотря на свои недостатки, теория «конца истории» заставила иссле­дователей серьезно задуматься над реалиями начала 1990-х гг. и переосмыс­лить уже существующие теории, переработав и дополнив их новым содер­жанием, учитывая при этом, социокультурное многообразие мира, которое после ослабления идеологических факторов влияния на международные от­ношения проявилось очень ярко. Подытоживая эту ситуацию, Н. И. Смо­ленский отмечал: «“Дефицит теории” касается... ряда современных запад­ных теоретических моделей... и ощущается в многочисленных трудностях, которые возникают в связи с попытками соединения единства историческо­го процесса как определенной мировой ценности с локальными ее особен­ностями, то есть с ее разнообразием»¹.

Летом 1994 г. в американском журнале «Foreign Affairs» было напечатано статью профессора Гарвардского университета (США), директора Институ­та стратегических исследований имени Дж. Олина при Гарвардском универ­ситете (с 1989 г.) Семюела Филипа Хантингтона «The Clash of Civilisations?» ^[293]

(«Столкновение цивилизаций?»)¹. К тому времени С. Хантингтон уже был достаточно известным ученым-политологом, автором многих монографий по актуальным политическим вопросам^[294][295]. Учитывая это, не удивительно, что статья о «столкновении цивилизаций» вызвала большой интерес специалис­тов в области международных отношений, политологии, культурологии и футурологии.

Сразу же после выхода названной работы была опубликована подборка небольших по объему статей^[296]. В них ведущие исследователи и политичес­кие деятели обсуждали и подвергали критике разные аспекты цивилизаци­онной модели геополитики, которая была предложена С. Хантингтоном. С. Хантингтон попробовал полемизировать по основным проблемам дис­куссии преимущественно на абстрактно-теоретическом уровне, мало отвлекаясь на отдельные критические замечания, «оттачивая» свою тео­рию до уровня стройной концепции^[297]. Через три года вышла книга С. Хантингтона под более развернутым названием «Столкновение циви­лизаций и переобустройство мирового порядка»^[298], в которой основные положения указанной выше статьи были заострены и развиты в глобаль­ной комплексной философско-футурологической цивилизационной концепции международных отношений.

С. Хантингтон анализирует современное состояние международных от­ношений, которые сложились после «холодной войны», и прогнозирует их развитие на будущее. Это делается сквозь призму построенной им цивилиза­ционной модели. Субъектами такой модели, в отличие от других подходов к международным отношениям (марксистского, реалистического и т. п.), выс­тупают в первую очередь цивилизации — категории, которые раньше фигу­рировали преимущественно в философских и культурологических концеп­циях. По С. Хантингтону, цивилизации это — значительные группировки государств или, в отдельных случаях, их частей, которые объединены по т. наз. цивилизационным признакам (в отличие, например, от классовой и государственной, как предлагали марксисты, реалисты и их сторонники и последователи).

Этот подход стал интересным примером применения философии исто­рии и социальной философии, а также философской антропологии и куль­турологии к анализу конкретных международных отношений. С определен-

ними оговорками концепция представляет собой новую степень развития философского подхода к истории как циклическому процессу, разработан­ного в свое время О. Шпенглером и А. Тойнби. Тем не менее, концепцию С. Хантингтона отличает ее применение не ко всему историческому процес­су вообще и к истории как таковой, а к отдельному историческому периоду, хотя ее автор и использует исторические экскурсы для более детальной раз­работки отдельных концептуальных положений и выводов.

С. Хантингтон анализирует современное состояние международных от­ношений, которые сложились после окончания периода блокового противо­стояния, когда основными субъектами международной системы, игроками международных отношений были два основных блока — капиталистический (западный) и коммунистический (социалистический, восточный или совет­ский), а те игроки, которые не принадлежали ни к одному из блоков, пре­имущественно выполняли пассивные функции объектов посягательств или были статистами и сателлитами.

Согласно концепции С. Хантингтона, капиталистический блок превра­тился в Западную цивилизацию (утратив отдельные компоненты, которые отошли к незападным цивилизациям), не переставая быть если не главным, то ведущим субъектом международных отношений. Коммунистический (со­циалистический) раскололся и трансформировался в две-три отдельные ци­вилизации. Параллельно с этим «на поверхность» международных отноше­ний вышли ранее пассивные игроки. Они теперь уже являются активными субъектами международных отношений, сплоченными в относительно са­мостоятельные и независимые цивилизации, с которыми следует считаться.

Выделенный С. Хантингтоном субъект международных отношений — цивилизация — состоит из одной или нескольких государств-членов, что не­много напоминает блоковые структуры прошлого. Однако принципиальное отличие его цивилизационной теории от блоковой модели в том, что состоя­ние каждого компонента цивилизации рассматривается им как стабильное и практически неизменное. Если в системе идеологически блокового проти­востояния можно было изменить свою «ориентацию» (как, например, в свое время сделал Египет), то культурно-цивилизационный признак, в отличие от идеологического, политического и экономического, постоянен и неизме­нен. Например, Индии невозможно в принципе перестать быть индуистс­кой, хотя С. Хантингтон и допускает, что отдельные страны, как, например, Турция и Мексика, могут изменить свою цивилизационную принадлеж­ность.

Западу в теории С. Хантингтона отводится центральное место, ибо он является единственной цивилизацией, которая имеет существенные интере­сы в каждой из прочих цивилизаций или регионов и возможность влиять на политику, экономику и безопасность каждой другой цивилизации или реги­она. А рост цивилизационного самосознания диктуется раздвоением роли Запада. С одной стороны, он находится на вершине своего могущества, с другой, и, возможно, именно поэтому, среди незападных цивилизаций про­исходит возвращение к собственным корням... На вершине своего могуще­ства Запад сталкивается с незападными странами, в которых достаточно стремления, свободы и ресурсов, чтобы представить миру незападное лицо.

В прошлом элиты незападных стран, как правило, состояли из людей, в бо­льшей части связанных с Западом; население же этих стран, как правило, сохраняло неразрывную связь со своей извечной культурой. Теперь все изменилось. Во многих незападных странах идет интенсивный процесс девестернизации элит и их возвращение к собственным культурным кор­ням. И одновременно с этим западные, в основном американские, обычаи, стиль жизни и культура приобретают популярность среди широких слоев на­селения. Вместе с тем, констатирует С. Хантингтон, общества других циви­лизаций, как правило, испытывают потребность в Западной помощи, чтобы достичь своих целей и защитить свои интересы.

В связи с этим интеграция стран Запада обусловлена, по меньшей мере, двумя объективными обстоятельствами — внутренними (которые лежат в социально-культурной плоскости) и внешними (преимущественно полити­ческими). Первое — историко-культурное. Европа представляет собой «ко­лыбель» западной цивилизации, поэтому интеграционные тенденции имеют в ней давнюю историю. Весь Запад сплачивается вокруг западных (преиму­щественно европейских) ценностей и традиций. Второе связано с тем, что, как уже отмечалось, Запад является единственной цивилизацией, которая имеет существенные интересы в каждой другой цивилизации или регионе и может влиять на политику, экономику и безопасность каждой другой циви­лизации или региона. В свою очередь, такие универсалистские претензии Запада, возрастая, приводят его к конфликту с другими цивилизациями, на­иболее серьезно с миром ислама и Китаем; на локальном уровне линии вой­ны, в значительной мере между мусульманами и немусульманами, генериру­ют «объединения родственных стран», угрозу более широкой эскалации и попытки сердцевинных стран остановить эти войны.

Итак, по мнению С. Хантингтона, существует опасность «столкновения цивилизаций», причем основным участником столкновения станет Запад, против которого направлены цивилизационные «амбиции» тех незападных цивилизаций, которые длительное время находились под серьезным влия­нием Запада, а сейчас хотят, с одной стороны, от него избавиться, а с дру­гой, — сравняться с ним по уровню социально-экономического развития. Исходя из этого, выживание Запада, по мнению американского аналитика, зависит от разуверения в своей западной идентичности и западного призна­ния своей цивилизации как уникальной, не универсальной. Избежание гло­бальной войны цивилизаций зависит от признания мировыми лидерами и их кооперации многоцивилизационного характера глобальной политики.

С. Хантингтон особенно проникается перспективами Запада, и основ­ное содержание его работ состоит в противопоставлении Запада всему про­чему миру согласно формуле «Запад против остальных» («the west against the rest»). По его мнению, господству Запада приходит конец. На мировую аре­ну выступают незападные государства, которые отвергают западные ценнос­ти и отстаивают собственные ценности и нормы. Сокращение материально­го могущества Запада, которое усиливается, еще существеннее уменьшает привлекательность западных ценностей. По мере объединения мира с помо­щью рынков и средств коммуникации и с обесцениванием универсальных идеологических систем (марксизма-ленинизма и либерализма) культурные

ценности и нормы, воплощенные в каждой цивилизации, приобретают все большую значимость, выступая источниками личностной и политической идентификации.

Касаясь будущих цивилизационных конфликтов и войн, С. Хантингтон, очевидно, старается вычленить основную угрозу, которая возникла перед Западом на глобальном уровне. Она состоит в том, что Запад будет оттеснен на задний план с появлением новых центров влияния. Утратив могущест­венного врага в лице Советского Союза, который служил мобилизующим фактором консолидации, Запад настойчиво ищет новых врагов, и С. Хантингтон, по сути, озвучил эти скрытые или явные настроения. Учиты­вая то, что в самых Соединенных Штатах назревает раскол по цивилизаци­онным признакам, на Западную Европу возлагается большой груз ответст­венности за судьбу Запада как цивилизации.

По мнению С. Хантингтона, особую опасность для Запада представляет мир ислама в силу демографического взрыва, культурного возрождения и отсутствия центрового государства, вокруг которого могли бы консолидиро­ваться все исламские страны. Фактически, мир ислама и Запад уже находят­ся в состоянии войны. Вторая серьезная опасность исходит из Китая. Если исламская опасность связана с неуправляемой энергией миллионов актив­ных молодых мусульман, то восточноазиатская вытекает из господствующих там порядка и дисциплины, которые оказывают содействие подъему Китая. Успехи в экономике укрепляют самоуверенность азиатских государств и их стремление влиять на судьбы мира. Не удивительно, что С. Хантингтон выс­тупает за дальнейшую политическую, экономическую и военную интегра­цию западных стран, расширение НАТО, вовлечение Латинской Америки в орбиту Запада и предотвращение дрейфа Японии в сторону Китая.

В контексте большого количества исследований, которые проводились в последнее время на Западе относительно интеграционных процессов в Ев­ропе, особого внимания заслуживает работа профессора Департамента по­литических наук и Института политических исследований при Женевском университете Д. Сиджански «Федералистское будущее Европы»¹. Ее значи­мость состоит в том, что она не только предлагает детальное изложение хода интеграционных процессов в Западной Европе в 1945—1997 гг., но и делает попытку подвести под это изложение глубокий теоретический пласт.

Согласно мнению швейцарского ученого, федерализм, будучи единст­венной формой общественной организации, способен гармонично соеди­нять национальную и региональную идентичность и требования взаимной зависимости и объединения, представляет собой форму демократического государства XXI в., способную противостоять наиболее агрессивным фор­мам национализма.

Процесс создания «единой Европы» Д. Сиджански считает только од­ним из примеров построения будущих федеративных демократических дер­жав. «Федерализм — наше будущее», — подчеркивает он, и, намечая перспе­ктивы дальнейшего развития Евросоюза, пишет, что его возникновение и ^[299]

эволюция в чем-то подобны созданию и развитию немецкого таможенного союза, который состоял из разрозненных государств под эгидой Пруссии, и объединения, которое заложило основы Германии. Поэтому работу швейцар­ского исследователя можно считать попыткой аналитического подхода к процессам европейского строительства и воплощения во второй половине XX в. идеи «единой Европы», которая восходит к средневековой идее «хрис­тианского мира» и Данте.

В своем концептуальном историко-политическом исследовании Д. Сид- жански стремился показать европейскую интеграцию в виде единого про­цесса. Работа швейцарского исследователя распадается на два концептуаль­ных блока. В первой части он описывает европейскую интеграцию как дви­жение по восходящей, что, несмотря на неминуемые кризы и осложнения, стремится к воплощению общеевропейской идеи. Начиная с апрельской де­кларации участников европейского движения Сопротивления (1944 г.), Д. Сиджански подводит свой анализ европейской интеграции к ее логичес­ким вершинам: Единому европейскому акту (1987 г.) и Маахстрихтскому до­говору (1991 г.), которые заложили основы экономического и валютного со­юза, и, в конце концов, к Шенгенским соглашениям (1993 г.), которыми устанавливался безвизовый режим между шестью государствами—основате­лями сообщества.

Д. Сиджански в первую очередь опирается на декларацию участников Сопротивления, принятую в Женеве в апреле 1944 г., где провозглашено, что государства должны будут навсегда передать федерации прерогативы, которые принадлежат их национальному суверенитету и касаются обороны их территорий, отношений с государствами, которые не входят в Федераль­ный союз, международного обмена и связей. Однако он указывает, что У. Черчилль в своем докладе в Цюрихе (1947 г.) предусматривал для Брита­нии лишь роль государства-гаранта. После окончания Второй мировой вой­ны и начала процессов европейской интеграции военным, политическим и экономическим «гарантом» успехов Западной Европы остаются США. Поэто­му Д. Сиджански отмечает, что европейское строительство характеризуется «диалогом Америки и Европы». Это определяется несколькими факторами.

Во-первых, Европейское (Экономическое) Сообщество с самого начала передало важнейшую сферу своего суверенитета — оборону — неевропейс­кому государству — США. В сущности, пишет Д. Сиджански, Организация Североатлантического договора (НАТО) продолжала выполнять основные задачи по обороне Западной Европы. В этой чисто политической области Европа еще не получила своей автономии. Несмотря на развал Восточного блока и ликвидацию Варшавского договора, европейская безопасность оста­лась общим американо-европейским делом, причем НАТО несет основную ответственность за нее. Именно этим можно объяснить провал проекта соз­дания Европейского оборонительного сообщества в 1953—1954 гг. Его успе­шная реализация не просто ставила бы под сомнение американское военное присутствие в Европе и неминуемо подрывала бы НАТО, она разрушила бы всю сформированную систему обороны Западной Европы.

Во-вторых, Европейское Сообщество, которое находилось на началь­ных стадиях развития, переживало перманентные внутренние кризы, свя­

занные с проблемой разработки механизма принятия политических реше­ний. Например, в Люксембургской декларации 1966 г. говорилось, что если решения, принятые большинством по предложению Еврокомиссии, ставят под угрозу жизненно важные интересы одного или многих партнеров, члены Совета Европейского Сообщества должны постараться в разумный срок на­йти такие решения, которые могут быть приняты всеми членами Совета и отвечают их интересам и интересам Сообщества.

Д. Сиджански отмечает, что, несмотря на реформы 1974 и 1986 гг. и да­же Маахстрихтский договор, «люксембургская» парадигма развития, выра­женная в чрезвычайной сложности принятия внешнеполитических реше­ний, остается действительной до сих пор. С одной стороны, такой стиль принятия решений не является эффективным во внешнеполитической дея­тельности, которая требует жесткого стиля руководства, поэтому лучше все­го, если решение в ненавязчивой форме будет подсказано со стороны (как во время «бури в пустыне»). С другой стороны, в идеале «единая Европа» ви­дится Д. Сиджански как особая система баланса и взаимодействия между Британией и Францией (ядерными государствами, членами СБ ООН) и «бо­льшим экономическим государством» ФРГ. Однако «люксембургский» путь развития не гарантирует сдерживания национальных амбиций ни Велико­британии, ни Франции, ни Германии, так что эту функцию лучше всего пе­редать неевропейскому государству-гаранту.

В-третьих, сообщество оказалось экономически привязанным к США. План Маршалла, пишет швейцарский исследователь, предоставляя амери­канскую помощь для восстановления Западной Европы, заложил основы сотрудничества между свободными европейскими, странами в рамках Евро­пейского Экономического Сообщества. Последствия этого шага, при всем его положительном значении для восстановления послевоенной Европы, дали знать о себе в 1973—1974 гг., когда нефтяной кризис вызвал кризис дол­лара, а кризис доллара, в свою очередь, «потянул» за собой отказ в 1974 г. от валютной интеграции.

Однако после несомненных успехов политико-экономической интегра­ции начала 1990-х гг. интеграционная тенденция, касаясь военно-политиче­ских вопросов, коренным образом меняется. Согласно автору книги, кризи­сы в Персидском заливе 1991 г. и «вялой» войны в бывшей Югославии, ко­торая тем не менее постоянно расширялась, ставят под вопрос все предшес­твующие европейские достижения, так как «процесс интеграции далеко не необратим», а над Европой уже нависла угроза национализма и даже «рели­гиозных войн». Автор завершает свое исследование анализом Амстердамс­кой встречи членов ЕС в июне 1997 г. и приходит к выводу, что Амстердамс­кий договор не отвечал ожиданиям и надеждам, связанным с ним, и вызвал общее разочарование.

Поэтому в конце своего исследования Д. Сиджански, полемизируя с С. Хантингтоном, во многом вынужден признать правоту пессимизма по­следнего, поскольку тоже признает, что европейская безопасность была не­двусмысленно поставлена под угрозу, когда разразилась война в бывшей Югославии. Последняя часть монографии содержит описание, как в 1990-е гг. «федералистское будущее Европы» было поставлено под сомне­ние — автор болезненно переживает крах «европейской утопии».

Анализ исследователями проблем, которые встали перед объединенной Европой с самого начала 1990-х гг., доказывает, что 1990-е гг. были не пери­одом очередного локального кризиса, как события середины 1960-х гг., а определенным финалом тех идей единой демократической Европы без войн и напряженности, которые «страдали» идеализацией. Д. Сиджански отмеча­ет, что в 1990-е гг. Европейское Сообщество переживало:

1) системный кризис, порожденный несбалансированностью между ус­пехами экономического и слабостью политического объединения Европы;

2) структурный кризис, вызванный ревизией глобальных целей бывших европейских «больших государств» и началом их постепенного возвращения к приоритету собственных национальных интересов;

3) кризис системы европейской безопасности, выраженный в проблемах имплементации Хельсинкского акта 1975 г. и постепенном возвращении к духу конфронтации держав.

В то же время, справедливо признавая, что конец XX в. поставил под со­мнение многие достижения европейского единства, Д. Сиджански считает основной причиной кризиса внешние события и в первую очередь то, что «сигнал тревоги раздался с Востока», а перед угрозой националистического вируса Европейское сообщество может оказаться достаточно хрупким. При этом автор пессимистически прогнозирует: если в дальнейшем процесс объ­единения Европы закончится неудачей и в ее недрах зародится новый «ав­густ 1914-го» (этакого развития ситуации, как показывает Д. Сиджански в последней части своей работы, нельзя исключать), то основную ответствен­ность за эту неудачу будут нести тоталитаризм и национализм, которые мо­гут прийти ему на смену.

По нашему мнению, определенный недостаток монографии Д. Сид­жански состоит в том, что ее автор недостаточно учитывает те факторы и процессы, которые проходят внутри Евросоюза и существенным образом влияют на интеграционные процессы. Однако фактический материал моно­графии подводит к выводу, что все три симптома «европейского кризиса» 1990-х гг. были во многом заложены в самой структуре Европейского Сооб­щества. Известные события в Восточной Европе стали только их катализа­тором, подобно тому, как национальные революции 1848—1949 гг. разруши­ли Венскую систему международных отношений, но и сами во многом были порождением противоречий этой же системы. Поэтому не случайно, что ис­следование Д. Сиджански стало не только описанием и попыткой осмыс­лить развитие европейской интеграции и ее кризиса, но и основой для все­стороннего анализа причин данного кризиса, что было сделано другими ис­следователями.

Если научная парадигма Д. Сиджански состоит в анализе эволюции Ев­ропейского Сообщества как внутри, так и вовне автономной структуры, то большинство современных исследователей ставит под сомнение саму возмо­жность изучения опыта ЕС как автономного образования.

Рассматривая вопрос европейской интеграции, американский координа­тор Комитета НАТО по Восточной Европе и России политолог А. Л. Страус исходит из теории системы «униполярного» мира. По его мнению, устройство современного западного мира можно представить в виде системы «концен­

трических кругов» (ООН — ОБСЕ — НАТО — ЕС). Центральное место свое­образного «гаранта» в данной системе занимают США. «Америка, — подчер­кивает он, — является, как и ранее, ведущим государством в рамках унипо­ля: слухи о ее упадке были сильно преувеличены». Что же касается Западной Европы, то А. Л. Страус отмечает, что страны Европы «консолидировались в ‘"атлантический режим” под американским лидерством», в котором «Амери­ка в особенности делала авансы интеграции в западноевропейской подгруп­пе, но значительная интеграция происходила в целом на Атлантическом уровне — через НАТО и, в меньшей степени, через ОЭСР»¹.

С одной стороны, на основе исследований Д. Сиджански можно сделать вывод, что Европейское Сообщество на начальной стадии (1947—1954 гг.) передало неевропейскому «государству-гаранту» такие важнейшие области своего суверенитета, как оборонная политика, принятие стратегических ре­шений и регулирование экономической политики. С другой стороны, в кон­цепции А. Л. Страуса этот феномен прослеживается сквозь призму перехода от внешнего баланса (системы равновесия держав) к балансу внутреннему, который существует в рамках довольно структурированного государства и некоторых международных организаций.

Об отношениях «Европа — Америка» довольно резко пишет и бывший советник президента США по национальной безопасности и консультант Центра стратегических и международных исследований 3. Бжезинский. Рас­сматривая перспективы равноправия «единой Европы» и США в XXI веке, он отмечает, что на этой стадии американо-европейских отношений, когда союзные европейские государства все еще в значительной мере зависят от безопасности, которая обеспечивается американцами, любое расширение границ Европы автоматически становится также расширением границ аме­риканского прямого влияния.

Это обстоятельство органически соединяется с выдвинутым 3. Бже­зинским обоснованием экономического преимущества Вашингтона в совре­менном мире. Преимущество Америки, отмечает он, в передовых секторах сегодняшней экономики свидетельствует о том, что ее технологическое гос­подство, очевидно, будет не так-то легко преодолеть в ближайшем будущем, в особенности с учетом того, что в областях экономики, которые имеют ре­шающее значение, американцы сохраняют и даже увеличивают свое пре­имущество в производственной сфере в сравнении со своими западноевро­пейскими и японскими конкурентами^[300][301].

Одновременно при реальном отсутствии в Европе геополитической аль­тернативы Вашингтону, военно-политические амбиции ЕС выглядят утопи­ческими. Это, по мнению 3. Бжезинского, объясняется тем, что ни одна из современных европейских стран не может взять на себя военные и полити­ческие обязательства, которые под силу США. Без НАТО, отмечает 3. Бже­зинский, Европа стала бы не только чувствительной, но и почти немедленно

политически расколотой. НАТО гарантирует ей безопасность и обеспечива­ет условия для достижения европейского единства.

Вопрос потенциального перехода функций государства-гаранта от Аме­рики к европейскому государству 3. Бжезинский почти не рассматривает — по его мнению, сама структура «новой Европы» позволяет США сдерживать геостратегические амбиции и Парижа, и Берлина, не говоря уже о Лондоне. 3. Бжезинский напоминает, что даже Франция считает необходимым деяте­льное участие США в поддержании безопасности в Европе, а в перспективе «веймарский треугольник» (в составе Германии, Франции и Польши) мог бы стать утонченным средством для того, чтобы уравновесить лидерство Гер­мании в Европе.

Эта мысль почти полностью совпадает с анализом ситуации в Западном мире Д. Сиджански, и это подтверждает тезис о том, что структура ЕС — хо­роший инструмент для сдерживания того или иного европейского государст­ва. В ФРГ, например, подчеркивает он, земли требуют более прямого участия в процессе принятия решения как на национальном, так и на европейском уровнях и с этой целью основывают свои представительства в Брюсселе¹. В более широком плане «сдерживание» появления геополитической альтерна­тивы Вашингтону в Европе — неминуемое требование той федералистской концепции, которая считает идеальным устройство Европы на основе рав­новесия Великобритании, Франции, ФРГ и «малых стран». Предотвратить появление национальных амбиций у каждого из участников Европейского Сообщества, которые поддерживают довольно хрупкий баланс сил, может только внеевропейский гарант.

Российские международники в основном разделяют точку зрения А. Л. Страуса и 3. Бжезинского. Так, К. С. Гаджиев отмечает: «Считая, что наиболее оптимальное для США мироустройство возможно только в усло­виях всестороннего сотрудничества между ведущими странами, американс­кие руководители были уверены в утверждении международных институтов, призванных обеспечить стабилизацию валют, смягчение финансовых кри­зисов, развитие мировой торговли и поддержки коллективной безопаснос­ти»^[302][303]. Одновременно с К. С. Гаджиевым российский политолог В. Л. Цым- бурский также поддержал теорию «униполярности» Запада как особого «по­люса», в котором доминирует Америка^[304]. По мнению таких исследователей, как Д. Сиджански, 3. Бжезинский и А. Л. Страус, сама концепция построения «единой Европы» может быть причиной системного кризиса сообщества.

Но стабильность европейской системы («конфедерации конфедера­ций», по Д. Сиджански) невозможна без внешнего гаранта, которым с 1947 г. для Европы постоянно была Америка. Ее удаление из данной систе­мы, «вызов США» со стороны «большой Европы», может служить прологом к распаду, так как старые «большие государства» постараются занять место США и могут осуществить ревизию глобальных целей. Что же касается сис­

темного кризиса 1990-х гг., то он — следствие «снятия табу» с вопроса поли­тики европейской обороны и одновременного осознания на Мадридском саммите НАТО (4—9 июля 1997) того обстоятельства, что именно НАТО, а не ЕС в ближайшем будущем будет «обеспечивать надежный каркас для до­стижения европейского единства».

Политика сдерживания появления геополитической альтернативы США в Европе отвечает национальным интересам Вашингтона. Основате­лем данной стратегии в начале XIX в. стал Дж. Адамс, согласно которому в Европе существует естественный баланс, и в случае его нарушения США следует прилагать постоянные усилия по восстановлению равновесия. Точку зрения Дж. Адамса целиком разделял Т. Джефферсон, который писал, что их национальным интересам не может отвечать сведение всей Европы в еди­ную монархию. Комментируя эту мысль, американский историк А. Шле­зингер подчеркивает: «Джефферсон определил тот национальный интерес, который объясняет американское вмешательство как в две мировые войны XX в., так и последующую “холодную войну”»¹. Ведь в Европе может сущес­твовать политико-экономический союз, в котором США сыграют роль гара­нта, но Вашингтон не может допустить, чтобы Европа была фактически объ­единена национальным европейским государством. Наилучшим вариантом соблюдения «внутреннего баланса сил» становится мягкое столкновение на­циональных интересов ведущих европейских стран.

Такой основной компонент сохранения «единой Европы» в условиях рав­новесия между бывшими государствами предлагает 3. Бжезинский: структу­ра Европы видится современными геополитиками в виде пересечения зон французских и немецких «жизненных интересов». Если дополнить данную схему «особыми отношениями» Вашингтона и Лондона, а также учесть тот факт, что в 1973 г., когда в рядах Европейского Сообщества числилось уже девять участников, добиться единогласия стало сложнее, чем во времена, когда их было шесть, то становится понятной важность учета фактора наци­ональных политик европейских стран на протяжении всей истории Евро­пейского Сообщества.

Великодержавные (преимущественно военно-политические) амбиции ведущих европейских стран можно нивелировать только при помощи конт­роля со стороны США, который сложился в условиях противостояния Орга­низации Варшавского договора и сохранился после окончания «холодной войны». Кризис в Персидском заливе и война с Ираком (1990—1991 гг.) убе­дили европейских руководителей в том, что сообщество «страдает» без средств обеспечения общих политических действий, скорых и эффектив­ных. Тем не менее, главный итог событий начала 1990-х гг. видится исследо­вателям как «новое восхождение США» и «взрыв американской мощи»^[305][306].

В конце исследования 55-летнего процесса европейской интеграции Д. Сиджански склоняется к определению культуры Ф. Броделя как про­странственной, культурной ауры, или же совокупности культурных явлений и характеристик. Это определение позволяет обнаружить причину тревоги

женевского исследователя за судьбу «федералистского будущего Европы». Ведь, как известно, в броделевском понимании ЕС не является самодовлею­щим «пространством» или «культурной аурой». Как системный элемент сов­ременного западного мира Евросоюз — часть более широкого атлантическо­го сообщества, ведущее место в котором занимают США. С другой стороны, возрождение имперского национализма не объединяет Европу под верхо­венством какого-либо государства (у нее имеется слишком много соперников в Старом свете), а угрожает разъединить «культурную ауру» (Ф. Бродель).

Евроинтеграция и проблема национализма

Политический анализ подходов, через призму которых исследователи пытались осмыслить интеграционные процессы, протекающие в Западной Европе, позволяет вычленить принципиальные моменты, являющиеся клю­чевыми для понимания тех процессов западноевропейской интеграции, ко­торые длятся до сих пор.

Важное значение для успеха интеграции имеют предпосылки, к кото­рым относятся близость уровней развития и степень зрелости интегрирую­щихся стран, наличие исторических и культурных связей (П. Рикер) и об­щие проблемы (С. Хантингтон), стоящие перед странами в контексте разви­тия сотрудничества. Еще одним фактором, который может существенно способствовать успеху интеграции, является географическая близость инте­грирующихся государств или регионов.

Принципиальным моментом исследования является определение цели интеграции (Ф. Фукуяма), к которой можно отнести перспективы создания такого интеграционного объединения, которое бы оказывало содействие ре­шению стратегических задач, стоящих перед участниками процесса интегра­ции. Такими задачами могут быть: использование преимуществ макроэко­номики; создание благоприятной внешнеполитической среды; разрешение задач экономической политики; содействие структурной перестройке регио­на; поддержка отдельных областей национальной промышленности; содейс­твие привлечению в глобальные мирохозяйственные связи и т. п. «Понятие интеграции также имеет эмпирический и нормативный смысл, — пишет по этому поводу украинский ученый А. Сушко. — Во-первых, оно отображает одну из основных тенденций развития международного обычая последних десятилетий, во-вторых, указывает на перспективные пути трансформации глобальной системы через преодоление экономических диспропорций и других источников напряжения путем региональной кооперации»¹.

Интеграция развивается более успешно, когда экономика стран находи­тся на подъеме, так как в период кризиса в странах, как правило, государст­венное законодательство отдает предпочтение внутренней ситуации: прини­маются антикризисные меры, законы, ограничения и т. д. (например, вводя­тся ограничения на вывоз капитала). Тогда как для интеграции, наоборот, необходима свобода передвижения рабочей силы, товаров, капитала и услуг. ^[307]

Касаясь этой проблемы, А. Сушко отмечает, что Европа является наиболее передовым регионом на пути к воплощению идеи «международного общест­ва», но пользуется и проверенным опытом: приемами протекционистской защиты рынков, выборочными преференциями, старой оборонительной структурой НАТО, услугами национальных политических бюрократий. По­этому можно говорить о трансформации региона от совокупности суверен­ных единиц к «полисуверенной» среде, но будущие формы такой суверенно­сти до сих пор являются гипотетическими.

Крайне важна также политическая воля руководства и национальных элит интегрирующихся стран. Толчком к созданию такого интеграционного объединения, как Евросоюз, стали инициативы политических руководите­лей заинтересованных стран. Однако представители функционализма недо­оценивали значение политического сотрудничества в рамках определенной структуры, считая, что достаточно экономического и технического сотруд­ничества для успеха интеграции. Тем самым они фактически оставили без внимания проблемы суверенитета и влияния внешней среды. Роль полити­ческих руководителей состоит в том, чтобы с самого начала определить и поставить перед своей страной цели, которые могут быть достигнуты с по­мощью интеграции; четко спрогнозировать все политико-экономические последствия интеграции для страны, просчитать затраты, которые понесет страна на начальном этапе, могут ли эти затраты окупиться и может ли стра­на использовать результаты интеграции. Политическое руководство должно также объективно оценивать, готова ли страна к созданию наднациональных структур.

В этом контексте важным является создание уже на начальных этапах интеграции структур, которым страны постепенно должны передать или де­легировать отдельные полномочия, а также инструменты для их осуществле­ния. Интеграция ставит перед участниками этого процесса задачу необходи­мости проведения коллективных действий по всему спектру вопросов с уча­стием всех интегрирующихся стран.

Таким образом, возникает вопрос о создании механизмов сотрудничест­ва для согласования национальных подходов и разработки взаимоприемле­мых решений. В этом контексте важны наработки представителей неофунк­ционализма (Дж. Нейман, Э. Хаас). Представители данной школы показали, что экономическая интеграция создает политическую динамику, подталки­вающую интеграцию вперед. Более тесное экономическое сотрудничество вызывает потребность в углублении политической координации, которая, в свою очередь, ведет к политической интеграции.

Исследователи теоретически обосновали (а в ЕС это подтверждается и на практике), что система принятия децентрализованных решений, как это бывает в случае проведения преимущественно национальных политик, не дает надлежащих результатов. Выбор же коллективного решения зависит от того, каким образом эти решения принимаются. Так, К. Дойч и др. доказа­ли, что для создания оптимального режима принятия решений нужно при­нятие общих правил, норм, регламентов и создание институтов, руководя­щих процессом. Необходимо делегирование государством своих определен­ных полномочий такому институту, а также строгое наблюдение за тем, как

эти решения проводятся в жизнь при условии их обязательного выполнения странами.

Д. Сиджански и др. подняли проблему создания инициирующего центра из одного-двух государств, на которые ложится бремя интеграции. Форми­рование коллективного выбора зависит от распределения экономической мощи, военно-политического могущества между странами-партнерами. С другой стороны, с учетом разного политико-экономического уровня разви­тия стран—участниц процессов интеграции, всегда есть и будут страны бо­лее сильные и менее сильные. Необходимо создание таких учреждений и норм, чтобы в рамках интегрированной группировки не возникало случаев (или потребностей их минимизировать) нанесения существенного вреда на­циональным интересам и учета национальных амбиций.

Европейская интеграция зародилась в специфических условиях оконча­ния Второй мировой войны, слабости политических и экономических инс­титутов, попыток США (при помощи плана Маршалла, доминирование в НАТО) подвергнуть страны континента своему влиянию в период «холод­ной войны». Она стала возможной в условиях преодоления многолетней вражды между ведущими западноевропейскими странами — Францией и Гер­манией. Именно эти страны, находящиеся под влиянием Соединенных Штатов (США помогли определенным образом нивелировать их геополити­ческие амбиции), создали основу интеграции, к которой присоединились другие участники процесса.

Интеграция возможна только при продолжительном самостоятельном развитии национального государства, высокой политической, экономичес­кой и правовой культуре не только элит, но и всего общества. Страна долж­на как бы согласовать все свои внутренние возможности для развития и прийти к выводу о необходимости координации усилий с другими странами.

Интеграция не строится на политических декларациях и подписании «громких» документов. Европейская интеграция началась с сотрудничества на уровне узких областей (ЕОУС и Евратом). Это дало возможность в даль­нейшем разрешить большой объем проблем (ценовой, таможенной, рыно­чной и пр.). Именно это позволило Евросоюзу преодолеть периоды «кури­ных», «винных», «мясных», «зерновых» и других «торговых войн» 1950—1960-х гг. Интеграция успешна только в том случае, если есть демон­страция эффективности в решении конкретных проблем, если каждый жи­тель страны ощущает положительный результат. По этому поводу Лаура Крем пишет, что «внимание к изучению “интеграционных привычек” как результата предшествующей кооперации, что подчеркивали последователи функционализма (Митрани, 1943), коммуникационной школы (Дойч, 1953, 1957, 1966) и неофункционализма (Хаас, 1958), снова вышла на первый план»¹.

Западноевропейская интеграция продемонстрировала различные исход­ные позиции стран-участниц. Необходимы координация усилий и немалые средства для подтягивания отсталых стран. (Для этого разрабатываются спе- ^[308]

циальные программы.) Кроме того, каждая страна должна прилагать макси­мум собственных усилий и не рассчитывать, что другие будут решать за нее проблемы.

Все проанализированные методологические подходы к интеграцион­ным процессам представляют собой разные точки зрения на проблему меж­дународной политико-экономической интеграции. Однако между ними (под­ходами) есть и много общего. Почти все теории политической интеграции содержат гипотезу о путях дальнейшего развития европейского интеграци­онного процесса и стараются просчитать его конечный результат: создание наднационального образования, сохранение традиционной межгосударст­венной структуры или другое распределение полномочий между националь­ным и общеевропейским уровнями. Вместе с тем, необходимо четко пред­ставлять, что политика Евросоюза всегда будет оставаться политикой комп­ромиссов. А это означает, что политическая интеграция неминуемо будет ограничена политической реальностью и собственными интересами держав- участниц. Такие реалии, накладывающие отпечаток на теоретическое осмы­сление процессов европейской интеграции, были и остаются важнейшим фактором влияния на теоретические поиски исследователей, занимающихся процессами европейской интеграции.

В контексте европейской интеграции особый интерес вызывает возрож­дение этнонационализма в Европе в 90-е гг. XX в., о чем такие исследователи, как Д. Сиджански, пишут как об угрозе, которая уже нависла над Европой¹. Этот феномен можно объяснить, с одной стороны, «эпидемией национализ­ма», которая пришла из посттоталитарной Восточной Европы, а с другой, — наличием в Западной Европе его корней. Этому названный швейцарский исследователь нашел только одну альтернативу — общую защиту либераль­ных ценностей и постепенное создание собственной, сугубо европейской системы безопасности (как в ее «жестком», так и в «мягком» измерениях) с помощью Западноевропейского Союза. Он показывает, какие трудности встанут перед Европой, но и отмечает, что только опора на собственные ин­теграционные тенденции может помочь европейцам.

Подводя итоги балканского кризиса, Д. Сиджански ставит риторичес­кий вопрос: возможно ли во имя реалистической стратегии отказаться от за­щиты ценностей Запада, защиты Европейского Союза, союза многонацио­нального, где сосуществуют разные религии и для которого характерно мно­гообразие культур? Будущему веку он оставляет дилемму, затронутую еще К. Дойчем: если нация — это «густая сеть качественных коммуникаций», то будет ли оказывать содействие интеграции дальнейшее развитие коммуни­кационных систем и не сделают ли информационные технологии поворот к неоимпериалистической пропаганде?

Опасности, которые несут с собой процессы глобализации, привели к тому, что даже в наиболее развитых и социально стабильных странах Запада (несомненных лидерах в процессах глобализации) четко прослеживается тен­денция к реставрации историко-этнических символов, местных традиций и культурных особенностей, то есть, тенденция к основам той социальной ^[309]

идентичности, которая базируется на цивилизационных основах. Для многих они становятся неотъемлемыми чертами индивидуальной и групповой иден­тичности, непосредственно ощущаемыми «гарантами» ее устойчивости¹.

Описывая процессы глобализации, У. Альтерматт ссылается на замеча­ние А. Турена о том, что, если страны Запада решили «социальный вопрос», там снова встал вопрос национальный, что обернулось «дебатами об иденти­чности»^[310][311]. При ослаблении в секуляризированных обществах традиционных связей национализм превращается в своеобразную «политическую интегра­ционную религию», которая выполняет компенсаторную функцию и несет соответствующую эмоциональную нагрузку.

Вторая половина XX в. привнесла в разнообразие социально-политиче­ских потрясений еще одно — т. наз. этническую мобилизацию^[312], или этниче­ское возрождение — крайне сложный и неоднозначный феномен, который, не будучи, конечно, общественным недомоганием (и скорее даже наоборот), своими «побочными действиями» приводит ко множеству драматических изменений в обществе^[313]. Сущность этого явления, которое Западная Европа (и западная цивилизация в общем) ощутила на себе со всей полнотой, состо­ит в значительном повышении роли этнонациональных факторов в общест­венных процессах, возрождении интереса к этнической культуре, языку, обычаям, традициям, образу жизни на фоне возрастающей интернациона­лизации экономического и социально-политического бытия, глобализации человеческой деятельности. На рубеже 1960—1970-х гг. этнонационализм вспыхнул с новой силой в Западной Европе, вовлекая в себя все новые и но­вые народы^[314].

Последние десятилетия XX в. можно охарактеризовать тем, что на протя­жении этого периода в Западной Европе довольно четко проявили себя про­тиворечивые, иногда диаметрально противоположные, но одновременно дей­ствующие силы — центростремительные и центробежные, интеграционные и изоляционные. Едва ли можно оспаривать существование стойких тенденций к глобальной и европейской региональной экономической и политической интегрированности, которым противостоят тенденции к этнокультурной и социально-политической изоляции. С возрастанием степени взаимосвязи европейских сообществ все чаще и громче звучат голоса тех, кто выступает за этническую и национальную самобытность и исключительность отдель­ных народов. Такой глобальный процесс существенной дифференциации и самоидентификации оказывает прежде всего влияние на этнонациональные

и религиозные (а более широко — цивилизационные) связи в Западной Ев­ропе.

Сегодня не только конфликты между государствами, но также и внутри государств становятся причиной возникновения крайне серьезных угроз ме­ждународной безопасности. Опасность мирового конфликта и применения ядерного оружия в свое время оказывала содействие установлению довольно стойкого равновесия, «стратегической стабильности». Сегодня же, когда угроза мировой войны довольно незначительна, ситуация, тем не менее, ха­рактеризуется высоким уровнем нестабильности, и у общества, как правило, не находится действенных инструментов стабилизации¹.

В период «холодной войны» Запад имел дело с оппонентом, который ру­ководствовался абсолютно чуждой системой ценностей. Поэтому у членов евроатлантического — в широком смысле — альянса не было острой необхо­димости искать пути преодоления культурных расхождений между своими странами. Сейчас эти расхождения проявились намного ярче. Одним из по­следствий окончания «холодной войны» стало то, что риторика европейско­го единства уже не так эффективно служит своим целям. Не очень выразите­льные соображения о свободе и свободном мире, которых было вполне до­статочно для поддержания единства в условиях реальной (военно-политиче­ской) угрозы этой самой свободе и этому самому свободному миру, сегодня подвергаются критическому анализу. Расхождения в трактовках, подходах и концепциях, которые приглушались в связи с требованиями коллективной обороны, возникают снова, что создает трудности в рамках даже довольно единого Европейского Союза^[315][316].

Возникает парадоксальная ситуация: чем более объединенной становит­ся Европа, тем тяжелее сосуществовать социальным и этническим группам в границах одной европейской мегадержавы. В то время как понятия расстоя­ния и территории в значительной мере теряют смысл, межнациональные, межэтнические и расовые конфликты все чаще решаются довольно рацио­нально — путем территориального распределения (или обособления), или хотя бы предоставлением определенной автономии. В «бескровном» вариан­те это, например, призывы «лиги Севера» в Италии отделить северную часть страны, создав «Республику падания». Показательны в этом смысле попыт­ки австрийского Тироля, немецкоговорящего Южного Тироля и Трентино (Италия) открыть свое единое представительство при ЕС. «Этнически ориен­тированные» партии Фландрии и Валлонии конфликтуют по вопросу социа­льно-административного переустройства двуязычного Брюсселя да и всей Бельгии вообще^[317].

Лишь немногие признают целесообразность единого еврогражданства. Действительно, трудно вообразить, что граждане и подданные европейских национальных государств согласятся с потерей своей идентичности в надна­циональной супердержаве. Впрочем, это не означает, что радикальный на­ционализм скорее «южноевропейского» типа появится в Западной или Се­верной Европе. Экстремистская форма национализма, продемонстрирован­ная немецкими национал-социалистами и итальянскими фашистами или национальными элитами да и самими народами бывшей Югославии (до «эт­нических чисток» включительно), полностью дискредитировала все формы радикального национализма.

Тем не менее не следует забывать, что Европа — это субконтинент, где коренные нации создали национальные государства с давними «семейны­ми» традициями и иерархиями. Невозможно стать англичанином, немцем или французом, не будучи родившимся и воспитанным в соответствующей стране (или, в крайнем случае, окружении) и не получив национального «се­мейного» воспитания. Национализм такого характера антагонистичен отно­сительно провозглашенных идеалов «всеевропейского братства» людей, ко­торые становятся все более равными, он совсем не стимулирует снятие огра­ничений на конкуренцию в мире, в частности, на свободную торговлю.

Национализм, в основе которого лежит понятие «родной земли», всегда выступает за сильное государство, единую нацию, предрасположенную к кор­поративизму, регулированию и протекционизму.

И классическая дихотомия «левые — правые» уже не может использо­ваться для описания общественного конфликта на политическом уровне. Она лишь заостряет политические проблемы, распространяя популизм («ли­га Севера» в Италии) или национал-популизм («Национальный фронт» у Франции). Общественный кризис еще больше усиливается как следствие нерешенных проблем культурной, национальной, этнической и религиоз­ной идентичности, питая вспышки насилия, которые в одних случаях поро­ждают тенденцию к распаду национальных обществ, а в других — соответст­вующие призывы к восстановлению утраченного порядка.

За тридцать лет (с 1968 по 1998 гг.) в испанской Стране Басков жертвами террора стали свыше 750 чел., в британской Северной Ирландии — около 3,5 тыс. И сегодня еще продолжают взрываться бомбы на Корсике. Так про­исходит еще и потому, что сепаратистские движения в Европе часто подо­греваются искусственно, в том числе местными элитами, или извне. Про­блема обостряется, как это не парадоксально, определенными аспектами де­ятельности Европейского Союза и того внутреннего напряжения, которое стало все более проявляться если не на общеевропейском, то по крайней ме­ре на региональном уровне.

Эти проблемы в большинстве своем имеют довольно заметный «генети­ческий фон». Через континент столетиями шло переселение народов, кото­рое сделало понятие «коренного населения» в некоторых его районах дово­льно условным и оставило после себя (в особенности в горных местностях Пиренеев) компактные анклавы мигрантов, которые боятся утратить свою этническую идентичность и остро реагируют на наименьшие упреки касате­льно ее. Войны и феодально-династические комбинации неоднократно пе­

рекраивали государственные границы Западной Европы, которые почти ни­когда не совпадали с этническими. В результате в качестве преобладающей формы государственного устройства в Европе сложилось именно многона­циональное государство, объединяющее титульную нацию и нацменьшинс­тва и потому содержащее потенциальную опасность как шовинизма боль­ших, так и сепаратизма малых наций’.

Так, не удается решить проблемы меньшинств в Испании. В частности, это продемонстрировал декабрь 1989 г., когда парламент Каталонии боль­шинством голосов одобрил резолюцию местной правящей партии «Конвер­генция и союз», призывающую к самоопределению Каталонии. Нескольки­ми месяцами позже, в феврале 1990 г., правящая Баскская националистиче­ская партия потребовала в законодательной ассамблее Страны Басков от центрального правительства Испании признать права баскского народа на самоопределение и предоставить этой области большую автономию^[318][319].

Что же касается электоральной катастрофы, которая обрушилась на британских тори в Шотландии и Уэльсе, то и здесь причиной стал (конечно, кроме более устойчивых позиций лейбористов в других сферах) рост влия­ния национальных партий этих регионов. Шотландская национальная пар­тия, которая выступала за полную независимость Шотландии, получила 22 % голосов, а за валлийскую «Плейд Кимру», которая добивается широкой автономии, проголосовала десятая часть местных избирателей (как извест­но, вопрос шотландского парламента и ассамблеи Уэльса уже решен путем проведения референдумов в сентябре 1997 г.)^[320].

30 мая 1996 г. состоялись выборы в Ольстерский форум. Две основные юнионистские (или «пробританские») партии — Ольстерская юнионистская и Демократическая юнионистская — получили около 25 и 19 % голосов соот­ветственно. У националистической же части политического спектра наибо­льшего успеха достигла Социал-демократическая лейбористская партия (22 %), придерживающаяся довольно умеренных взглядов. Но абсолютно все специалисты отметили успех — около 15 % голосов против 10 в 1992 г. — радикально настроенной националистической партии «Шинн Фейн» (в пе­реводе с гельского — «мы сами» или «лишь мы»), которая тесно связана с тер­рористической ИРА (Ирландской республиканской армией)^[321]. Следует ука­зать, что членство в «Шинн Фейн», как правило, коренится в семейной тра­диции.

Не следует также представлять североирландский конфликт как сугубо религиозный лишь потому, что основные политические партии Северной Ирландии строятся в относительно четком соответствии с конфессиональ­ным признаком (так, юнионистские партии объединяют протестантов, а на­ционалистические — традиционно поддерживаются католиками). Все на­много сложнее: за годы конфликт развивался вглубь, охватывая все новые

сферы. Сегодня его участников разделяют не только религия (протестанты — католики), история заселения (переселенцы — местное население), полити­ческие пристрастия (юнионисты — националисты), но и сложившиеся куль­тура и самоидентификация (британская — ирландская), система образования (государственные школы — католические школы) и т. д. Даже дети протестан­тов и католиков играют в разные игры, и для многих в Северной Ирландии такое противостояние превратилось уже в семейную традицию¹.

Существуют и субъективные факторы, которые питают регионалистские тенденции на континенте^[322][323]. Не является секретом, что местные колониаль­ные метрополии нередко применяли в свое время ко «внутренним колони­ям» (Британия — Ирландия, Испания — Страна Басков и пр.) жесткие мето­ды правления. Национальные меньшинства шовинистически угнетались во времена господства диктаторских режимов (Германия, Италия, Испания, Португалия, Греция). Так, в свое время генерал Франко в Испании запретил употребление каталонского и баскского языков, якобы для того, чтобы ото­мстить за поддержку этими провинциями республиканцев.

Обратный эффект имеет и «интернационализация» образа жизни, моде­лей потребления, назойливо навязывемых масс-культурой и поп-культурой, вытеснение «международными» языками национальных, а также прочие тен­денции, которые обьективно побуждают мыслящих людей все чаще обра­щаться к «истокам». Тем не менее возрождение интереса к национальной истории и культуре трансформируется иногда в своеобразное «агрессивное краеведение» с фетишизацией местного этноса или акцентированием на со­бытиях, могущих спровоцировать этнорелигиозную вражду; например, в Испании ряд провинций требует реституции своих реликвий (в частности «Гернику» П. Пикассо) из столичных музеев^[324].

Этнические анклавы особо болезненно отторгают наплыв в Европу им­мигрантов, беженцев и перемещенных лиц, общее количество которых уже перевалило за 25 млн. А по прогнозам в ближайшие 25 лет прирост населе­ния в европейском регионе на 75 % будет происходить за счет притока им­мигрантов — населения с преимущественно другой, неевропейской культу­рой. Существует и еще одна важная проблема — эмиграция из бывших ко­лоний в европейские метрополии, главным образом в Великобританию и Францию, что, в конечном итоге, приводит к возникновению конфликто­генных ситуаций на этнорасовой почве.

Так, в самой Франции существует во многих отношениях образцовое криминальное антирасистское законодательство. Тем не менее суды неохот­но придерживаются закона о преследовании расистов, нередко лишь под прессингом антирасистских организаций. Тем самым, проблема фактичес­

кого расизма, что обострилась в последние годы и «зацепила» даже началь­ные школы Франции, может рассматриваться как одно из главных противо­речий политической, социальной и культурной жизни страны и как четкий пример официальной французской политики, которая афиширует свое стремление к «интеграции» (Франция на самом деле проявляет готовность принять необходимые меры для подписания и ратификации Конвенции о защите прав всех трудящихся-иммигрантов и членов их семей), но вместе с тем удерживает иммигрантов в положении бесправных.

Годы правления Ф. Миттерана стали «золотой эпохой» для возрождения анти им мигрантского «Национального фронта», а крайние правые окрепли, как никогда со времен правительства Виши. Возрастание поддержки расист­ских идей в политической жизни Франции привело к вспышке беспорядков, которые существенным образом изменили ситуацию в больших городах. Уже третье поколение иммигрантов-неевропейцев, которые по законодатель­ству имеют все права и свободы той страны, где они обитают, живет преиму­щественно в своего рода гетто и замыкается в себе.

Возрождению антииммигрантских движений частично оказывает содей­ствие демографический фактор — относительно быстрый рост населения в слаборазвитых странах. Вследствие низких темпов экономического развития растет миграция «восточного» населения в западные государства, поэтому иммиграция уже сегодня стала здесь одной из важнейших политических проблем.

Одновременно находясь в поиске выхода из кризиса идентичности, на­роды Западной Европы стараются акцентировать свою близость с теми, кто имеет подобные им историю, религию, культуру, традиции и ценности, и вместе с тем дистанцироваться от непохожих на них народов, часто воспри­нимая разные культурные и этнические меньшинства в своих странах как имеющие сравнительно «меньшую ценность».

«Внутриевропейская» волна, которая была поднята вооруженными кон­фликтами, политической нестабильностью в ряде регионов «старого конти­нента», питается и усиливается волной мигрантов из стран Третьего мира (в широком смысле этого понятия), мира социально-экономической нестабиль­ности. После распада мировой социалистической системы для многих ее бывших граждан Европа стала вдруг близкой и доступной. Осознание пра­вительствами развитых стран потребности оградиться от потоков миграции, способных как усилить энергетику уже имеющихся конфликтов, так и спро­воцировать новую социальную напряженность иного характера, подтолкну­ло их к практическим шагам по защите государственных, национальных и региональных интересов¹.

Проблемы иммиграции и иммигрантов, равно как и проблемы мень­шинств в Европе и во всем мире, характеризуются многоаспектностью. В силу этого пути их решения следует искать во взаимосвязи этнических, по­литических, правовых, национально-территориальных и геополитических подходов. ^[325]

Однако вопрос о конституционных гарантиях при решении расовых и межнациональных проблем не был поднят ни единым многонациональным государством Запада (то ли федерация, то ли конфедерация); ни в одной конституции не зафиксировано, например, право на выход из этих госу­дарств того или другого этнического сообщества, отличного от титульной нации.

Трагедия Ольстера, длящаяся десятилетиями, конфликт фламандцев и валлонцев в Бельгии, гибель многих людей вследствие межнациональной вражды в Испании, крайняя степень напряженности между греками и тур­ками на Кипре, огромное количество других конфликтов на национально­этнической и этноконфессиональной почве, которые время от времени вспыхивают на якобы благополучном Западе, угрожают его единству и ста­бильности. И если, например, в Бельгии эти проблемы хоть как-то «загоня­ются» в конституционные рамки, то, скажем, в Ольстере кризисная ситуа­ция уже давно переросла в вооруженную борьбу. Ставка на вооруженную си­лу, на силовое вмешательство (в том числе — извне) в межнациональные конфликты не дает положительного результата. Это ведет к ухудшению по­ложения, а попытки снизить напряженность лишь подчеркивают тот факт, что затронутая сфера общественных отношений очень чувствительна и лег­ко ранима.

Экономическая и общественная модернизация приобрела глобальные масштабы, одновременно состоялось возрождение процессов этнонацио- нальной, культурной и религиозной идентификации и изоляции. Наряду с объективными тенденциями интернационализации общественных отно­шений действуют сегодня и противоположные, которые рассмотрим даль­ше подробнее.

Таким образом, в Западной Европе существует одновременно две осно­вные тенденции, лежащие в социально-культурной и политической плос­костях. Одна из них, проанализированная выше, проявляется в обострении социальной и социально-политической напряженности вследствие роста национализма во многих его проявлениях. Однако рядом с этим набирает обороты другая тенденция, направленная на дальнейшую консолидацию ев­ропейских национальных государств и все более тесное сотрудничество ев­ропейских регионов. «Проводники национального автономизма рассматри­вают региональную идентичность как альтернативу национально-государст­венной лояльности, стремясь ко включению в интеграционную Европу или непосредственно, или признавая за национальным государством лишь роль «промежуточного» звена, — пишет А. Сушко. — Итак, этнические движения как база традиционного национализма начинают действовать в пользу инте­грации, выполняя изнутри ту же самую миссию — размывание исторических суверенитетов»¹. Этот парадокс нельзя объяснить без анализа цивилизаци­онных особенностей Западной Европы. ^[326]

Цивилизационные проблемы западноевропейской интеграции и вопросы национально-государственной идентичности

Историко-культурный анализ формирования и развития Новоевропейс­кой цивилизации и дальнейшего ее трансформирования в Западноевропейс­ко-Североамериканскую показывает, что «красной нитью» через эти про­цессы проходит идея европейской интеграции. Почти каждый проект объе­динения Западной Европы брал за основу идею априорно присутствующего единства, которое базировалось на тех компонентах, которые являлись ос­новополагающими для ее цивилизации (в частности религиозных — на ос­новах западного христианства). Даже расширение Новоевропейской циви­лизации и включение в нее американской составляющей имеет определен­ную христианскую нагрузку — миссионеры из Европы несли «слово Божье» язычникам.

Создание современного единого европейского пространства (в рамках ЕС) также тесно связано с его цивилизационной составляющей, которая является базисом объединения разных национально-культурных единиц. В условиях прекращения блокового противостояния и перенесения угроз бе­зопасности и стабильности с глобального на региональные уровни цивили­зационные проблемы в Западной Европе существенно заострились. «Уста­новление новой мировой постбиполярной реальности в начале 1990-х гг. предоставило возможности современным европейским лидерам для испо­льзования интеграционного опыта на качественно другом — политическом уровне развития, — отмечает украинский политолог О. Митрофанова. — Но прежде всего европейским нациям необходимо было самоопределиться по отношению к новой геополитической ситуации и попробовать соеди­нить национальную идентичность с идентичностью общеевропейской, то есть, с идентичностью цивилизационной, чтобы получить возможность сделать шаг к пониманию необходимости или опасности европейской ин­теграции»¹.

Западноевропейская составляющая Новоевропейско-Североамерикан­ской цивилизации представляет собой динамическую модель взаимодейст­вия наций, государств и структур общеевропейского гражданского общест­ва. Эта модель, будучи уникальной и неповторимой, включает также очень важные универсальные элементы общецивилизационного значения.

Как известно, Европа долго и тяжело шла к интеграции. Лишь после Второй мировой войны национальные государства Европы окончательно выработали принципиально новые механизмы взаимодействия этносов и наций. Специфика этих механизмов, выработанных западноевропейской цивилизацией в процессе ее многовекового развития, состоит в функциони­ровании таких социальных институтов, как право, рынок, разделение ветвей власти и т. п. Эти институты в наибольшей мере оказывают содействие об­щению в рамках Западной Европы. ^[327]

По этому поводу европейский ученый У. Бек, анализируя природу и ха­рактер Европейского Союза, отмечает: «Многозначность глобализаций в бо­льшинстве случаев приводит к тому, что в результате эффекта “маятника” возникают наднациональные и субнациональные регионализмы. Хорошим примером этому служит Европейский Союз. Возникнув как ответ на конку­ренцию на мировом рынке с Соединенными Штатами и Японией, самофор- мирующаяся институциональная структура Европы обнаруживает уже не просто внутренний рынок. С введением евро не только открывается общее валютное пространство, результатом этого становится также политико-ад­министративная необходимость решать проблемы согласования всего, что с этим связано, политическим путем. Таким образом, все еще отгороженные друг от друга страны и культуры — Франция, Германия, Испания и про­чие — как бы изнутри раскрываются и принудительно объединяются. Ста­новится зримым то, что когда-то было скрыто: существует не одна Европа, а много европ: Европа держав, Европа регионов, Европа цивилизаций, Евро­па христианств и т. п.»¹

Важно подчеркнуть, что нации-государства в рамках Европейского Со­юза совсем не исчезают и не «растворяются»: меняются и корректируются их функции, но сами они продолжают существовать и развиваться. Несмот­ря на возникновение великого множества новых наднациональных структур Европейского Союза, наиболее важные вопросы внутренней и внешней по­литики, как и раньше, остаются в компетенции национальных государств. Соответственно возникает не один, а несколько видов универсализма (евро­пейская экономическая политика, европейские экологические стандарты, нормы европейского права и т. п.) в соединении с многообразием и нацио­нально-цивилизационной спецификой («Европа держав», «Европа регио­нов», «Европа цивилизаций», «Европа христианств»).

Вместе с тем, Европейский Союз, несмотря на универсальность модели, продолжает оставаться региональным проектом, созданным на цивилизаци­онной почве. В цивилизационном плане он, объединяя страны, которые принадлежат к Западноевропейскому компоненту Новоевропейско-Северо­американской цивилизации, довольно однороден. В этой связи значитель­ным испытанием для Европейского Союза безусловно становится вступле­ние в него новых членов — стран Центрально-Восточной Европы, которые принадлежат к региону, в историческом и культурном плане во многом ото­рванному от Западной Европы. Таким образом, перед Европой стоит воп­рос: является ли модель Европейского Союза действительно современной, способной соединить универсальность и цивилизационную особенность, или она представляет собой одну из многих региональных моделей, постро­енных почти без учета цивилизационных особенностей национальных госу­дарств.

Недостаточный учет цивилизационного фактора может привести к опа­сному расколу Запада, могущему затронуть военно-политическую сферу. Таким образом, несмотря на огромный пройденный Европой исторический

путь, перспективы развития многообещающей и динамичной модели объе­динения универсализма и цивилизационной специфики в данное время ос­тавляют простор для сомнений и дальнейших исследований. Эти исследова­ния должны носить междисциплинарный характер. В первую очередь следу­ет с политологической точки зрения проанализировать те социально-куль­турные факторы, которые выступают основами интеграционных процессов. Также следует проанализировать цивилизационные особенности (в частнос­ти вопрос европейской идентичности) в проектах политической интеграции. Особого внимания заслуживают вопросы военно-политического характера, ведь именно они таят в себе наиболее острую опасность потенциальных конфликтов по цивилизационным признакам.

Можно с определенной долей гипотетичности отметить, что существуют измерения идентичности, большие чем этнические и национальные, кото­рые могут в отдельных случаях существовать рядом с национальными иден­тичностями. Так, в частности, российский культуролог Д. Бак указывает, что после разрушения непреодолимых барьеров между культурами Европы (Берлинской стены, советского «железного занавеса» и т. д.) набирает силу процесс формирования новой европейской личностной идентичности.

В качестве примера можно привести существования своего рода «совет­ской идентичности» и формулы «новое историческое и интернациональное сообщество — советский народ». Современные исследователи указывают, что «советский народ» был не только мифом, присутствующим во многих материалах пропагандистского характера, типа «мой адрес не дом и не ули­ца, мой адрес — Советский Союз». Сопоставление себя с «советским наро­дом» (иногда презрительно — «совком») было одним из измерений внут­ренней идентичности многих граждан СССР, и это во многом осталось и до сих пор.

В Западной Европе тоже постепенно закреплялось в сознании — как кол­лективном, так и индивидуальном — новое понимание идентичности, более широкое, чем национальная. Оно несло нагрузку, которая объединяла тер­риториальные и культурные (этнические, языковые) компоненты. (Можно указать на присутствие здесь цивилизационного компонента.)

В современной мировой литературе трансформация идентичности рас­сматривается в контексте процессов глобализации, постмодернизма и детра- диционализации общества. Ведь в современном мире такого рода процес­сы, связанные с вопросами идентичности, следует рассматривать в контекс­те глобализации, одной из основных тенденций которой «есть необратимый процесс формирования сообществ, объединенных породнением, которые стремятся сохранить оригинальность культур и национальную или местную самобытность»^[328][329]. При этом движение к транснационализации влияет на пред­ставление о формах организации сообщества^[330].

Вместе с тем речь идет не только о концептуальных сложностях, кото­рые переживают социальные науки и, в частности, наука о международных отношениях как области политологии. Современные формы конституирова­ния национальных, культурных или политических сообществ ставят под со­мнение инструментальную ценность преимущественно пространственных параметров их определения, предполагая глубокие структурные трансфор­мации¹.

В связи с этим чрезвычайно трудно сказать, какая страна «более», а ка­кая «менее» европейская. Можно лишь согласиться с британцем Д. Рей­нольдсом в том, что «идея явным образом выраженной европейской иденти­чности проблематична»^[331][332]. Континент никогда не был культурно однород­ным. Ла-Манш (даже с прорытым туннелем) все еще является значительным психологическим и географическим барьером. В подтверждение можно при­вести один известный, возможно, немного апокрифический заголовок в од­ной из лондонских газет: «Туман над Ла-Маншем, Европа отрезана».

Тем не менее, наличие «европейской идентичности» как одной из реа­лий настоящего признается многими исследователями, в частности такими европейскими специалистами, как Э. Смит^[333] или М. Фуше^[334], украинским уче­ным М. В. Поповичем^[335] и многими другими.

Большинство исследователей рассматривают феномен «европейской идентичности» в социально-философском, культурологическом и психоло­гическом аспектах. В политическую плоскость «европейскую идентичность» выводят лишь политические деятели, которые не претендуют на научный анализ этого явления. У выступлениях и публикациях представителей поли­тических элит разных стран часто встречается термин «европейская иденти­чность», однако подавляющее большинство их не уточняют, какое содержа­ние они вкладывают в это понятие, и используют его лишь в сугубо полити­ко-пропагандистских целях.

Так, в Римском (1957 г.) и Маахстрихтском (1997 г.) договорах — осно­вополагающих документах ЕС — констатируется, что «любое европейское государство может стать членом» ЕС, однако официальное толкование тер­мина «европейское государство» не приводится. Так, М. Фуше в связи с этим справедливо указывает, что «в понимании Комиссии... Европа опреде­ляется ее содержанием, начиная с географических, исторических, культур­ных элементов, которые делают вклад в “европейскую идентичность”, иден­тичность, которая касается большей частью наследства эпохи Просвещения и преимущества западной цивилизации»^[336].

Лишь немногие исследователи подвергают феномен «европейской иден­тичности» научному анализу. Так, в частности, в сборнике «Идентичность Европы: вопросы, позиции, перспективы» его издатель известный немецкий политолог В. Вайденфельд отмечает: «Чтобы существовать, каждое совре­менное общество может очертить свою коллективную идентичность»¹. В со­временных условиях, если секуляризация, индивидуализм, социальная мо­бильность, плюрализм и дифференциация разрушили бывшие возможности коллективной и индивидуальной идентификации, обостряется «ситуация безродности», «сиротства в ориентации», что вызывает человеческие страда­ния и общественные конфликты. Осознание современной принадлежности к Европе — европейская идентичность — это лишь один из пластов индиви­дуального и коллективного опыта, который находится между уровнями груп­повой, государственной и национальной идентичности, с одной стороны, и осознанием принадлежности к мировому сообществу — с другой^[337][338].

Относительно Европы, как считает В. Вайденфельд, три компонента идентичности, связанные с ее прошлым, настоящим и будущим, предусмат­ривают рассмотрение общности происхождения, современной самолокали- зации европейцев и их общей цели: «Европа находится там, где европейцы ощущают себя европейцами»^[339]. И хотя на сегодняшний день найти общую идентичность, которая бы определила четкие европейские географические и смысловые границы — невозможно, В. Вайденфельд, безусловно, имел ос­нование говорить относительно общей цели. Именно она сможет с течением времени выкристаллизовать европейское сообщество в целиком определен­ное поле в пространственном и смысловом понимании.

Процессы глобализации и интеграции на европейском континенте в конце XX в. создали качественно новые условия существования отдельных индивидов и групп и их отношений с окружающим социумом. По мере при­ближения XX столетия к концу западный мир столкнулся с особым вызо­вом: может ли мультиэтническое сообщество, которое все больше расширя­ется, превратить себя в успешное и действительно мультикультурное общес­тво? — спрашивает западный исследователь К. Коукер. И дальше отмечает: «Сталкиваясь с этим вызовом, западный мир теряет свою предшествующую идентичность»^[340].

Благодаря достижениям в сфере науки и техники, тесным экономичес­ким, политическим и социальным связям перед европейцами — гражданами разных стран — по-новому встал вопрос самоидентификации. Условия кон­курентной борьбы — и в первую очередь Западной Европы с США и Япони­ей — требовали искать союзников, объединяться и общими усилиями реали­зовывать экономические и политические цели. Но интеграционные процес­

сы ставили под угрозу размывания традиционных «демаркационных линий» в сознании европейцев. Это особенно ощутимо отразилось на самоиденти­фикации граждан западноевропейских стран. Рассматривая эту проблему, А. Сушко отмечает, что в Западной Европе «постепенно формируется двой­ная идентичность, когда лишь культурная принадлежность остается за нацио­нальным компонентом, а региональный компонент принимает на себя граж­данское и политическое сознание»¹.

Процессы глобализации и региональной интеграции, захватывающие не только экономику, но также культуру и идеологию, оказывают содейст­вие реализации политических проектов наднациональной идентичности, в частности европейской. Исследователи, в частности, указывают, что неме­цкому канцлеру К. Аденауэру удалось связать европейскую идею с идеей воссоединения двух немецких государств таким образом, что в сознании западных немцев успешное развитие европейской интеграции длительное время ассоциировалось с перспективой успешного решения «немецкого вопроса». Более того, по мнению С. Кондратюка, «предполагалось также, что и проблема национальной идентичности граждан западногерманского государства будет преодолена в процессе интеграции ФРГ в европейские структуры. Таким образом, европейское самосознание должно было изме­нить национальное».

Исходя из этого, возникает вопрос, на каких основаниях создается такая «европейская идентичность», которая заменяет национальную в ее полити­ческом измерении.

Большой вклад в поиск ответа на этот вопрос — идентичности — в рам­ках теории международных отношений внес представитель «английской школы» международных исследований Хедли Булл. Появление сообщества держав в Европе нашло свое проявление в возникновении новой для того времени концепции международного права. При этом, как считал X. Булл, для появления глобальных гражданских прав необходимо существование транс- и кросспограничной солидарности. Транснациональные идентичнос­ти могут формироваться как в рамках общественных групп, так и между го­сударствами. Для их формирования требуется несколько предпосылок.

Во-первых, необходима общая характеристика, которая может стать ос­нованием для создания транснациональной общественной группы. К при­мерам такой характеристики можно отнести этничность, религию, форму государства, политическую или экономическую систему, относительный уровень развития.

Во-вторых, должно существовать исключительное отношение к другим государствам (или общественным группам), которое разделяют обществен­ные группы или государства. Исключительность является важным элемен­том групповой сплоченности и подчеркивает расхождение между теми, кто разделяет общие характеристики, и теми, кто их не поддерживает. ^[341][342]

В-третьих, должен быть высокий уровень положительной взаимозави­симости. Позитивность состоит в том, что взаимозависимость должна быть взаимовыгодной. В противном случае она может привести к конфликту.

Эти факторы являются материальными предпосылками для формирова­ния общей идентичности. Однако сами по себе при отсутствии политичес­кого сознания они ее не формируют.

Анализируя концепцию транснациональной идентичности X. Булла, от­дельные исследователи указывают, что перечисленные им условия и до сих пор в полной мере не присутствуют в мировой системе¹. Соглашаясь с этим, следует, однако, признать, что транснационализация как таковая представ­ляет собой одну из ведущих тенденций развития современных обществ. В процессе транснационализации формируются социальные сети и стили жи­зни, которые пересекают национальные (государственные) границы и объе­диняют разные общества в транснациональные социальные и культурные поля разных уровней. С социологической точки зрения, формирование но­вых транснациональных пространств, в процессе которого происходит «свя­зывание структур, культур и институтов», направленное на открытие и под­держку новых транснациональных идентичностей в рамках соответствую­щих экономических пространств².

В связи с этим Европейский Союз демонстрирует пример т. наз. транс­национального правительства^{[343][344][345]}, устанавливающего правила, которые дей­ствуют на международном уровне. И если налоговая политика пока что проводится независимо от каждой из стран-членов, расхождения в право­вой системе понемногу стираются. По мере развития «транснационального правительства» наблюдается сокращение влияния правительств отдельных стран, но в то же время укрепляется положение регионов. Европейский Союз представляет собой скорее объединение не стран, а именно регио­нов, в котором национальная идентичность становится менее значимой в сравнении с региональной.

Используя этот подход для анализа политических процессов западноев­ропейской интеграции, можно утверждать, что в рамках Западной Европы присутствуют все необходимые элементы для формирования европейской транснациональной идентичности.

Прежде всего следует указать на близость политических (на основах де­мократии) и экономических (на основах капитализма) систем западноевро­пейских стран. Центральноевропейские страны, ставшие недавно членами ЕС и НАТО, также идут к этому. Дополнительным элементом, который уси­ливает эту предпосылку (по X. Буллу), является относительно одинаковый уровень развития социально-экономических систем западноевропейских стран. Важнейшим фактором влияния на этот уровень являются надгосудар­

ственные учреждения, которые регулируют основные ключевые элементы — уровень инфляции и т. п.

Одновременно в Западной Европе (по меньшей мере, в рамках стран—членов ЕС и, частично, НАТО) существует (в отдельных случаях да­же занесено в официальные документы) исключительное отношение к дру­гим государствам или общественным группам (в частности организациям, которые считаются террористическими), которое разделяют европейские государства и которое опирается на поддержку многих общественных групп.

В смысле политики и безопасности это нашло свое отображение в фор­мировании Европейской идентичности в сфере безопасности и обороны НАТО, а также Общей внешней политики и политики безопасности ЕС. На геополитическом уровне она проявляется в общей позиции относительно принципиальных международных проблем (борьбы с терроризмом, нелега­льной миграции, торговли наркотиками, оружием и людьми), в отношении к «третьим странам» (ассоциированным членам, странам-кандидатам, «спе­циальным соседям»). В качестве примера также можно привести общие стратегии ЕС относительно России и Украины.

Высокий уровень положительной взаимозависимости в Западной Евро­пе проявился с введением сначала единой денежной единицы экю, а затем единой валюты евро, ставшей фактором унификации валютно-финансовых отношений в Западной Европе.

Таким образом, в Западной Европе существуют все базовые предпосыл­ки для формирования транснациональной идентичности.

В 1990-е гг. перед Европой особенно остро стал вопрос не только о ее будущем, но и о ее корнях и основах. С одной стороны, радикальная полит­корректность несла с собой угрозу уничтожения достояний «классической» евроцентристской культуры. С другой, политические процессы объединения Европы (в особенности европейское братство) встретили довольно вялую поддержку населения больших стран. В публикациях политиков и журнали­стов закрепились строки «наднациональная Европа», «Европа регионов», но параллельно историки, культурологи и политологи серьезно задумались над вопросом, существуют ли соответствия этим понятиям в жизнеощущении, в духовной практике европейцев. Ведущей проблемой стал поиск ответа на вопрос, есть ли у европейского единства другие основания, кроме экономи­ческих (в широком понимании — от политико-экономических к социаль­но-экономическим).

Поэтому на первую половину 1990-х гг. приходится массовый всплеск публикаций разного рода, которые стараются определить, что стоит в совре­менном культурном сознании за концептами «Европа» и «европейская иден­тичность», как они соотносятся с понятиями «прошлое», «национальное» и «постмодернизм»¹. Те, кто отрицает за европейской идентичностью само право на существование, апеллировали к силе национально-политического элемента, полиэтничности, что плохо связывается с единством, и к постмо- ^[346]

дернистскому умонастроению, которое небезуспешно стремится покончить со всеми метафизическими идеями «европейскости». Европеисты, в свою очередь, апеллировали к историческим аргументам и к футурологическим концепциям. Отдельные исследователи указывали на постепенное возник­новение постнационального европейского пространства.

Так, швейцарский исследователь У. Альтерматт считает, что «современ­ные государства могут существовать только в том случае, если они освобож­дают политическое гражданство от культурной и языковой идентичности»¹. Философы, историки и политологи уделяли в связи с этим наибольшее вни­мание европейским источникам. А Г. Кнабе обращается к законам, атмос­фере, принципам организации жизни Римской империи: «В живом подсоз­нании истории, у генетической памяти культуры, которое мерцает из ее глу­бины, самоидентификация Европы есть самоидентификацией с ее анти­чно-римским источником и с традицией, которая из него вышла»^[347][348].

Французский профессор Р. Браг также сводит европейское пространст­во к римскому, но римское для него означает ощущение своей культуры как заимствованной, которая подлежит освоению и передаче. Европа отличает­ся от других культурных миров особым типом отношений к собственному: она присваивает то, что изначально воспринимается как чужое. Быть римля­нином — означает подвергнуть испытанию старое как новое, как то, что об­новляется, будучи перенесенным на новую почву^[349]. Концепция Р. Брага пе­рекликается с концепциями диалога и плюрализма, авторы которых видят в европейском этническом, географическом и интеллектуальном многообра­зии источник положительного развития.

Дискуссии продолжаются и поныне, но уже в 1995 г. голландец Р. Седжерс написал очень показательную статью «Европа: когнитивный или эмоциональный концепт?»^[350], в которой указал на явный недостаток эмоцио­нального содержания понятия «Европа», на неумение работать с культурной идентичностью и на отсутствие перспектив в сугубо логической конструк­ции, что не находит душевного отклика у рядовых европейцев, если единым основанием экономического гиганта по имени Европа останется когнитив­ная интерпретация этого имени, он превратится в слепого великана и закон­чит свои дни в болоте.

Учитывая изложенное, можно в качестве вывода указать, что в Запад­ной Европе существует несколько политических уровней идентичности (общеевропейский, национальный и региональный). Осознание этого мно­гообразия составляет одну из основ европейской политической культуры. Абсолютизация одного из пластов идентичности нередко приводила Европу на грань катастрофы. Совместимость же этих разных пластов в условиях мульти­культурализма во многом будет определять будущее Западной Европы.

Западноевропейские ценности

Современные исследователи по-разному определяют тот набор компо­нентов, которые являются ключевыми для европейской идентичности. Но, по мнению большинства исследователей, основным компонентом, на кото­ром зиждется «европейская идентичность», является наличие общих евро­пейских ценностей, а также эти ценности сами по себе. При этом «возмож­ность перенесения западных образцов развития как государства, так и обще­ства (в частности, гражданского), сейчас рассматривается как действенный указатель жизнеспособности западных ценностей, как одно из главных за­дач западной цивилизации»¹. Это признают даже те исследователи, которые критически относятся к «европейскости» и перспективам европейской ин­теграции, в частности, российский ученый С. Кара-Мурза^[351][352]. Действительно, общность ценностей образовывает фундамент любой политической общно­сти. Чем более широкая основа общности, тем сильнее солидарность граж­дан и чувство общности.

Важность политического анализа межгосударственных интеграционных процессов объясняется, в первую очередь, тем, что анализ ценностей, прису­щий конкретной политической системе, является необходимой предпосылкой изучения политических проблем, которые существуют в этой социально-по­литической системе. Современные исследователи специально предостере­гают от «изучения политических проблем до того, как изучены ценности и склонности, которые существуют в политической системе», так как это яв­ляется проявлением стремления «расстроить структуру на антресолях без за­кладки фундамента»^[353].

Важность европейских ценностей подчеркивается также тем, что в про­цессе глобализации они приобретают универсальное значение и становятся общечеловеческими ценностями. Так, «Объединенная Европа» постоянно провозглашает определенный набор ценностей в качестве своего «символа веры», но из этого еше не следует, что они составляют то специфическое ка­чество, которое делает европейскую интеграцию именно (уникально) евро­пейской. Ведь эти ценности как таковые не формируют никакой локальной идентичности. К. Райс отмечает: «Свобода и уважение к основным свободам человека — это не “сделанные в Америке” ценности. Они ничуть не более “американские”, чем “европейские”. Они и те, и другие — и в то же время ни те, ни другие. Сегодня они становятся все более общими»^[354].

Эта мысль находит подтверждение также и в других западных исследо­вателей. В частности, немецкий социолог Р. Дарендорф пишет: «С точки

зрения общих ценностей существует такое понятие, как Запад. После собы­тий 11 сентября оно стало более важным, чем когда-либо. Защита ценностей Запада от неприятелей просвещения как внутри, так и за его пределами, воз­можно, станет наиболее важной задачей в будущем для всех, кто верит в сво­боду. Достоен сожаления тот факт, что кое-кто в Америке и много кто в Ев­ропе, очевидно, забыли, по крайней мере, на время... на что направлены все наши усилия. Европейцы не желают бороться, причем даже за свои основ­ные ценности, а американцы думают, что они борются только как патриоты своей большой страны. Ни один из этих подходов не является достаточно хорошим. Новое открытие Запада и сопутствующих ему институтов власти и их защита, чего бы это ни стоило, является сегодня наипервейшим вопро­сом в повестке дня свободы»¹.

Не следует отождествлять американские ценности и ценности евро­пейские, хотя, конечно, между ними есть очень тесная историко-культур­ная связь. В пользу расхождения американских ценностей с европейскими свидетельствует целый ряд факторов. В качестве яркой иллюстрации мож­но обратиться к исследованию К. Коукера, рассматривающего этот вопрос сквозь философско-политическую и культурно-историческую призмы. Так, в частности, касаясь проблем иммиграции выходцев из Центральной и Восточной Европы в США, которая довольно активно разворачивалась в начале 1900-х гг., он подчеркивает, что, учитывая то обстоятельство, что такие иммигранты «фактически совсем не знали английского языка и при­возили с собой мало денег», «двадцать штатов ввели обязательные курсы изучения английского языка в государственных школах, чтобы оказывать содействие распространению “языка Америки” и насаждать “американс­кие ценности”»^[355][356].

Этот и прочие примеры выделяют определенный «набор» ценностей, присущих именно Европе, хотя любой из компонентов этого набора может быть свойственен не только европейскому обществу. Известный украинс­кий исследователь В. Л. Скуратовский отмечает существование в качестве европейских ценностей, «в которых разворачивается европейское бытие», таких элементов, как «римское право, христианская антропология и, в кон­це концов, трудовые усилия в разнообразнейших проявлениях»^[357]. Дополняя его видение ценностных ориентиров Европы, украинский историк Н. Н. Яко­венко уточняет, что под римским правом, которое выступает в качестве ев­ропейской ценности, подразумевается «не столько право как система юри­дических, процессуальных предписаний, сколько право, которое породило феномен частного»^[358].

Российский исследователь Б. В. Марков, касаясь рассматриваемой про­блемы, также отмечает, что «идеологически-правовое кодирование власти

представляет собой большое достижение европейской истории, суть чего сводится к открытию механизма взаимосвязи насилия и духовных ценнос­тей. В раннем христианстве законы не считались формой выражения духов­ных ценностей, и пути спасения виделись в отказе от царства кесаря ради божьего царства. Благодаря тому, что дискурс истины органически соеди­нял, взаимодополнял и ограничивал силу и справедливость, он выполнял и функции эмансипации. Не столько прямая политическая борьба, сколько теоретическая критика разрешала сформулировать принципы права, кото­рые отвечали «естественному разуму»¹.

При анализе европейских ценностей украинский исследователь В. Рыч- ка указывает на сугубо европейский феномен отделения церкви от государ­ства, который сам по себе является достоянием европейской цивилизации и также составляет ее ценностные основы. По его мнению, «в отличие от пра­вославного мира, где церковь повиновалась государству, где государство аб­сорбировало и подчиняло себе развитие всех учреждений, в Европе церковь и государство составляли два взаимных авторитета»^[359][360].

Таким образом, следует указать на существование определенного набора ценностей, почти каждая из которых становится все более универсальной. Следует также указать, что «европейской ценностью» такую ценность делает несколько факторов. Во-первых, европейское «происхождение», а во-вто­рых, активная имплементация в практической политике и апелляция к ней как к политической ценности.

Исходя из этого, к европейским ценностям следует отнести такие пара­дигмы, как:

1. Индивидуальная свобода выбора во всех сферах жизни

2. Защита интересов частного собственника

3. Верховенство права

4. Гражданское общество

5. Рациональность.

Индивидуальная свобода выбора во всех сферах жизни как ценность ха­рактеризуется появлением такого типа человека, который в своем развитии находит сознательную способность к самоформированию, к обоснованию из себя (собою) духовного выбора, социального обращения, жизненного пу­ти. В отличие от этого, в России и на Востоке складывалась другая историче­ская ситуация, то есть, формировался другой тип личности — человек, кото­рый вырастает на общинно-корпоративных ценностях.

Выяснить причину, почему именно в Европе появился новый тип лич­ности, позволяет его историко-культурный анализ.

От христианства идет идея внутреннего суверенитета личности. Эта идея опиралась, в первую очередь, на утверждение прямой личной причастности человека смертного и грешного, но такого, который все равно надеется на спасение, к Богу. Кроме того, эта идея зижделась на греческой философии, которая утверждала права человеческого разума. Это также дополнялось рим­

ским правом, которое гарантировало человеку определенный фиксирован­ный минимум автономии от «этого мира» — в отношениях политических, экономических и семейных.

Экстраполяция этой ценности на экономическую деятельность привела к тому, что эта ценность дополнилась социально-экономическим компоне­нтом — свободой выбора экономической деятельности, которая привела к развитию частнохозяйственной инициативы и становлению свободного ры­нка. Именно в Европе состоялось разделение власти и собственности и в ре­зультате образовалась ценность — частная собственность. Исходя из этого, С. Кара-Мурза отмечает: «Дух капитализма гнездится не только в буржуа­зии, но не в меньшей степени и в рабочих. Для устойчивости современного общества это даже важнее чем даже буржуазное сознание самых капиталис­тов»¹. Таким образом и те исследователи, которые критически относятся ко многим аспектам европейской интеграции, признают наличие этой ценнос­ти, глубоко укорененной в самую систему современного западного (в пер­вую очередь) общества. Ведь ценностью также выступает защита интересов частного собственника — на этом базируется создание развитой системы права, то есть устанавливается диктатура закона.

Однако диктатуру закона Западная Европа была в состоянии ввести в принципиально новый контекст, ведь именно в Европе право политической деятельности сформировало гражданское общество — целую систему неза­висимых от государственного аппарата общественных институтов, организа­ций, ассоциаций и других формальных и неформальных объединений граж­дан с целью защиты своих интересов. При этом «общественные организации создают отрицательную обратную связь, которая в целом проявляется как оздоровительный относительно функционирования государственного орга­низма фактор и стимулятор прогресса. Положительная функция обществен­ных организаций прямо вытекает из их независимости, а в ряде случаев и прямой оппозиции государству»^[361][362].

Из этой развитой системы гражданского общества возникает политиче­ская демократия как такова — если понимать под нею систему представите­льного правления, основанного на принципах выборности и подотчетности носителей власти народа, который их избрал, а также разделение властей (законодательной, исполнительной и судебной), призванных взаимно конт­ролировать и уравновешивать друг друга.

В этой связи следует указать на гражданский контроль над структурами, которые традиционно называются «силовыми» (армия, полиция, спецслуж­бы). Обеспечение прав и свобод человека и нормальное функционирование социально-политической системы, построенной на основах демократии, не­возможно без разработки и внедрения в социальную практику действенного гражданского контроля над системой национальной безопасности страны. Ведь «отсутствие политико-правового обоснования и эффективных механи­змов (в том числе и юридических) такого контроля ведет к тому, что ключе-

вне, жизненно важные для государства и нации решения принимаются ку­луарно, узким, часто неконституционным кругом представителей исполни­тельной власти и “закрыты” для широкой общественности, а достаточно ча- сто даже для парламента и его комитетов»¹.

Все это может гарантировать свободу личности от излишнего воздейст­вия внешних факторов — в первую очередь социальных, связанных с госу­дарством. Подтверждением того, что гражданское общество является уника­льной ценностью, порожденной европейской цивилизацией, служит также то, что современные исследователи высказывают беспокойство относитель­но «проблемы адекватности и пригодности именно западных парадигм гра­жданского общества»^[363][364] в странах, которые не принадлежат к западным демо­кратиям и, в частности, в странах СНГ.

Свобода личности тесно связана с особой ролью человеческого разума (рациональностью). В западной либеральной цивилизации утвердился осо­бый тип рациональности, который затем начал распространяться по всему миру. Речь идет о формальной рациональности. Макс Вебер считал, что формальная рациональность — это прежде всего калькулируемое^, фор­мально рациональное — это то, что поддается количественному учету, ко­торый без остатка исчерпывается количественной характеристикой. Фор­мальная рациональность — это рациональность сама по себе, взятая как са­моцель.

По М. Веберу, движение в направлении формальной рационализации — это движение самого исторического процесса. Подобная рациональность, по его мнению, это судьба Европы, а теперь и всего мира. Наиболее четкое воплощение принципа рациональности — наука. Причем научные принципы отнюдь не ограничиваются сферой духа: наука проникает в производство, а потом охватывает и другие сферы — от управления до быта. Воплощением формально-рационального в экономической сфере, по М. Веберу, являет­ся капиталистическое рыночное хозяйство (западного образца). Универса­лизм мирового рынка — это универсализм принципа формальной рацио­нальности.

По мнению многих исследователей, например, Л. Д. Гудкова, рациона­льность и процесс рационализации — центральная тема всей европейской культуры нового и новейшего времени^[365]. Ее развитие шло от идеи норматив­ности (которой отвечают объективные содержания и обязательные модели поведения человека, разделяемые доминирующей социальной группой) к осознанию легитимности многообразия субъективных содержаний и типов поведения. Дискуссии последнего времени охватывают все пространство между неотрадиционалистскими разработками, с одной стороны, и культур­ным и методологическим релятивизмом — с другой.

Опираясь на работы М. Вебера и его комментаторов (прежде всего — Ф. Тенбрука), вышеупомянутый профессор Л. Д. Гудков рассмотрел рацио­нальность в качестве структуры сложного (рефлексивного, поворотного) со­циального действия. Рациональным было названо такое смысловое дейст­вие, которое содержит свое собственное объяснение — конвенциональные нормы условий и порядка своей реализации. Тем самым действие становит­ся доступным для воспроизводства и понимания другими.

Таким образом, ценностями европейского, западного в целом, общества выступают: принципы индивидуальной свободы выбора и экономическая самостоятельность индивида, вытекающая из него, развитая правовая струк­тура, верховенство закона, гражданское общество, политическая демокра­тия, представление об универсальных правах человека: терпимость, плюра­лизм, рациональность. Следует также в этом контексте обратить внимание на то, что весь этот набор ценностей формировался в течение столетий, пре­имущественно эволюционным путем.

В сравнении с этим все российские реформаторы, начиная с Петра I и заканчивая политикой Советского Союза, выбирали в качестве основного пути модернизацию, но начинали его, опираясь почти исключительно на рациональность, практически игнорируя все прочие европейские ценности.

Европейский опыт свидетельствует в пользу существования определен­ной нематериальной реальности, выстроенной законом. Тем не менее она не является случайной, если закон отражает реальность. Это тот случай, ког­да закон сам создает новую реальность, которой все подчиняются, так как все верят в этот закон. Европейское сообщество и общий рынок дали Запад­ной Европе исторический шанс. Одновременно присутствует опасность, вы­текающая из того, что движущей силой здесь является «демократия разду­мывания». До сих пор ждет решения противоречие между национальными амбициями, которые базируются как на рациональных, так и на иррациона­льных интересах, и общеевропейской традицией, которая все крепче укоре­няется в системе ценностей¹.

Таким образом, и для Европы в целом, и для любой европейской страны прошлое и историческая память выступают в качестве базовых, т. е. важ­нейших составных идентичности. Но они являются также полем манипу­ляций, постоянно служат ареной борьбы разных национальных и идеоло­гических сил путем использования толкований минувших событий в пользу текущей политической конъюнктуры. Украина и прочие страны бывшего СССР стали в последние десятилетия ярким примером подобных процес­сов (характерных, конечно, и для Восточной, и для Западной Европы) на уровне как массового исторического сознания, так и профессиональной историографии.

«Европейская идентичность» и «европейские ценности» в политико-правовом поле Европейского Союза

В Договоре о Европейском Союзе и в Амстердамском договоре вопрос об европейской идентичности представлен в двух ракурсах. Преамбула До­говора про ЕС цитирует понятие, которое в статье V включено в список це­лей Союза. В ней сказано, что подписавшиеся стороны полны решительнос­ти осуществлять общую внешнюю политику и политику безопасности, включая разработку согласно обстоятельствам общей оборонительной поли­тики, которая могла бы привести со временем к созданию общих сил оборо­ны, укрепляя с помощью всего этого также и идентичность Европы как еди­ного целого и ее независимость как фактора укрепления мира, безопасности и содействия прогресса в Европе и во всем мире... приняли решение осно­вать Европейский Союз.

Соответственно в статье В Договора о Европейском Союзе эта органи­зация ставит перед собой цель «утверждение своей идентичности на меж­дународном уровне, в особенности путем осуществления Обшей внешней политики и политики безопасности, включая возможное оформление в даль­нейшем общей оборонительной политики, которая могла бы привести со временем к созданию общих сил обороны». Таким образом, в обеих этих статьях понятие идентичность определяется сферой международных отно­шений.

Во втором ракурсе идентичность определяется относительно отдельных государств. Так, статья F Договора о ЕС отмечает: «Союз уважает идентич­ность своих держав-членов, чьи системы правления базируются на демокра­тических принципах».

Все приведенные формулировки указывают на то, что понятие иден­тичности государств, которые входят в сообщество, определяется скорее как внешнеполитическое или собственно государственное самоутвержде­ние, чем как положительное европейское внутреннее самоопределение. Текст Договора о ЕС привязывает европейскую идентичность к общей внешней и оборонительной политике и политике безопасности отдельных государств, которые, в свою очередь, владеют собственной национальной идентичностью.

Кроме того, анализ документов ЕС и его членов, а также выступлений представителей политической элиты Западной Европы показывает, что по­чти каждый принципиальный шаг ЕС имеет под собой ценностные основа­ния и опирается на «европейскую идентичность».

Так, у введении в оборот общей западноевропейской валюты евро глава представительства Европейской комиссии в России Р. Райт усматривает не только экономическую и политическую, но и психологическую составляю­щую: общая валюта ЕС «станет символом всех тех ценностей, которые испо­ведует ЕС: демократии, законности, рыночной экономики, интеграции»¹. Такие исследователи, как А. Загорский и К. Руссле, также вводят понятия европейских ценностей в политико-экономическую плоскость и отмечают, ^[366]

что «Европейский союз построен на общности ценностей; страны, которые входят в него, имеют приблизительно одинаковый уровень экономического развития, и ни одна из них не занимает господствующего места»¹.

К аксиологической системе Западной Европы, с политико-правовой то­чки зрения, можно отнести зафиксированные в Маахстрихтском договоре ценности как элементы, которые формируют идентичности. Так, в статье F Договора о ЕС сказано, что Союз уважает национальную идентичность сво­их государств-членов. Статья F1 Амстердамского договора модифицирует эту мысль и утверждает, что Союз основан на принципах свободы, демокра­тии, уважения к основным правам и свободам человека, а также на принци­пах правового государства — принципах, общих для всех государств-членов.

Еще более подробно эти ценности фиксируются в Основных положени­ях о приеме в Европейский Союз новых членов, которые были утверждены на встрече в верхах в Копенгагене в июне 1993 г. Статья О Договора о ЕС на­зывает три критерия для приема: во-первых, стабильность демократических институтов и правового государства, защита прав человека и защита мень­шинств, во-вторых, функционирующую рыночную экономику; в-третьих, прохождение aquis communautaires, включая обязательства, которые вытека­ют из целей политического, экономического и валютного союза.

Таким образом, можно утверждать, что «европейская идентичность», которая опирается на «европейские ценности», для Евросоюза является политической реалией, с которой считаются при принятии политических решений. С другой стороны, использование идей «европейской идентичнос­ти» и «европейских ценностей» не всегда лишено избыточной политизиро­ванности. В отдельных случаях они используются ЕС и НАТО в качестве политического аргумента в диалоге с теми субъектами международных отно­шений, которые не являются носителями «европейской идентичности» и не разделяют «европейские ценности». Так, в частности, во время визита в Ки­ев генерального секретаря НАТО и представительной делегации послов стран этой организации, состоявшегося в июне 2002 г., представители Севе­роатлантического альянса периодически делали акцент на том, что для Украины вступление в НАТО — это не «стометровка», а скорее, «марафон­ская дистанция», и что Украина, как и все другие претенденты на членство, должна отвечать пяти нормативным критериям, в том числе, наличию граж­данского общества, обеспечению прав человека и свободы СМИ^[367][368].

Западные исследователи, как правило, ставят под сомнение наличие «ев­ропейской идентичности» в России как национального государства вообще и в ее граждан в частности. Многие русские мыслители, начиная с

раньше, длятся споры междут. наз. западниками и националистами³. Первые делают акцент на том, что Россия является неотъемлемой уникальной час-

тью общеевропейской цивилизации, вторые — что Россия есть уникальным цивилизационным образованием, лишь близким к Европе как к цивилиза­ции, во многом родственной с русской.

Следует, однако, указать, что современная культурологическая мысль относит Россию не к Новоевропейско-Североамериканской, а Православ­но-Славянской цивилизации. Представители европейской социально-поли­тической мысли также преимущественно стоят на позициях того, что с со­циокультурной и политико-экономической точек зрения Россия едва ли принадлежит к Европе как цивилизационному образованию. Еще герцог Сюлли исключал Московское государство из числа европейских государств. До сих пор европейцы не убеждены в полной мере, что россияне разделяют западные ценности, пишет санкт-петербургский профессор К. Худолей. Споры по этому вопросу, отмечает исследователь, идут уже не одно десяти­летие — дискуссии о том, является ли российская элита европейской или толь­ко желает казаться такой, шли уже в середине XIX ст.¹

Правильным ответом на поставленный вопрос является следующая кон­статация К. Худолея: за годы реформ в России уже появился достаточно бо­льшой пласт людей (20—25 % населения), которые ориентируются на запад­ные ценности. Пока что этот пласт пассивен политически, но становится все более активным экономически. Это сказывается на отношениях РФ с НАТО и ЕС. Но показательно то, что Россия никогда не поднимала вопрос о своем членстве в НАТО.

Ситуация с Украиной намного более сложная. Если подавляющее боль­шинство исследователей сомневается в особом, незападном цивилизацион­ном статусе России, то относительно Украины такого «консенсуса» не на­блюдается. Многие западные исследователи, в частности С. Хантингтон, считают Украину в цивилизационном отношении «расколотой». Это сказы­вается и на отношении к Украине как отдельных западных стран, так и запа­дных объединений типа НАТО и ЕС.

Так, в частности, опираясь на опросы украинских экспертов, западные исследователи отмечают, что с подписанием в 1997 г. Договора об особом партнерстве с Североатлантическим альянсом Украина нашла оптимальную модель отношений с НАТО, которая... принимает во внимание как внутрен­нюю ситуацию в Украине, так и условия окружающей среды. Что же касает­ся отношений с Европейским Союзом, то они отмечают, что в то время как внешнеполитическое сообщество вообще обвиняет ЕС за отсутствие прогрес­са Украины относительно интеграции, официальные лица, которые отвеча­ют за экономические вопросы, более проникаются тем, что проблема, во многом, в самой Украине. В первую очередь, имеются в виду именно поли­тико-экономические аспекты проблемы, но они, без сомнений, базируются на более концептуальных основах европейской идентичности и европейских ценностей. Ведь те же самые исследователи отмечают, что, несмотря на то, что и Россия, и Украина избрали европейскую идентичность, но ни в одной из стран эта идентичность не зафиксирована окончательно. ^[369]

Такое отношение накладывает отпечаток на будущую судьбу Украины (да и России) в т. наз. Большой Европе. Западные исследователи отмечают, что разделение на членов и нечленов ЕС будет существовать и далее, а Укра­ина и Россия будут и после расширения ЕС и НАТО «аутсайдерами». Анало­гичная ситуация наблюдается и относительно Беларуси и Молдовы¹. Поли­тическим проявлением этого можно считать предоставление Украине, Мол­дове и Беларуси статуса «специального соседа» расширенного ЕС.

Намного более сложная ситуация сложилась касательно Турции. Гео­графически небольшая часть страны — около 3 % ее территории — принад­лежит европейскому континенту^[370][371]. Однако о европейскости Турции в циви­лизационном плане не может быть и речи. Тем не менее в политических дискурсах вопрос, является ли Турция европейской, постоянно присутству­ет. Запад как таковой не считает Турцию «своей» и дистанцируется от нее. Ярким проявлением этого является отказ Люксембургской ассамблеи Евро­пейского парламента в декабре 1997 г. положительно решить вопрос о член­стве Турции в ЕС. Отказ вызвал в турецких СМИ большое количество рез­ких публикаций и развернул полемику относительно того, что многолетний диалог Запада с Турцией вызван лишь уникальным геополитическим распо­ложением Турции и главным образом имел целью использовать Турцию в качестве «щита» между стабильной Западной Европой и нестабильными ре­гионами Ближнего и Среднего Востока.

На нынешнем этапе развития политической науки даже вопросы меж­дународной безопасности рассматриваются западными учеными «с позиций гражданского общества с учетом их сложных и подвижных структур идентич­ности»^[372].

Понятие идентичности означает основные и стойкие черты, которые со­ставляют своеобразие личности или группы, а также психологическое чувст­во принадлежности к группе, основанное на географической, лингвистичес­кой, культурной общности. Осознание общности служит основой для реше­ния социально-экономических и социально-политических проблем. Поэто­му в современных процессах европейской политической интеграции фактор культурной идентичности играет огромную роль. Однако, учитывая то, что в Европе, с политологической точки зрения, сосуществует несколько уровней идентичности (национальная, региональная, европейская), может возник­нуть опасность того, что европейская идентичность может вступить в конф­ликт с национальной идентичностью. Политика Евросоюза направлена на то, чтобы разноуровневые идентичности были совместимыми, а европей­ская политическая интеграция не угрожала растворением национальных иден­тичностей.

В политике ЕС речь идет о Европе во всем ее разнообразии (культурном, религиозном, языковом, экономическом и политическом). В цивилизаци­

онном смысле речь идет о Европе, способной воспринимать другие культу­ры и вступать в диалог со всеми — и в то же время способной сохранить свои собственные культурно-философские традиции («европейскую идентич­ность»), опираясь на «европейские ценности». В военно-политическом смы­сле говорится о Европе, которая налаживает в собственных рамках военно­политическое сотрудничество, опираясь на соответствующие интеграцион­ные идеи и ценности, которые проходят везде сквозь историю европейской цивилизации.

Европейская идея базируется на несомненном культурном и цивилиза­ционном единстве европейцев. Она проходит сквозь всю историю развития европейских народов, так как, несмотря на многочисленные расхождения, их объединяет глубоко укорененное чувство «европейской идентичности», базирующееся на общих историко-культурных и социально-политических ценностях. Именно поэтому последнее расширение Евросоюза (за счет де­сяти государств) и НАТО (за счет семи государств), с точки зрения цивили­зационного подхода, следует расценивать как закономерный этап возвраще­ния прежде отторженных социалистической системой народов этих стран в единую европейскую «семью».

Цивилизационный подход позволяет глубже понять общие особенности региональной политики государств Западной Европы. Так, активную евро­пейскую политику Германии и Франции можно рассматривать сквозь при­зму идеи «сердечной страны» Новоевропейской цивилизации, а сейчас — европейской компоненты этой цивилизации. С другой стороны, осторож­ную политику относительно европейской интеграции со стороны Великой Британии и ее особые отношения с США можно объяснить тем, что она, во-первых, всегда относилась к определенной периферии Новоевропейской цивилизации (не только географически), а во-вторых — служит основным звеном трансатлантических связей в общецивилизационном измерении Но­воевропейско-Североамериканской цивилизации.

Относительно же военно-политического сотрудничества в рамках Ново­европейско-Североамериканской цивилизации следует отметить, что НАТО как международную военно-политическую организацию можно считать структурным олицетворением системы, на которую положены функции во­енно-политического сотрудничества в общецивилизационном измерении, тогда как ЕС выполняет функции ключевого органа всестороннего сотруд­ничества в рамках европейской составляющей Западной цивилизации.

Несоответствие «европейской идентичности» является одним из важ­нейших факторов, которые усложняют отношения Турции с ЕС и, частич­но, с НАТО (ведь принятие Турции в НАТО было обусловлено исключите­льно реалиями «холодной войны» и блокового противостояния). Подобная ситуация наблюдается и в отношениях России и Украины со странами и организациями Запада. Использование в политическом дискурсе катего­рий «европейской идентичности» и «европейских ценностей» показывает, что цивилизационный элемент перманентно присутствует в их отношениях с НАТО и ЕС.

Процессы научно-технической интеграции в Европейском Союзе

Научно-техническая революция (НТР) — один из ведущих факторов глобальной трансформации мировой экономики. Под ее влиянием происхо­дят коренные изменения в структуре современного производства, эволюция разделения труда, формирования новых моделей развития. Соответствую­щие процессы развернулись одновременно во всех развитых странах, что не привело к значительному разрыву между ними в научно-технической сфере. Однако определенная ограниченность трудовых и финансовых составляю­щих научно-технических потенциалов отдельных стран Западной Европы, традиционная для послевоенного периода технологическая зависимость от США побудили их искать возможности для общего противодействия расту­щему могуществу США и Японии.

Процессы интернационализации хозяйства, международного разде­ления труда, в первую очередь, в сфере науки, техники, технологии и про­изводства, играют сегодня доминирующую роль в развертывании процес­сов экономической интеграции высокоразвитых стран. С одной стороны, интеграция — это более высокий уровень интернационализации произ­водства, хозяйственных взаимосвязей в масштабах региона, с другой, — это этап регионализации воспроизводственных процессов в группе стран, создание единого хозяйственного комплекса с тесными взаимосвязями национальных экономик, разделением труда, спецификой экономическо­го развития и механизмом регуляции. Такая логическая цепь процесса ис­торического развития привела к интернационализации хозяйственной жизни, что наиболее полно проявило себя на примере эволюции взаимо­действия стран ЕС.

Одной из особенностей интеграционного этапа развития европейских стран в 1970-е гг. выступает возрастание роли государственного регулирова­ния, в том числе, под воздействием НТР. Усиление государственного вме­шательства в экономику западноевропейских стран способствовало концен­трации производства, ускорению научно-технического прогресса и соответ­ствующим структурным изменениям в экономиках этих стран. В свою оче­редь, это привело к росту объемов производства, усилению потребности в расширении внешних рынков сбыта, обострению проблемы обеспеченности внутренними ресурсами и пополнению их за счет внешних источников. Воз­никли объективные предпосылки к образованию регионального хозяйствен­ного комплекса и, соответственно, усилению взаимозависимости, образова­нию единого рынка товаров, услуг, капитала, рабочей силы и научно-техни­ческих знаний в регионе. Такое развитие процесса интеграции обусловило необходимость формирования единой (наднациональной) системы государ­ственного регулирования, и, соответственно, согласованной экономической и научно-технической политики.

Стимулирование научно-технического прогресса в развитых странах в 80-е гг. XX в. осуществлялось посредством использования следующих мето­дов и механизмов: прямое финансирование большинства проводимых в сис­теме государственных научно-исследовательских организаций и учебных за­

ведений НИОКР; государственные заказы на осуществление НИОКР част­ным и неправительственным учреждениям, промышленным корпорациям; финансовая поддержка компаний, производящих исследования по приори­тетным, с общенациональной точки зрения, направлениям; льготное креди­тование и субсидирование компаний, которые осваивают новейшее техно­логическое оборудование; налоговое стимулирование и льготное страхова­ние НИОКР.

Важным фактором развития и углубления интеграционных процессов между странами на современном этапе является усиление динамики интер­национализации специфических нематериальных активов, объективно влияющей на технологическое развитие. Одним из важнейших теоретичес­ких выводов исследований по вопросам ТНК и прямых иностранных инве­стиций является признание того факта, что «использование нематериаль­ных активов является главным фактором, который предопределяет иност­ранные инвестиции»¹. Именно этим обусловлены процессы интернациона­лизации нематериальных активов в контексте углубления экономической интеграции и современных тенденций международного инвестирования в рамках ЕС.

Значительное развитие межгосударственных интеграционных процес­сов в научно-технической сфере является наиболее характерным для стран Западной Европы. Координация политики в отрасли НТП началась в 1970-е гг. из организации Общего исследовательского центра, Европейского научного фонда, Международного центра ядерных исследований. Она была обусловлена, с одной стороны, необходимостью усиления конкурентоспосо­бности западноевропейских стран по отношению к научно-техническому потенциалу США и Японии, с другой — ресурсными ограничениями, кото­рые не позволяют этим странам проводить исследования и разработки одно­временно по всему спектру направлений современной науки.

Процессы интернационализации научно-исследовательской и научно- производственной сферы, которые развернулись в последние десятилетия XX в. в Западной Европе, в полной мере отвечают приведенным выше хара­ктерным чертам научно-технической интеграции. В то же время, данным процессам присущ собственный генезис и ряд особенностей, которые выде­ляют их среди других областей интернационализации хозяйственной деяте­льности. На наш взгляд, доминирующее значение в интернационализации хозяйственной жизни региона интеграционная составляющая приобрела не в 1950—1960-е гг., что связывалось рядом авторов с началом формирования организационно-правовых основ и механизмов создания Общего рынка, а со 2-й пол. 1970-х гг. Именно в этот период начался переход экономик Запа­дной Европы на путь интенсификации. Он сопровождался перестройкой старых структур воспроизводства и связанных с ними пропорций в между­народном разделении труда, а также постепенным созданием новых.

Радикальные технологические и производственные нововведения, кото­рые имели кластерный характер, объективно требовали все большего углуб- ^[373]

ления специализации и кооперации, последовательно охватывали все ста­дии инновационного цикла и пересекали национальные границы. Единич­ное международное разделение труда становилось превалирующим и опре­деляющим по отношению к общему и частному. Тесные производственные и хозяйственные связи стали обязательными условиями воспроизводства в каждой стране.

Таким образом, состоялась не только объективная переориентация ин­тернационализации из сферы обмена в сферу науки, техники и производст­ва, но изменился вектор развития взаимосвязанных процессов международ­ной специализации и кооперации. Подетальная, предметная и технологиче­ская специализация и кооперация, которые зародились на начальных этапах формирования инновационного цикла, в процессе его развертывания начи­нают все больше определять экономическое развитие. Общая и межотрасле­вая специализация и кооперация приобретают второстепенное значение. Происходят кардинальные изменения традиционной организации межна­циональных и межотраслевых потоков товаров и услуг. Единичные формы международного разделения труда становятся определяющими в процессе развития новых направлений международной специализации и кооперации западных стран.

Развитие процессов микроинтеграции сопровождалось активизацией в Западной Европе межгосударственного научно-технического сотрудничест­ва, ускорением совершенствования его институциональных форм и органи­зационно-правового механизма. Двустороннее сотрудничество постепенно превратилось в многостороннее взаимодействие в этой сфере, что привело к появлению следующих тенденций:

• расширяется западноевропейское сотрудничество в рамках междуна­родных организаций отраслевой ориентации: Европейской организации ядерных исследований (ЦЕРН), Европейского космического агентства (ЕКА) ит. п.;

• происходит становление институтов многоотраслевой кооперации: Ев­ропейского сотрудничества в отрасли научных и технических исследований (КОСТ), Европейского научного фонда (ЕНФ);

• существенное влияние на формирование процессов западноевропей­ской научно-технической интеграции оказывают специализированные орга­низации ООН — ЕЕК, ЮНКТАД, Всемирная организация интеллектуаль­ной собственности (ВОИС).

Активное развитие в Западной Европе получает межгосударственное взаимодействие в науке и технике с выделением этой сферы в самостоятель­ное направление развития экономической интеграции в рамках ЕС. В сущ­ности, с этого периода начинается ускоренное становление институцио­нальных структур и разработка организационно-правового механизма «надгосударственного уровня» западноевропейской научно-технической интеграции.

На развитие этих процессов существенно влияют импульсы, которые идут «снизу», от более углубленной, наполненной качественно новым со­держанием интернационализации на микро- и межгосударственном уров­

не. В 1970-е гг. она еще не сопровождалась распространением надгосудар­ственного регулирования на западноевропейский регион в целом, поэтому научно-техническая интеграция разворачивается преимущественно в рам­ках ЕС.

Выход западноевропейской экономики в начале 1980-х гг. на растущую волну длинного цикла (фаза оживления), начало формирования нового тех­нико-экономического уклада сопровождаются качественными изменения­ми в развитии научно-технической интеграции в ЕС.

Актуальным становится вопрос о статусе «еврокомпании». Все это объе­ктивно требует разработки и внедрения адекватных организационных форм и механизмов наднационального регулирования. Научно-технические фак­торы выступают, таким образом, главными стимулами не только активиза­ции процессов интеграции в рамках ЕС, но и расширения масштабов интег­рационного строительства в пределах всей Западной Европы.

Вступление в ЕС Испании, Португалии, Австрии, Финляндии и Шве­ции сопровождалось последующим развитием концепции «Европа изменяе­мой геометрии», которая предусматривала распространение коммунитарной (внутрирегиональной) интеграционной стратегии, в том числе, и на отрасли науки и техники за пределами Союза.

В 1990-е гг. начинают претворяться в жизнь концепции «Европейского экономического пространства» (в рамках стран—членов ЕС, ассоциируемых стран, стран—членов ЕАВТ), а также «Европейского технологического сод­ружества» и «Европейского научно-исследовательского пространства».

Объективные процессы углубления международного разделения труда в науке и технике ставят все высшие требования к институциональным формам и организационно-правовым механизмам научно-технического взаи­модействия на межгосударственном и наднациональном уровнях, не ограни­ченных коммунитарным пространством. Общим императивом для западноев­ропейских компаний становится «интеграция в окружающую экономическую среду, которая должна приобрести максимально широкие и глобальные мас­штабы»¹. Таким образом, научно-техническая интеграция все более выходит за рамки ЕС. Причем в развертывании этого процесса Евросоюз выступает в качестве ключевого, системообразующего элемента институциональных форм и механизмов всех уровней западноевропейской научно-технической интеграции.

Необходимость приспособления к растущим требованиям современной НТР в условиях обострения международной конкуренции смещает акценты в Западной Европе из рыночной сферы в отрасль производства, науки и тех­ники. Научно-техническая политика становится одним из важных приори­тетов ЕС. Политика в отрасли исследований и технологий - одна из самых динамичных составляющих интеграционной политики Евросоюза в целом. Она начала формироваться с момента создания первых интеграционных объ­единений в Западной Европе и охватывала на начальном этапе те отрасли научных исследований и разработок, которые осуществлялись совместными

^, Wettbewerbs- und sozialpolitische Tendenzen // Euro Brief. Informationen rund um den Binnenmarkt. — 1999. — Vol. 2. — N 3. — S. 12.

усилиями западноевропейских стран в рамках Европейского объединения угля и стали (ЕОУС), Европейского Экономического Сообщества (ЕЭС), Европейского сообщества по атомной энергетики (ЕСАЭ) — угледобыча, металлургия, сельское хозяйство, ядерная энергетика.

Цель этой политики в начале 1970-х гг. заключалась в содействии разви­тию научно-технического потенциала ЕС в отмеченных отраслях путем ор­ганизации общих научных исследований и их координации. Ее правовые ос­новы были заложены в 1950-х гг. договорами о создании ЕОУС (в 1954 г.) и ЕСАЭ (в 1957 г.). Первый договор предусматривал проведение в соответст­вующих институционных учреждениях стран—членов научных исследова­ний в отрасли производства и использования угля и стали, а также охраны труда в металлургической промышленности. Второй - содействие и осущес­твление исследований в ядерной энергетике, которые выполнялись на конт­рактной основе, а также в Совместном научно-исследовательском центре (СНИЦ).

Новый этап формирования научно-технической политики ЕС приходит­ся на 1970-е гг. — 14 января 1974 г. Совет министров ЕС принял решение о координации отдельных национальных научно-технических политик и об определении мероприятий в области науки и техники, которые представля­ли обший интерес, и утвердил первую программу НИОКР на 1974—1977 гг. Эта дата считается официальной датой рождения общей научно-техничес­кой политики ЕС.

В последующем масштабы и тематический спектр коллективных иссле­дований заметно расширились. Они охватывали, например, вопросы охраны окружающей среды, промышленной политики, обеспеченности сырьем, до­лгосрочного прогнозирования и т. п. Особое внимание уделялось проектам по созданию научно-технологической инфраструктуры. Но как и в предыду­щие годы, главное внимание уделялось тем научным исследованиям, кото­рые долгое время разрабатывались совместными усилиями. По данным 1976 г., непосредственные расходы ЕС на научно-исследовательские разра­ботки составляли 168 млн экю, из которых на энергетические программы было ассигновано 75 млн¹.

В 1980-е гг. политика Евросоюза все более ориентируется на решение актуальных проблем научно-технического развития. Главное место среди них занимают проблемы структурной перестройки экономик стран—членов ЕС, повышения ее международной конкурентоспособности, перелива капи­тала в такие новейшие отрасли промышленности, как микроэлектроника, биоинженерия, производство новых материалов и т. п. С середины 1980-х гг. политика Евросоюза в отраслях науки и технологии выходит за рамки ЕС и начинает охватывать другие интеграционные объединения и европейские страны.

Решающее влияние на концептуальное и правовое оформление совре­менной научно-технической политики Евросоюза оказал меморандум Евро­пейской комиссии «К единому технологическому сообществу» (1985), кото-

^, Wissenschaftlich-technische Revolution und die Krise des Staatsmonopolischen Kapita- lismus. — Frankfurt am Main, 1988. — S. 35.

рый был представлен ею на встрече руководителей стран—членов ЕС в Ми­лане. Результаты Миланской встречи относительно обшей научно-техничес­кой политики были окончательно закреплены в Едином европейском акте (ЕЕА), ратифицированном в 1987 г. Меморандум содержал идею создания Европейского технологического пространства (ЕТП), которое способство­вало бы совершенствованию технологического базиса западноевропейской экономики и росту ее международной конкурентоспособности¹.

В соответствии с Маастрихтскими договоренностями, КЕС были поста­влены общие задачи экономического развития ЕС, определены цели общей европейской научно-технической политики и приоритетные направления научно-технического развития региона. Среди них определялись следующие приоритеты:

• обеспечение конкурентного будущего Западной Европы в условиях нового этапа НТР, принципиально нового уровня развития науки и техно­логии, которое начало формироваться в конце XX ст.;

• всестороннее развитие новых высокотехнологичных отраслей и пере­ход традиционных секторов (отраслей) производства на новую технологиче­скую базу с целью предотвращения ослабления позиций стран ЕС в произ­водстве товаров «хайтекнолоджи-комплекса»;

• максимальное повышение эффективности использования возможнос­тей научно-технического потенциала международных, государственных и частных исследовательских центров и привлечение к этому процессу запад­ноевропейских университетов;

• с целью концентрации усилий и ресурсов, а также устранения «парал­лелизма» в научных исследованиях, существующего в Западной Европе из- за большого количества национально-государственных хозяйственных ком­плексов, расширить практику осуществления Евросоюзом общих программ НИОКР, привлекая к ним не только страны—участницы ЕС, но и другие за­падноевропейские государства. Таким образом научно-техническая интег­рация распространяется за пределы Евросоюза на западноевропейский ре­гион в целом;

• способствовать получению информации (странами, исследовательски­ми центрами, частными фирмами) относительно уже существующих иссле­дований, прав собственности на них и созданию общеевропейской системы научно-технической информации с соответствующими банками данных. С целью использования общего научного потенциала Союза была создана ин­формационная система ЕВРОНЕТ—ДИАН, объединяющая в форме консор­циума телекоммуникационные службы 20 западноевропейских стран; эта система насчитывала свыше 300 банков данных;

• для практического осуществления общих европейских программ исполь­зовать не только национальные научно-технические центры (государствен­ные и частные), но и создавать международные исследовательские центры за авангардными направлениями НТП и стимулировать развитие технопарко­вых структур. ^[374]

На данном этапе особое место в комплексе мероприятий прямого влия­ния ЕС на инновационный бизнес занимает стимулирование развития тех­нопарковых структур (своеобразных «инкубаторов» малого инновационного бизнеса). В конце 1980-х гг. в странах ЕС широкое развитие получили науч­но-производственные комплексы, научные и технологические парки, инно­вационные центры, технополисы и т. п. Их главная цель — предоставление услуг и создание наиболее благоприятных условий для инновационных предприятий, ускорение инновационного процесса, практическая реализа­ция перспективных научных открытий и идей.

В последнее время в ЕС широкое распространение также приобрели т. наз. полюса роста, которые постепенно превратились в важный фактор регионального экономического развития. Они играют значительную роль в пространственной концентрации фирм, занимающихся доведением разра­боток, которые осуществляются университетами и техническими высшими учебными заведениями, а также тех, которые сами разрабатывают новые ви­ды промышленной продукции, пригодные для реализации на рынке. Такие полюса роста проблемных регионов могут постепенно вывести их экономи­ку из состояния депрессии. Поэтому перспективы развития региональной политики в странах ЕС в настоящее время тесно связываются с формирова­нием «бассейнов нововведений», то есть, зон активной научно-технической деятельности.

Кроме того, в странах ЕС все чаще обращаются к практике создания на­учно-технических (исследовательских, научных) парков. Широко известны: технопарк «София-Антиполис» и Гренобльский научно-технический парк (Франция), Кембриджский научно-технический парк (Великобритания), а также Баден-Вюртенбургский и Штутгартский (Германия) технопарки. Для финансирования таких центров привлекаются средства ЕС, национальных правительств и частных европейских компаний по предварительно согласо­ванным договоренностям относительно права использования результатов исследований каждой из сторон, которые их финансируют. В частности, Кембриджский научно-технический парк выступает сегодня одной из баз, на основе которой формируется крупная агломерация научно-технической деятельности. В настоящее время он насчитывает около 350 фирм, действу­ющих в сфере «высоких технологий», среди которых преобладают мелкие фирмы с количеством занятых не более 30 чел.¹

Как свидетельствует опыт стран ЕС, активное участие местных органов власти в создании научно-технических парков представляет собой варианты политики регионального саморазвития: возникает импульс для альтернатив­ной политики «снизу»; концепция региональной политики, ориентованная на нововведения, требует сохранения принципа децентрализации в проведе­нии региональных мероприятий; наблюдается реальный процесс усиления территориальных, в том числе и местных, органов власти в системе государ­ственного управления стран ЕС. ^[375]

На современном этапе в европейских странах распространяется практи­ка создания инновационных центров, которые играют роль «инкубаторов» новых фирм в отрасли высоких технологий. Такие центры являются неболь­шими по размерам и специализируются на создании новых местных пред­приятий-инноваторов. Эти фирмы способны внести значительный вклад в дело структурной перестройки промышленности соответствующих регио­нов. Например, в Германии инновационные центры, в сущности, охватыва­ют все содержание понятия «научно-технический парк».

Таким образом, главное внимание в проведении научно-технической политики ЕС сосредотачивается на трансграничной координации и коопе­рации, повышении мобильности кадров, поощрении фундаментальных ис­следований, а также интеграции научно-технического развития в концеп­цию единого внутреннего рынка, в первую очередь, путем гармонизации технических норм и стандартов, создании единой системы высшего образо­вания и ее интеграции с бизнесом и наукой.

Закономерным результатом расширения в 1990-е гг. процессов западно­европейской интеграции, повышения в ней роли научно-технического ком­понента стало формирование в Западной Европе новых структур взаимодей­ствия в отрасли науки и техники, а также качественное усовершенствование его традиционных форм. Развертывание нового этапа НТР выдвигает все во­зрастающие требования относительно форм и механизмов научно-техничес­кого сотрудничества. Они должны быть адекватными объективным законам развития современной науки и техники. Последующее осуществление науч­но-технических преобразований все в большей степени зависит от умелого использования предпринимательской инициативы, непосредственной связи науки с производством, экономической и технологической гомогенности рынка и ряда других параметров, многим из которых не отвечали организа­ционные формы и механизмы научно-технической политики ЕС, которые формировались «сверху». Именно необходимость устранения этих негатив­ных факторов стала стимулом развертывания новых или качественно обнов­ленных структур взаимодействия в науке и технике в ЕС.

Начиная с 1984 г. научно-техническая политика реализуется, в основ­ном, путем выполнения рамочных программ (РП), в которых сформулиро­ваны главные цели, приоритетные направления, установленные объемы фи­нансирования НИОКР и распределены ресурсы по отдельным стадиям их выполнения.

Рамочная программа формируется совместными усилиями главных органов ЕС — Комиссией ЕС (КЕС), Советом министров, Европейским парламентом, Экономическим и социальным комитетом. КЕС, после многосторонних консультаций с представителями науки и деловых кругов, разрабатывает проект программы, который обсуждается в высших органах управления ЕС. Для окончательного решения необходимо единогласное ре­шение Совета министров ЕС.

В 1984 г. в ЕС была принята первая рамочная программа на 1984—1987 гг., которая имела индикативный характер. После появления специального раз­дела Единого европейского акта вторая (1987—1991), третья (1990—1994), и четвертая (1994—1998) рамочные программы стали основой научно-техни­

ческой политики ЕС и приобрели обязательный характер. Все РП в опреде­ленной мере перекрывают друг друга во времени, обеспечивая таким обра­зом непрерывность развития.

В «докладе Делора-II» значительно повышалась роль общей политики ЕС в области НДДКР. Намеченный в документе значительный рост до 1997 г. расходов ЕС на эти цели с учетом уровня инфляции должен был сос­тавить 4,2 млрд экю, что на 2,4 млрд экю превышало показатели 1992 г. и определяло ежегодный прирост в 12 %.

Доля финансовых расходов ЕС на НИОКР относительно общих расхо­дов в странах—членах группировки, как и ранее, являлась относительно не­большой. В 1997 г. она составляла 3,4 %, в то время как финансовые расходы правительств Германии, Франции, Великобритании, Италии и других стран превышали 70 %. Однако темпы роста общих расходов ЕС значительно пре­вышали национальные показатели роста расходов на НДДКР. Так, в 1997 г., сравнительно с 1982 г., средства, которые предоставлялись Комиссией ЕС на проведение научных исследований, номинально выросли в 12 раз, в то время как национальные расходы выросли лишь в 4 раза.

Рост финансовых расходов наблюдался также в ассигнованиях на выпо­лнение рамочных программ. Необходимо отметить, что органы ЕС, повы­шая конкурентоспособность европейской промышленности посредством проведения совместных научно-технических программ, одновременно уве­личивают долю финансирования НДДКР путем привлечения инвестиций и увеличения бюджетных расходов. В настоящее время ЕС значительно увели­чил, по сравнению со странами—членами группировки, долю расходов на исследования в отрасли промышленных технологий, новых материалов и биотехнологий, которая составляет около 50 %. Удельный вес расходов на исследование природоохранного характера приблизительно равняется тако­му же показателю в национальных бюджетах. На горизонтальном уровне (в структуре направлений научных исследований) ЕС несет более значитель­ные расходы по отдельным перспективным программам исследований, чем на национальном уровне. 50 % от расходов на исследование в отрасли энер­гетики ЕС направляет на исследование проблем ядерного синтеза. Другие средства направляются в 4 института СНИЦ, прежде всего на исследование по защите атомных реакторов, а также на разработку альтернативных источ­ников энергии.

Выполнение РП можно проследить на примере таких программ, как ЕСПРИТ (исследование в отрасли информационных технологий), БРИТЕ (разработка и внедрение новых технологий в отделочную промышленность), РЕЙС (развитие технологий в отрасли телекоммуникаций, создания интег­рированной системы многоканальной связи) и т. п.

Основной задачей программы ЕСПРИТ Комиссия ЕС определяет про­ведение исследований и разработку эффективных промышленных техноло­гий, прежде всего, создание специальных микроэлектронных элементов, программного обеспечения, а также использования микроэлементов в пери­ферийных приборах, информационно-перерабатывающих системах. После начальной фазы (в 1982 г.) с 1984 г. начался первый пятилетний этап реали-

зации программы ЕСПРИТ-І, на которую были ассигнованы 750 млн экю. Расходы на программу ЕСПРИТ-П (1988—1992 гг.) и ЕСПРИТ-І11 (1991—1994 гг.) составляли соответственно 1600 млн и 2300 млн экю¹. Сред­негодовой рост общих бюджетных расходов на программу ЕСПРИТ-ІІІ сос­тавлял 5 %. Со временем также увеличивались средства, которые выделялись ЕС на исследование в перспективных отраслях науки и технологии (напри­мер, 2-РП содержала свыше 30 специфических программ, 3-РП — более 40 таких программ^[376][377].

В конце 1998-х гг. Совет ЕС на уровне министров науки и техники одоб­рил 5-ю РП научно-технического развития Евросоюза. Особое внимание в ее рамках Евросоюз уделяет программе научных исследований в отрасли те­лекоммуникаций, в частности разработке новой системы телевидения высо­кой четкости (ТВВЧ), которая должна занять место трех действующих в ми­ре систем: американской НТСК, немецкой ПАЛ и французской СЕКАМ. ЕС пытается создать не только новую систему телевидения, но и использо­вать ее возможности для развития других отраслей промышленности, в част­ности, в производстве ПК (дисплеи), полупроводников (микропроцессо­ров), медицинского оборудования, средств автоматизации.

Евросоюз также содействует развитию единой европейской энергетиче­ской сети (проекты ФУЗИОН, ДЖУЛЕ), европейских гибких производст­венных систем (проект ФАМОС), информации (ДЕЛЬТА, ДРАЙВЕ), биотех­нологии (БРИДЖЕ, ЭКЛЕР, ФЛЕР) и других отраслей, что свидетельствует о достаточно широком охвате органами ЕС различных сфер научных иссле­дований и разработок. Однако, несмотря на это, рост высокотехнологичного сектора в ЕС проходит достаточно медленно по сравнению с американски­ми и японскими конкурентами.

Общий бюджет 5-й РП программы составляет 14 960 млн евро, из кото­рых основная часть — 10 843 млн (73 %) направляется на финансирование четырех тематических программ, в каждой из которых предусматриваются ключевые действия (собственно научно-технические проекты), общие дей­ствия и мероприятия для поддержки научно-технической инфраструктуры. Рамочная программа также содержит три горизонтальные программы общей стоимостью 2118 млн евро. 1260 млн евро ассигновано на исследование под эгидой Евратома, 1020 млн — на НИОКР в Совместном научно-исследова­тельском центре.

В 1995 г. Комиссия ЕС опубликовала т. наз. Зеленую книгу из иннова­ций, в которой отмечался «дефицит инноваций» в Европе по сравнению с некоторыми другими регионами мира^[378]. Проведенный анализ стал основой специального плана действий в отрасли инноваций, принятом в 1996 г., и предусматривал:

• создать административную, юридическую и финансовую среду, кото­рая способствовала бы инновационным проектам;

• поощрять развитие связей между сферами производства нового знания (исследования) и сферами его распространения (образование, мобильность, взаимосвязь с промышленностью), добиваясь того, чтобы больше всего по­тенциальных пользователей принимали участие в инновационном процессе. Особенно это касается малых и средних предприятий.

Главные события начала XXI ст. были связаны с обсуждением «узких» мест в развитии научно-технической сферы Союза, а также предложений по их устранению и последующему усовершенствованию политики ЕС и чле­нов стран в этой отрасли.

Европейская комиссия одобрила доклад «О продвижении к “Европей­скому научно-исследовательскому пространству”», представленный ее чле­ном Филиппом Басквиком и направленный Совету Европы, Европейскому парламенту, Экономическому и социальному комитету и Комитету регио­нов. В докладе содержится оценка ситуации, сложившейся в научно-техни­ческой сфере, указываются ориентиры ее развития на перспективу, дается развернутая характеристика важнейших мероприятий, необходимых для фор­мирования единого научно-технического пространства, и формулируются важнейшие предпосылки для его создания.

Приведенные в документе экспертные оценки свидетельствуют о том, что сохраняется (а по отдельным направлениям увеличивается) отставание европейских стран в научно-технической сфере от США и Японии. В част­ности, разрыв в объемах финансирования НИОКР между США и странами ЕС увеличился с 12 млрд евро в 1992 г. до 60 млрд в 1998 г. Справедливо от­мечается, что в условиях стремительной глобализации хозяйственной жизни это угрожает Западной Европе потерей перспектив экономического роста и ослаблением ее конкурентных позиций.

Доклад дополняет серию официальных документов, где научно-техни­ческий прогресс расценивается как основной источник экономического ро­ста, важнейшая составляющая международной конкурентоспособности, фа­ктор увеличения занятости и улучшения качества жизни в странах Западной Европы. Авторы доклада предлагают наращивать и увеличивать инвестиции в НИОКР, используя для этого как прямые, так и косвенные методы. Глав­ное внимание при этом уделяется прямой поддержке фундаментальной нау­ки, созданию более благоприятного инвестиционного климата для частных инвестиций, особенно с целью поддержки малых и средних предприятий, а также формирования фондов рискового капитала и новых компаний в отра­слях высоких технологий.

Особенное значение в докладе предоставляется стимулированию науч­но-технической интеграции. Единое научно-техническое пространство представляется его авторам как «пространство, в рамках которого можно на­иболее эффективно использовать научно-исследовательский потенциал и материальные ресурсы стран—членов ЕС, где реализация политики на на­циональном и коммунитарном уровнях может осуществляться более согла­сованно и где происходит более свободный обмен человеческими ресурсами и знаниями; это — пространство, формирующееся с учетом общих социаль­

ных и этнических ценностей европейцев и привлекательное как для евро­пейских ученых, так и для ведущих ученых из третьих стран»¹.

Для претворения в жизнь концепции стимулирования предлагаются следующие мероприятия: оптимизировать на европейском уровне процессы освоения основных материальных ресурсов и финансовых средств; придер­живаться последовательности в использовании государственных ресурсов и инструментов; вовлекать частные инвестиции в НИОКР; формировать об­щую систему научных и технических стандартов в ходе реализации полити­ческих решений; способствовать мобильности трудовых ресурсов, а также созданию динамического «европейского ландшафта», открытого и вызыва­ющего интерес у научных работников, и инвестиций.

Процесс формирования научно-технической политики в ЕС доказыва­ет, что ее приоритетные цели обусловлены необходимостью приспособле­ния к растущим требованиям современного этапа НТР, обострением между­народной конкуренции в этой сфере. Результаты исследования эволюции целей, правовой основы, а также форм и механизмов научно-технической политики ЕС свидетельствуют о ее растущем вкладе в решение заданий эко­номического развития и интеграционного строительства в регионе, о пре­вращении ее в ключевой элемент коммунитарной политики.

Цели научно-технической политики ЕС на современном этапе обуслав­ливаются необходимостью активной борьбы за внешние рынки сбыта нау­коемких товаров и услуг, обеспечения надлежащего инновационного потен­циала европейских компаний. В этих условиях решающую роль играют знания и человеческий капитал. Поэтому на первый план со стороны ЕС выдвигаю­тся другие средства борьбы за рынки: содействие НТП, создание соответст­вующих правовых, фискальных и других условий для объединения усилий субъектов научно-технологической деятельности всех стран—участниц груп­пировки.

На современном этапе цель этой политики обуславливается необходи­мостью укрепления научно-технического и технологического базиса евро­пейской промышленности и содействия повышению ее международной конкурентоспособности. Для осуществления этих намерений в рамках ЕС был создан институционно-правовой механизм, который посредством сис­темы соответствующих полномочий институционных органов ЕС осуществ­ляет мероприятия по трансграничной координации и кооперации, повыше­нию мобильности кадров, финансированию общих НИОКР, поощрению фундаментальных исследований, интеграции научно-технического развития стран—членов группировки согласно концепции «Единого европейского научно-технического пространства».

Генеральная стратегия ЕС сориентирована на подготовку перехода к пост­индустриальной экономике, прежде всего благодаря усовершенствованию политики в отрасли информатики, а также в сфере НДДКР в целом. Перво­очередными мерами на этом пути являются разработки механизмов тесного взаимодействия национальных и коммунитарних научно-исследовательских программ. Внедрение в рамках ЕС европейского внутреннего рынка, эконо- ^[379]

мического и социального союза, успешное формирование единой научно- технической политики дает возможность предусмотреть, что реализация концепций Единого европейского научно-исследовательского пространст­ва, которая разрабатывается на современном этапе, может стать реальной в рамках ЕС в ближайшие годы.

Цивилизационно-культурные особенности Центрально-Восточной и Юго-Восточной Европы

Регионы Центрально-Восточной и Юго-Восточной Европы включают в себя преимущественно славянские, как православные (Болгария, Македо­ния, Сербия и Черногория), в том числе и с существенным присутствием греко-католицизма (Западная Украина) и собственно католицизма (Бела­русь, Западная Украина), так и католические (Польша, Хорватия, Словения) и католически-протестантские (Чехия, Словакия) страны, а также страны неславянские православные (Греция, Молдова, не считая Приднестровья, населенного преимущественно славянами, Румыния), католическую Литву и католически-протестантскую Венгрию.

Их архе значительным образом отличается от архе западноевропейских стран, прежде всего от тех, в основе которых лежит архе германских племен. Различные архе формируют и различные стереотипы (архетипы), которые заложены более глубоко в ментальной матрице, чем позднее усвоенные ре­лигиозные системы, будьте православие, ныне представляющее собой хрис­тианскую систему византийского типа, на основной территории своего рас­пространения модифицированную под менталитет славянских племен, или католичество. Следует отметить здесь незначительное влияние «книжников» и ученых-богословов. Основной упор делался на Веру, а не на ментальное усвоение базовых теологических основ христианства. Необходимо подчерк­нуть и присущую славянам в целом веротерпимость. В основе религиозных конфликтов у них чаще всего лежали имущественные или статусные факто­ры. Эту особенность отмечал еще Матвей Краковский в 1145 г. Он писал, что рутены на Востоке, а также в Полонии и Богемии «Христа лишь по име­ни признают, а по сути в глубине души отрицают»¹.

Эти страны объединяет еще одна характерная особенность. Почти все они были самостоятельными государствами, а некоторые из них в отдельные периоды европейской истории — и весьма мощными и влиятельными, одна­ко не смогли сохранить свою независимость, теряя ее подчас многократно. Все они долгое время находились под властью других стран, тем не менее не ассимилировались и не утратили своей идентичности.

Страны эти опираются на земледельческую культуру и отличаются фе­мининным типом сознания у населения и элиты, характеризуясь интровер­тным поведением и в большей или меньшей степени, особенно в период их вхождения в состав обширных империй (Османской, Австрийской и Российской), неполнотой социальной структуры общества. Для их народов ^[380]

приоритетным является жизнь в гармонии с Природой, поэтому наиболее близким их духу является православие, имевшее в раннем Средневековье реальные шансы утвердиться в Чехии, Словакии и Венгрии. Среди населе­ния этих двух регионов значительную роль играют пережиточные языческие воззрения, мистицизм и созерцательность, из чего следует и неумение (а воз­можно, и внутреннее нежелание) переустраивать Природу под себя, отсутст­вие холодной практичной рациональности и масштабного делового подхода.

Страны Центрально-Восточной и Юго-Восточной Европы отличались, а в значительной своей части отличаются и теперь, низким (по сравнению с западными стандартами) уровнем жизни коренного населения и массовой эмиграцией. Их представители разбросаны по всему миру, причем их диас­поры не относятся к числу влиятельных в экономическом смысле, но остаю­тся заметными в этнокультурной сфере. Все они находились на политичес­кой периферии, а иногда даже на окраине периферии, что способствовало укоренению в сознании населения комплекса неполноценности в отноше­нии «удачливых» западноевропейских стран. В них наблюдались разрывы элит, вызванные династическими кризисами, эмиграцией или инкорпора­цией местной элиты в состав элиты господствующей страны с принятием обычаев и религии последней.

Наиболее экономически сильное положение занимает Греция, но это объясняется тем, что она давно интегрировала в западноевропейский рынок и входит в ЕС, хотя и относится там к числу самых бедных стран, ведь ее среднедушевой доход в 2,5—3 раза меньше, чем в развитых странах Западной Европы.

С позиции западноевропейских народов, исторически воспитанных на героических мифах, эти страны являются странами-неудачниками. Многие в первую очередь подумают, что причина этому — православие. Но как мы видим — здесь есть и католические страны, а православная Греция значите­льно опережает католическую Польшу. Как уже отмечалось, православие как раз и явилось следствием своеобразного восприятия мира народами этих стран. Причина же лежит в другом.

Во-первых, во всех этих странах значительный сектор экономики зани­мает низкоэффективное сельскохозяйственное производство. В политичес­кой сфере влиятельную роль играет элита, представляющая интересы сель­ской буржуазии, крестьянства, провинциальной интеллигенции, мелкого духовенства и маргинальных слоев городского населения. Эта элита зачас­тую несет «земледельческую» или рустикальную (от англ. Rustical — деревен­ский, селянский) психологию, выражающуюся в консервативности и «рас­тительном» принципе, как это определил X. Ортега-и-Гассет¹.

Страны эти характеризуются относительно низким уровнем урбаниза­ции. Не стоит переоценивать достаточно высокие показатели городского населения в Беларуси и Украине. В определенной мере в этих странах к го­родам относятся и т. наз. города-села. Следует учитывать и целые районы сельского типа в черте крупных городов. Всемирный банк использует такой важный, с точки зрения Западной цивилизации, показатель, как доступ к ^[381]

канализационным коллекторам. В Украине только 70 % городского населе­ния обладают такой возможностью¹.

Во-вторых, из-за своего периферийного политического положения эти страны в течение долгого времени были отодвинуты от крупной международ­ной торговли, что стимулировало сохранение натурального хозяйства, побу­ждало население интегрироваться с природой или находить прибежище в религии, в частности, уходить в монашество. И здесь наиболее оптимальной религией оказалось православие со своей оптимистической эсхатологией, жертвенностью и направленностью не на земные, а на небесные сферы, в частности, к Софии — Премудрости Божией.

Католичество Польши является не исключением из правила, а, скорее подтверждением его. Оно помогало полякам сохранить самоидентичность в протестантской Германии и православной России, но отнюдь не подвигло их направить свои усилия на решение жизненных проблем. Славянское не­укротимое желание получить все и сразу, чуждые польскому «гоноровому» духу мещанские расчетливость, скрупулезность и последовательная рацио­нальность приводили к бесконечным восстаниям и ничем не оправданным потерям лучших представителей своей элиты.

В Польше длительное время существовали наиболее передовые либера­льные порядки в Европе, но она не смогла ими рационально распорядиться, а когда под властью России в 1815 г. у нее оказалась самая либеральная кон­ституция, ей этого оказалось мало, что привело к имевшему для нее катаст­рофические последствия восстанию 1830—1831 гг. Такое фемининное восп­риятие действительности опять-таки связано с доминирующей в стране зем­ледельческой культурой^[382][383].

Это отлично подметил Ян Прокоп в статье «Антирусский миф и поль­ские комплексы»: «Наша ментальность застряла на этапе — в сравнении с За­падом — “первобытной” стихийности, спонтанности, если хотите, искренно­сти, сердечности, и т. п. Все это особенности, которые поляки разделяют с русскими. Ибо и полякам, и русским не хватает не только твердой школы протестантской, “мелкобуржуазной”, даже мещанской рациональности, хо­лодной деловитости, рассчитанного подхода, но и подхода честного, добросо­вестного в отношении повседневных обязанностей — то есть не хватает всего того, что с таким беспредельным отвращением описывает Достоевский в “Зимних заметках о летних впечатлениях”. Поляки и русские пока еще нахо­дятся в преддверии ментальной “перековки”, которой требует процесс модер­низации»^[384].

Эта «первобытная» стихийность, спонтанность, инфантильность и не­посредственность в мировоззрении характерна для всех народов Централь­но-Восточной и Юго-Восточной Европы.

В-третьих, большинство рассматриваемых нами стран длительное время не вело активной борьбы за свою независимость, полагаясь на волю Всевыш-

него, выбирая путь адаптации к меняющимся политическим условиям и признания любой власти при условии, что она обеспечит им автономию и будет минимально вмешиваться во внутренние взаимоотношения между ра­зличными группами населения. При этом для них было совершенно не важ­но, что статус их элиты будет намного ниже, чем статус элиты господствую­щего государства. В результате совершенно очевидного оттока пассионар­ной элиты, включающейся в господствующую прослойку доминирующего народа, эти страны становились социально неполноценными. Они испыты­вали дефицит или аристократической элиты (как в Греции и Чехии), или бу­ржуазной (как в Польше и Сербии), или и той, и другой (как в Словакии, Украине и Беларуси). Во всех этих странах наблюдались династические кри­зисы и разрывы элит.

В отличие от стран Западной Европы или России, которым удавалось преодолеть династические кризисы путем оперативного формирования но­вых элит, избегая таким образом их разрыва, в рассматриваемых странах ра­зрывы национальной элиты занимали продолжительное время. Место наци­ональной элиты занимала элита страны-завоевательницы, или той страны, куда они инкорпорировались. Поэтому говорить о том, что рассматривае­мые страны становились странами-колониями, не совсем корректно. (Ведь нередко их представители занимали самое высокое положение в системе управления стран-патронов.) Скорее наоборот, они нуждались в покровите­льстве какой-либо сильной и развитой страны с ярко выраженным маску­линным началом, как это видно на примере Греции. Главное, чтобы стра­на-покровитель компенсировала лакуны, связанные с отсутствием полно­ценной элиты, но при этом обеспечивала автономию с максимально возмо­жными правами.

Так, одной из наиболее успешной среди бывших стран соцлагеря сейчас является Польша. Но своими успехами на экономическом поприще она обязана не столько собственным усилиям и грамотной экономической по­литике, а покровительству США, огромным финансовым вливаниям запад­ных стран и последовавшим затем не менее огромному безвозмездному спи­санию государственного долга (около 16 млрд дол.).

Людям свойственно создавать шаблоны, на которые они опираются в повседневной деятельности. Разделение Г. В. Гегелем народов на «историче­ские» и «неисторические», разработка геополитической концепции евроце­нтризма, постулировавшей особый статус западноевропейских ценностей в мировом культурном процессе, и обоснование исключительности Западной цивилизации послужило основанием для идеи о существовании неполно­ценных рас и народов, сведения всей мировой истории к истории Запада. Редукцию всемирной истории к истории Запада можно объяснить полити­ческими и экономическими причинами.

Как мы видели выше, Запад нельзя отождествлять со всей Европой. В рамках Европы есть более, а есть менее «западные» страны, и не только Вос­точной, но и Юго-Западной Европы — Испания, Португалия, Юг Италии. В то же время, очевидно, «западными» являются неевропейские страны: США, Канада.

Чтобы понять причины такого расслоения, остановимся подробнее на особенностях западной цивилизации. Прежде всего — это городская циви­лизация, в которой родилось гражданское общество.

Обратим внимание, что постиндустриальная идеология — это продукт развития городского, т. е. гражданского общества. Слово «гражданин» прои­сходит от слова «град», т. е., «город». Гражданин — это житель города. Это слово — эквивалент латинскому «civis» — гражданин, откуда происходит «сі- vilis» — «гражданский». Отсюда берет начало латинское слово «civitas» — гражданское общество, государство, а также содружество. Под словом «civitas» в Римской империи понимался и город, прежде всего Рим. От слова «civilis» происходит и термин «цивилизация», впервые употребленный мар­кизом де Мирабо.

Как видим, неотъемлемым атрибутом гражданского общества являются города — именно там сформировалось гражданское общество. Деятельность этих центров человеческой активности усложняла коммуникацию, которая, в свою очередь, стимулировала развитие цивилизации. Это «цивилизован­ное» или «культурное» пространство противостояло окраине, где находи­лись темные улицы, кладбище, где торжествовало зло. Там начинался хаос. На окраине находился и мир деревенский (рустикальный) — мир традици­онный. Развитие этого сложного коммуникационного пространства востре­бовало к жизни законы, которые обеспечивали бы порядок. Не случайно именно в городе Риме появилось гражданское (римское) право.

Период разрушения традиционного (земледельческого) общества в За­падной Европе пришелся на конец XVIII — начало XIX вв. Именно тогда, в эпоху промышленной революции, произошла коренная ломка социальной структуры западного общества. Лидером перемен выступила Англия с извест­ным безжалостным разрушением традиционных крестьянских хозяйств, об­щины, ремесленного производства и малых городов. Массовая миграция в крупные города вызвала их резкий рост и возникновение качественно новой влиятельной прослойки — буржуазии (от слова «бург» — город) — т. е. пред­принимателей, служащих, продавцов, бухгалтеров, административной и профессиональной прослойки над ними. Эта группа людей вместе с семья­ми составляла в 1870 г. от 35 до 43 % населения Лондона и от 40 до 45 % — Парижа¹. Количество городского населения впервые превысило 50 % в Анг­лии в 1850 г. Качественно изменилась и функция городов. Резкий рост насе­ления Лондона и Парижа привел к существенным изменениям коммуника­ционного пространства. Вырабатывалась новая система общения между не­знакомыми людьми, поскольку лично знать друг друга как в селе, так и в ма­леньком местечке было уже невозможно. Кроме того, крупные города стали особыми пространствами — субъектами административной, финансовой и правовой системы международного диапазона. Ускоренная урбанизация пред­ставляла собой мощную силу, направленную против традиционного общест­ва, сосредоточенного в селах и провинции. В условиях развития современ­ных средств коммуникации, прежде всего интернета, и глобализации миро­вого пространства крупные города стали выполнять еще одну важнейшую ^[385]

функцию — узлов сетевых глобальных связей. Промышленная революция и урбанизация вызвали к жизни огромное количество крупных инноваций, ко­торые стали проникать во все слои общества, включая сельское население Западной Европы.

Глобализация — это новый этап развития западной цивилизации, по природе своей урбанистической, а по тенденциям развития — постиндуст­риальной. В развитых западных странах доля населения, проживающего в городах, составляет 75—90 %.

Как отмечает Ю. Хабермас, западные государства формировали «юрис­ты, дипломаты и военные, входившие в штаб короля и создавшие рациона­льные государственные институты»¹. «Происходящая с конца XVIII века трансформация “дворянской нации” в “этническую” имеет своим первона­чальным условием инспирированное интеллектуалами изменение сознания, которое сначала осуществляется в среде городской, прежде всего академиче­ски образованной буржуазии, чтобы затем найти отклик в широких слоях населения и постепенно стать причиной политической мобилизации масс»^[386][387]. Украина же, как и ряд стран Восточной Европы, относится к тем странам, которые в процессе деколонизации «получили суверенитет прежде, чем им­портированные формы государственной организации могли укорениться в субстрате нации»^[388]. А специалистами госстроительства выступили писатели, поэты и функционеры компартии среднего ранга, вооруженные аграрно-ко­лхозным паттерном мироустройства. Их неспособность сформировать Госу­дарство (а не Колхоз) объясняется именно отсутствием у них экзистенциа­льного опыта городской коммуникации и способности к саморазвитию. Де­ревни являются замкнутыми самодостаточными хозяйствами, которые до­вольствуются минимальными потребностями и в государстве не нуждаются. На это обращает внимание и известный украинский ученый из Гарварда О. Прицак: «... 1917—19 гг. более просвещенные крестьянские громады,... украинские селяне так и не ощутили необходимости и не нашли путей соз­дания собственного государства»^[389].

Причина заключается в том, что Украина, как и ряд других стран Восто­чной и Южной Европы, жила по законам агро-письменного общества. Оста­новимся на этом подробнее.

Современная наука рассматривает три фазы развития общества: аграр­ную, индустриальную и постиндустриальную. При этом аграрная фаза подра­зумевает общество отсталое, свойственное неразвитым странам, или ранний период развития передовых стран. В действительности же, даже в самой раз­витой стране присутствуют все типы обществ.

Классическое аграрное общество принято классифицировать по эконо­мическим критериям — уровню развития производственных отношений и

использованию соответствующих средств производства, связанных с аграр­ной культурой.

Современное аграрное общество приобрело ряд новых признаков, по­этому его стали называть агро-письменным обществом. В сравнении с тра­диционным аграрным обществом оно характеризуется высоким уровнем грамотности населения, использует современную сложную технику и пере­довые методы обработки почвы, селекции, вплоть до генной инженерии, и другие современные технологии.

Однако психологическая основа аграрного общества — специфическая ментальность населения — остается неизменной.

На индивидуальном уровне его членам присущи следующие особенности:

1. Привязанность к ограниченному участку земли, отождествляющему Мать-Землю, отсюда культ богинь плодородия и доминирование женского начала (фемининности).

2. Ограниченность пространственного восприятия, обусловленная пределами обрабатываемой земли или границами владений. Село или посе­лок — это замкнутый хозяйственный субъект со своими правилами поведе­ния и традициями.

3. Развитие в пространственном направлении — т. наз. растительный принцип расползания по земле (Ортега-и-Гассет), стремление взять под кон­троль больше земли, что тождественно большему влиянию.

4. Ограниченность временного восприятия. Аграрная культура неразры­вно связана с циклическим восприятием времени и живет в четырех циклах:

• суточный (день — ночь): от рассвета до заката;

• лунный (месячный);

• сезонный; в соответствии с сезоном определяется, когда пахать, сеять, собирать урожай;

• годовой — максимальный цикл. С его завершением цикличность сель­хозработ заканчивается и начинается новый цикл.

Поэтому максимальным горизонтом восприятия и планирования является календарный год, а стратегическое планирование отсутствует (за ненадобнос­тью).

На Рождество заканчивается один цикл и с празднования Нового года начинается новый, который воспринимается как новая жизнь.

5. Оседлый, растительный принцип существования способствует фор­мированию консервативного менталитета с хорошо известной агрессивнос­тью ко всему новому, передовому, «городскому».

6. Деятельность в условиях замкнутого и ограниченного коллектива, где все члены находятся в родственных или дружественных/враждебных отно­шениях и знакомы с детства, способствует формированию иерархических отношений, в основе которых лежат патернализм и ксенофобия.

На социальном уровне эти ментальные матрицы формируют систему ценностей аграрного и агро-письменного общества, построенную на иерар­хии и принуждении. Для такого общества самое важное — обладание стату­сом и привилегиями. Значение человека оценивается по его рангу или поло­жению в обществе, а распределение обязанностей осуществляется в соответ­

ствии с его рангом и зависит от родства, землячества и дружеских отноше­ний. Вертикальная мобильность в таком обществе отсутствует. Пространст­венное восприятие обуславливает необходимость формирования админист­ративно-командного стиля управления, который обеспечивает контроль и управление огромными пространствами, а мощные бюрократические струк­туры сохраняют стабильность агро-письменного общества. Такое общество стремится развиваться вширь, поэтому доминирует экстенсивный способ развития. Стратегия временного развития отсутствует, как и инновации. Инновации, техника и новые технологии разрабатываются в крупных горо­дах — иной среде обитания, где пространственный принцип сменяется вре­менным.

Благосостояние населения мало изменяется на протяжении длительно­го периода времени, что обусловлено малой рентабельностью аграрного производства. Основные приоритеты такого типа общества — стабиль­ность, неизменность и сохранение своего пространства. Такая среда созда­ет благодатную почву для зарождения и процветания национализма и шо­винизма.

Характерные черты агро-письменного общества легко обнаружить в та­ких развитых странах, как Франция, Австрия, южные районы Италии. Весь­ма существенное влияние его в Польше. Глобализация разрушает привыч­ные уклады не только в странах с аграрными и племенными отношениями, но и активно вторгается в аграрные регионы развитых стран, вызывая рост национализма и неофашизма. По сути, современный национализм — это реакция аграрной растительной культуры на рациональный универсализм глобализации. Этим объясняется феномен Ле Пена во Франции, Йорка Хайдера в Австрии, «Самообороны» в Польше, а также отмеченная Ф. Фу­куямой неспособность населения этих стран создавать гигантские частные корпорации, поскольку здесь традиционно преобладает семейный бизнес и идеализация семейных отношений. Крупные корпорации в таких странах создаются только при поддержке и под давлением государства.

Классическим примером агро-письменного общества являются Украи­на и Россия. Несмотря на массовую грамотность населения и наличие сег­мента высоких технологий, характерные черты российского общества — любовь к авторитарному лидеру, стабильность и сакрализация пространст­ва и границ — формируются массовым сознанием, воспитанном на аграр­ной культуре. Только в 2003 г. в России численность горожан второго по­коления превысила 50 % населения. В агро-письменном обществе массо­вая грамотность необходима для освоения сложной техники, использую­щейся в аграрной сфере, а высокие технологии в основном сосредоточены в военной сфере и направлены на защиту собственного пространства (в аг­рарной фазе военная сфера служила для пространственного расширения). В Украине агро-письменное общество проявляется в распространенном непотизме, коррупции, отсутствии инноваций и стратегии развития, пре­словутой многовекторности, что усугубляется рустикальностью высших лиц государства.

Сравнительная характеристика постиндустриального и агро-письмен­ного общества сведена в таблицу:

Таблица. Сравнительная характеристика агро-письменного и постиндустриального обществ

Окончание табл.

В 1991 г., в преддверии обретения независимости, среди руководителей политической элиты Украины безусловно доминировали представители аг­ро-письменного общества. Это объясняется, во-первых, тем, что на руково­дящие партийные должности в Украине выдвигались, в первую очередь, представители аграрного общества, а представителей городской политичес­кой элиты Украины в основном привлекали на руководящие должности в Москву и другие регионы СССР. Таким образом эффективно предупрежда­лась опасность выхода Украины из состава СССР в силу указанного выше консерватизма и пространственно-временной ограниченности представите­лей аграрного общества. Во-вторых, в результате демократических процес­сов конца 1980-х гг. в Украине набрало силу национально-демократическое течение, возглавляемое писателями, поэтами и диссидентами, репрезенти­рующими аграрную украиноязычную западную часть Украины, и именно эта национально-аграрная элита составила конкуренцию правящей партий­но-аграрной и технократической элите. Поэтому не удивительно, что ни од­на из элит не была готова к построению государства, отвечающего совре­менным требованиям городской западной цивилизации и постиндустриаль­ного общества, и указанные украинские конкурирующие элиты сходились в одном — они строили государство по впитанным ими с детства паттернам агро-письменного общества в его худшем варианте — колхозной модели управления.

Политическая борьба идет за объем властных полномочий (иерархию), а не за распределение ответственности между ветвями власти, что влечет за собой только необходимость перманентного реформирования конституции. В силу доминирования среди руководящей элиты Украины ментальных мат­

риц, заложенных с детства, мы не видим присущий городской культуре ко- мандный принцип формирования элит во главе с лидером, а наблюдаем пат­риархальный принцип функционирования общины во главе с Вождем, Месси­ей, Сильной рукой, Хозяином. А конкуренцию элит заменяет хаотическое соревнование множества «громад» во главе с местными вождями или хозяе­вами.

С повтором сельскохозяйственного цикла связан и повтор украинской политической жизни. С завидной цикличностью Украина колеблется между восточным и западным направлениями. Строго по кругу руководящих долж­ностей вот уже 14 лет ходят одни и те же политики с одними и теми же идея­ми и лозунгами. В начале каждого года мы слышим совершенно убедитель­ные заверения, что к концу года Украина примет налоговый кодекс, вступит в ВТО, справится с преступностью, проведет финансирование науки в соот­ветствии с требованиями законодательства, погасит долги и т. д. В конце го­да оказывается, что эти намерения не выполнены (либо из-за власти, либо из-за оппозиции, как раз в совокупности и составляющих руководящую элиту). А с началом следующего года (цикла) весь этот процесс повторяется с незначительными модификациями.

Даже такая сила (которая, казалось бы, является продуктом городского либерального общества), как партии, при внимательном рассмотрении ока­зывается продуктом общинных формирований, не имеющих: 1) идеологии (идеология — продукт развития городского общества); 2) системного пар­тийного строительства, идущего «снизу»; 3) конкретных стратегических эко­номических разработок и 4) политических команд, способных взять управ­ление страной в свои руки.

Психология агро-письменного общества находит отражение и в созда­нии виртуальных списков и в таком понятии, как «громадянське суспільст­во». Парадокс заключается в том, что в Украине «громадянське суспільство» уже построено. Словосочетание «громадянське суспільство» буквально озна­чает «общинное общество». Напомним, что слово «громадянське» происхо­дит от «громада». А жить «громадой» — это как раз и означает: жить общи­ной. В Украине произошла подмена понятий. Ведь словосочетание «граждан­ское общество» имеет украинский эквивалент «цивільне суспільство». Вспо­мним хотя бы «цивільний кодекс». Цивільне — это транскрипция латинского слова «civil». Следует не путать также понятие громады — общины (com­mune) и западное понятие сообщества (community) — т. е., группы индиви­дуальностей, объединенных общими интересами или живущих в одном мик­рорайоне и участвующих в его самоуправлении.

Эта колхозно-общинная психология находит проявление и еще в одном чрезвычайно важном аспекте. Как известно, земледельческий менталитет имеет ограниченное временное восприятие — максимум один год. Этим объя­сняется бесчисленное множество принятых «стратегических программ», которые в принципе не могут быть выполнены, т. к. носят описательный ха­рактер, обусловленный фемининной структурой земледельческой культуры, противоречат друг другу, не структурированы по времени, не имеют конкрет­ных расчетов источников финансирования, методов контроля выполнения, технологий коррекции. Они не учитывают динамику и направления разви­

тия мирового сообщества, поскольку агро-письменная культура — это за­мкнутая структура, поэтому она не может учитывать коммуникаций между независимыми субъектами мирового рынка. Эти «стратегические» програм­мы имеют й такой ярко выраженный недостаток, как полное игнорирование цикличности развития экономики. Совершенно очевидно, что при разрабо­тке стратегических программ и бюджета необходимо учитывать среднесроч­ные (3, 7 лет) и долгосрочные (10—12 и 25—30 лет) экономические циклы. Но эти циклы выходят за пределы временного видения земледельческой культуры, ограниченного 1 годом.

Отсутствие понимания смысла слова «стратегия», равно как и «иннова­ция», связано с упомянутой выше ограниченностью временного и простран­ственного восприятия. Поэтому ни в одной «стратегической» программе не рассмотрено влияние зарубежных стран в их развитии. Зарубежный мир вос­принимается статичным, а его изменение — как стихийное бедствие.

Не менее модное слово «инновация» используется в самых неожидан­ных контекстах. И не удивительно, ведь инновационный процесс отсутствует в земледельческой культуре (см. табл.). Это же касается и слова «стратегия», по природе чуждому крестьянскому менталитету. С этим словом, с точки зрения западной цивилизации, отмечается немало других парадоксов. На­пример, Индия — 20-й «стратегический партнер» Украины, или Россия — «самый-самый стратегический партнер Украины» (Л. Кучма).

Но слово «стратегия» настолько полюбилось земледельческому мента­литету, что его готовы употреблять в любых контекстах и словосочетаниях. Например, Указ Президента Украины от 15.08.2001 посвящен «Стратегії подолання бідності». В этой стратегии существуют и «стратегічні напрями подолання бідності» и этап «створення передумов для переходу від цієї Стра­тегії до Стратегії запобігання бідності». (Именно так — с большой буквы!) Постоянные кризисы — бензиновый, сахарный, мясной, газовый — проис­ходят независимо от фамилий президентов и премьеров, поскольку они за­ложены в ментальной матрице руководящей рустикальной элиты.

Основная же проблема остается нерешенной — 80 % населения живет ниже прожиточного минимума (как в колхозе!), а средняя зарплата колеблет­ся в пределах прожиточного минимума работающего (без учета членов семьи), что не создает предпосылок для обретения гражданами Украины частной собственности, а вместе с ней свободы — основы демократических преобра­зований. Таким образом, структура управления страной сохраняется закры­той, что препятствует либеральным преобразованиям и интеграции Украи­ны в глобальное пространство.

Нации возникли на основе городской культуры и развития националь­ного внутреннего рынка, который нужно было защищать от проникновения промышленно-торгового капитала других наций. Для того чтобы сформиро­вать нацию (а нации, построенной на основе колхоза, быть не может) и ус­пешно интегрироваться в мировое глобальное пространство, необходимо привлечение к управлению страной молодой городской элиты. Как это в свое время сделал П. Скоропадский, который, опираясь на городскую русс­коязычную элиту, заложил основу современной украинской науки — осно­вал Академию наук и Библиотеку Академии наук. В Украине же в составе

Верховной Рады только 18,6 % депутатов по месту и времени (после 1956 г.) рождения потенциально отвечают требованиям, предъявляемым глобальной экономикой, что крайне мало¹. Более того, они распылены по различным группам и фракциям и не представляют самостоятельной силы. Несмотря на то, что 67 % населения Украины проживают в городах, в Верховной Раде от­сутствует фракция, выражающая и отстаивающая требования городского постиндустриального общества.

Напротив, в Украине усиленно идеализируется село, оно противопоста­вляется городу, а его выходцы рассматриваются как люди первого сорта. До­статочно вспомнить, как видная политическая фигура на съезде украинской элиты предложила поднять руки тем, кто из села — лучшим людям Украины. Здесь уместно процитировать Ростислава Александровича Синько, заслу­женного деятеля культуры Украины, члена Национального союза кинемато­графистов Украины с 1967 г., кинорежиссера и скульптора: «Але саме в сіні, не на пухових перинах, народжуються велети. Погляньмо на нашу портретну галерею “Творці незалежності”: від Івана Мазепи до Івана Плюша, від Тара­са Шевченка до Івана Драча, від Івана Кавалерідзе до Івана Марчука, обидва наші президенти — селюки. Не сумнівайтеся, і третій проросте з гною, бо на асфальті рідко що родить. Когось ця статистика дратує, інших надихає, але факт: більшість із нас — інтелігенти в першому коліні.... Національним під­ґрунтям держави є село»^[390][391].

Эти факторы также хорошо объясняют, почему в Украине не прижива­ются гарантии прав собственников, права мелких акционеров, нет фондово­го рынка, отсутствует экзистенциальная потребность в цивильном (т. е. гра­жданском, а не общинно-громадянском) праве, да и в праве как таковом, нет идеологии, конкуренции, соревновательности, саморазвития и самоор­ганизации, а есть «именные блоки», подводные течения, борьба за государст­венную собственность и государственные финансовые потоки.

Вот почему Украина в сфере макроэкономической конкурентоспособ­ности, по оценке Всемирного экономического форума, оказалась в 2004 г. на 86 месте среди 104 стран, а по индексу использования технологий и инно­ваций — на 83 месте. По индексу экономической свободы, рассчитанной «Heritage Foundation», Украина заняла 137 место. Благодаря доминированию рустикальной элиты, за 14 лет независимого существования Украина полно­стью пришла в соответствие с основными ценностями агро-письменного общества — «иерархией, принуждением и неизменностью».

В основе западной урбанизированной цивилизации лежит конкуренция. Конкурируют не только фирмы, корпорации и товары. Прежде всего, кон­курируют страны. Страну представляют национальные элиты. Поэтому в глобальном мире конкуренция национальных элит усиливается. Наиболее конкурентоспособными оказываются элиты лидирующих стран. Их конку­рентоспособность легко определяется по индексу экономической свободы. По месту Украины, России и других стран Восточной Европы на шкале эко-

комической свободы/несвободы легко догадаться об уровне конкурентоспо­собности руководящих элит.

Для понимания процессов глобализирующегося пространства крайне важно учитывать человеческий фактор — самый консервативный социаль­ный элемент. Тем более важно изучать социальные и ментальные особенно­сти политико-экономической элиты — т. е. тех, кто несет ответственность за успех развития соответствующих стран.

Реформирование экономических систем посткоммунистических стран Центральной Европы и отечественный опыт

Сравнительно с постсоветскими странами СНГ государства Централь­ной Европы, Восточной Прибалтики и, в большинстве случаев, Балкан по­сле развала «мировой системы социализма» приближались к стандартам Ев­росоюза легче и быстрее, что и определило уже состоявшееся (Венгрия, Лат­вия, Литва, Польша, Словакия, Словения, Чешская республика, Эстония) или предстоящее в скором будущем (Болгария и Румыния, затем, вероятно, и большая часть государств, возникших в результате распада старой Югосла­вии) реформирование экономических систем. В них не было ни глубокого и продолжительного спада производства; ни такого масштабного и разруши­тельного промышленного «обвала», когда производство замерло на более чем половине предприятий; ни общенационального, по сути — непрерывно­го ограбления народа; ни целенаправленного разрушения социального ин­теллекта нации, которая обеспечивает ее научно-технический потенциал; ни многого другого, что отбрасывает мрачную тень на наше сегодняшнее суще­ствование и перспективы.

Стартовые условия центральноевропейских стран были существенно другими, чем у России, Украины или Беларуси. В них изначально была в наличии рыночная, пусть и ущербная, по сравнению с развитыми страна­ми Запада, среда и структура экономики, более пригодная для перехода к рыночным отношениям. Там имели место частнособственнический сектор и соответствующий менталитет, высокоразвитая сфера потребления, отсут­ствовали чрезмерный монополизм и гипертрофированный военно-промы­шленный комплекс (ВПК). К тому же, и это чрезвычайно важно, эти (как и восточноприбалтийские, входившие в состав СССР) страны Запад считал «своими», в силу их цивилизационной идентичности с ним, что способст­вовало благосклонному отношению к этим государствам со стороны НАТО и Евросоюза.

Но дело не только в существенном отличии исходных условий, айв том, что правительства центральноевропейских и восточноприбалтийских стран большей частью удачно адаптировали предложенные им Международным валютным фондом (МВФ) и другими западными финансовыми учреждени­ями программы реформ к своим конкретным условиям и возможностям, не допуская при этом (даже в Польше, где в начале 1990-х гг. проводилась т. наз. шоковая терапия) обвального падения жизненного уровня населения. Меж­ду тем, реализация модели реформирования, предложенной МВФ, в стра­

нах, где рыночная среда практически отсутствовала, а ВПК был чрезмерно большим, лишь способствовала углублению социально-экономического кризиса.

Неолиберальная модель МВФ была рассчитана на страны с традициями рыночной экономики, и ее задача состояла не в создании, а в совершенство­вании рыночной среды, ее расчистке на конкурентной и жестко монетарист­ской основе от слабых, неконкурентоспособных фирм и создании условий для прихода в слаборазвитые страны большого иностранного капитала при их параллельном интегрировании в мировое хозяйство. Как известно, все это состоялось в Латинской Америке (имевшей рыночную среду) в 1980-х гг. и, в целом, не дало положительного эффекта.

Правительства центральноевропейских стран, учитывая этот опыт и ответственно относясь к вопросам реформирования экономических систем своих государств, существеннейшим образом откорректировали предложен­ные им экспертами МВФ программы. Но в России, Украине или Казахста­не, где предпосылок для успеха использования последних было куда мень­ше, неолибералистский монетаризм стал базовой идеологией реформ.

Такое поведение вызвало удивление у многих авторитетных западных специалистов. Так, в частности, М. Кастельс, подчеркивая положительный пример Бразилии в плане договоренности с главными кредиторами без при­влечения к тому МВФ и, соответственно, потери свободы в экономической политике, констатирует, что «странный случай покорности России полити­ке МВФ (в обмен на мизерную помощь), несмотря на ее национальную мощь, показывает, что уверенность правительства в себе есть одним из глав­ных факторов управления процессами в новой глобальной экономике»¹. По­добное высказывал и профессор А. Ноув из Глазго: «Будущие поколения бу­дут удивлены, что именно в России в тяжелейший для страны переходный период была принята чикагская доктрина, тогда как на Западе уже начался отход от этой идеологии, в т. ч. в самой Америке»^[392][393].

Неолиберальная модель, рассчитанная на старте на решение текущих, сугубо коммерческих задач, была заведомо пагубной для больших, не интег­рированных в мировой рынок индустриальных производств непотребитель­ского профиля, для стратегических научно-технических сфер и культурно­образовательной среды. Именно «рыночный шок», когда он растягивается на длительное время, напрочь лишает страну способности развиваться соот­ветственно своим стратегическим интересам. В ней воцаряется всепоглоща­ющая сегодняшняя выгода, не совместимая с развитием науки и культуры, с внедрением высоких технологий и утверждением передового по современ­ным меркам общественного порядка^[394]. В особенности губительные последст­вия это имело у постсоветских государств, в особенности в Украине, России и Казахстане. Но государства Центральной Европы смогли смягчить отри­цательные последствия обвальной либерализации.

К моменту ликвидации Варшавского договора и реального обретения независимости (от СССР) центральноевропейские страны имели значитель­ный государственный сектор (который даже в Польше составлял 60 %), не готовый к внезапной комерционализании. Цены на продукцию не были ры- ночно уравновешенными и не регулировались колебаниями спроса и пред­ложения. Кроме того, экономика центральноевропейских государств на протяжении десятилетий была изолирована от мировых рынков. Эти и не­которые другие обстоятельства были несовместимыми с внезапной шоковой либерализацией внутренней системы цен и, в особенности, с неподготов­ленной открытостью внешнеэкономической деятельности. И все-таки, воп­реки этим противопоказаниям, в Центральной Европе ожидалось, что поло­жительные стороны реформ быстро проявят себя в такой превосходящей степени, что будут преодолены не только дефициты, расширены границы свободы, но также немедленно высвободятся резервы повышения произво­дительности труда, а затем и экономического роста.

Наделе вначале все обернулось большими потерями¹. Больше всех постра­дали те страны, которые были менее готовы к «шоку» по причине неразвитости предпосылок для перехода к рынку (Болгария, Румыния). Однако значительно большие потери в эти годы испытали экономики постсоветских государств, где рыночная среда к моменту начала проведения реформ была еще менее сфор­мированной, чем в Румынии или Болгарии, а роль наукоемких, не рассчитан­ных на потребительский спрос, производств неизмеримо выше, чем в них или центральноевропейских государствах. При этом во всех (за исключением Чеш­ской республики) странах Центральной Европы в начале 1990-х гг. вследствие внедрения реформ существенно возросла безработица и ухудшилась структура потребления. Поэтому «шоковую терапию» в Польше быстро остановили (она осуществлялась в течение всего 3-х месяцев). Что же касается Венгрии, Чехии, Словакии и ряда других постсоциалистических стран, то они изначально вооб­ще отвергли идею «шока»^[395][396].

Таким образом, в России, как и в Украине, путь «шоковой терапии» был избран в то время, когда отрицательные последствия этого реформаторского приема были уже хорошо видны на примере намного более подготовленных к этой операции центральноевропейских государств. Как признал даже Дж. Сорос, «преждевременное решение о децентрализации» в большой мере оказывало содействие развалу экономик постсоветских государств^[397].

В отличие от стран Центральной и Юго-Восточной Европы, в России, Украине или Казахстане на старте напрочь отсутствовали зачатки конкурен­ции, частной собственности, равновесных (регулированных спросом-пред- ложением) цен и других элементов рыночной среды. Вместе с тем властвова­ли сплошной монополизм и антирыночные, командно-административные методы. Поэтому заведомо было понятно, что результатом «шоковой» либе­рализации, то есть, внезапного введения неконтролируемых цен и других

рычагов монетарного регулирования, может быть лишь хаос, развал, инфля­ционное ограбление народа, а затем перетекание богатства к рукам кучки олигархов и в другие страны.

При этом в экономической структуре ведущих республик бывшего СССР решающим образом доминировали ВПК и тяжелая промышленность, главную роль в производстве играла фундаментальная и прикладная наука, то есть, те области, которые не поддаются рыночному регулированию, для которых оно, без уравновешения другими (нерыночными) регуляторами, является губительным. Это увеличивалось чрезмерными структурными дис­пропорциями и дисбалансами, преодоление которых одними лишь рыноч­ными саморегуляторами было невозможно. В такой ситуации просторные показатели свободных цен искривляют реальную картину экономического положения, а рыночные сигналы искажаются, еще больше затемняя сложи­вшуюся ситуацию в народном хозяйстве.

Этот развал был увеличен и хищнической аморальностью тех, в чьих ру­ках практически бесконтрольно оказались сконцентрированные в государ­ственном масштабе общественные средства. Ведь, как известно (о чем писал ведуший теоретик рыночного хозяйства Ф. Хаек и другие столпы неолибера­лизма), без моральной традиции нормальное функционирование рыночного механизма невозможно¹. Не случайно сам «дух капитализма», в особенности на стадии его утверждения, М. Вебер связывал с протестантскими чертами честности, трудолюбия и мирской аскезы^[398][399].

Вконец сознательно осуществленное ограбление народа, во-первых, при­вело к тому, что основная масса населения быстро потеряла веру в полезности для себя реформ, которые проводились, а во-вторых, подорвало покупатель­скую способность населения, которое оказывало содействие параличу произ­водства товаров. И это нельзя было не предусматривать. А общеизвестный опыт экономических реформ, проведенных Л. Ерхардтом в послевоенной За­падной Германии, показывает, что там 60 %-й рост производства всего лишь за полтора года был связан с возрастанием доходов широких народных масс. Как признавал даже один из ведущих идеологов рыночных реформ времен пере­стройки Г. Попов: «Шоковой терапии страны Запада у себя не применяли, это рецепт Запада, прежде всего — МВФ, для слаборазвитых стран»^[400].

Итогом применения «шока», растянувшегося в неадекватной обстанов­ке на много лет (и уже в силу одного этого утративший всякий смысл), в бо­льшинстве постсоветских стран стало беспрецедентное падение производст­ва и превращение последнего в тормоз социально-экономического развития этих государств^[401]. Вывод о том, что в России «на практике “шоковая терапия” испытала провал», сделали и американские исследователи^[402].

Постсоциалистические государства Центральной и Юго-Восточной Ев­ропы своевременно спохватились и откорректировали свой социально-эко­номический курс. Болезненно пережив «шоковую терапию», они осознали необходимость корректирования рекомендаций МВФ в соответствии с собст­венными условиями и потребностями. Наиболее успешный из реформаторов экономики Польши, Г. Колодко, объясняет причину «отступничества» от признанной Вашингтонским консенсусом модели МВФ как оптимальной тем, что она с самого начала была сориентирована «на экономики, которые уже являются рыночными. Поэтому страны, которые столкнулись с пробле­мами переходного периода, никогда не находили в Вашингтонском консенсусе удовлетворительного ответа на свои наиболее злободневные вопросы... Подход оказался упрощенным, и все оказалось не так, как предполагалось»¹. Легко представить, что если даже в изначально рыночно передовой Польше модель давала сбои, то тем более она была непригодной для «нерыночных» условий России или Украины.

Результатом осознания несоответствия доктрины монетаризма услови­ям постсоциалистических центральноевропейских стран стало коренное из­менение курса реформ. В целом неолиберальные монетаристские подходы были сохранены, однако дополнены другими, в том числе, институциональ­ными, кейнсианскими и социал-демократическими. Чисто рыночная ориен­тация экономического развития была заменена социально-рыночной, с кур­сом на построение не архаического рынка времен А. Смита, а смешанной социально-рыночной экономики западноевропейского образца.

Кстати, Комиссия советников российского правительства по социаль­ным проблемам переходного периода, которую возглавлял уже упоминав­шийся М. Кастельс и в состав которой входили такие авторитетные лица, как Ф. Э. Кардозу, М. Карноя, С. С. Коэн и А. Турен, еще в 1992 г. в конфи­денциальном докладе возглавляемому тогда Е. Гайдаром правительству пре­достерегала: «Рыночная экономика не работает вне институционального контекста. Ключевая задача продвижения реформ в России сегодня — пост­роить институциональный контекст, чтобы создать условия, необходимые для рыночной экономики. Без таких структур рыночная экономика не мо­жет выйти за рамки мелкой спекуляции и одноразового мошенничества. Это означает, что функционирующая или продуктивная рыночная экономика фундаментально отличается от простой задачи перемещения активов от го­сударства и старой номенклатуры к их наследникам... Эта социальная, поли­тическая и институциональная инфраструктура включает много элементов, таких как законы, правила, кодексы и процедуры для решения конфликтов, для определения ответственности, для определения собственности, для оче­рчивания прав собственности. [Необходимо также] быстро сформировать широко распространенное убеждение, что эти правила являются действите­льно правилами, которые управляют экономической жизнью, а не просто бумажки. Для того чтобы это состоялось, нужна функционирующая государ­ственная администрация. Рынок не является заменой государства, он есть его дополнением, без государства рынок не может работать»^[403][404].

Коррекции либерально-монетаристских рецептов МВФ, сделанные в се­редине 1990-х гг. центральноевропейскими реформаторами, были связаны, в первую очередь, с переосмыслением роли государства в системе переходной экономики. Это способствовало преодолению неолиберального нигилизма относительно значения государственного регулятора, который повсеместно играл чрезвычайно важную, а зачастую и решающую роль в реформирова­нии экономических систем и их научно-технологически-информационной модернизации.

Это не было открытием. Как констатировал Л. Ерхардт, отец преобразо­ваний немецкой экономики послевоенных лет, «...немецкое экономическое чудо состоялось без сплошной либерализации, без полной приватизации промышленности, вопреки великому множеству внешнеторговых ограниче­ний»¹. Этим изменениям была присуща и постепенность, эволюционность, которая давала большие преимущества^[405][406]. Как писал А. Ноув, профессор из Глазго: «...послевоенная перестройка и реконструкция разрушенного хозяй­ства проходили при регулирующей деятельности государства и в Западной Европе, и в Японии, и на Тайване, и в Южной Корее. В Западной Европе были национализированы ключевые области промышленности, а в Фран­ции и много банков»^[407]. Как в связи с этим подчеркивал В. Леонтьев, «чтобы народнохозяйственный корабль набрал скорость и не сбился с курса, нужны как паруса частного предпринимательства, так и штурвал общенациональ­ной экономической стратегии»^[408].

В соответствии с такими положениями общего порядка, в постсоциали­стических центральноевропейских странах осуществлялась адаптация ряда важных функций государства к решению проблем рыночного преобразова­ния и социальной ориентации экономики. Повышение роли государства в процессе реформирования, как и в хозяйствовании, в Центральной Европе проявлялось и в сфере обеспечения институциональных преобразований, а также в решении социальных проблем, задач консолидации нации и отсече­ния негативов рыночных трансформаций. Здесь были успешно реализованы новаторские меры по поддержке социальной сферы, социальной защите на­селения и общей ориентации экономики. Это, в свою очередь (в особеннос­ти в Польше и на старте — в Чешской республике), обеспечило реформатор­ской власти поддержку со стороны населения и массовое участие последне­го в создании новых форм экономической жизни.

Итак, в центральноевропейском регионе с середины 1990-х гг. реализо­вывалась не столько неолиберальная монетаристская модель, сколько кон­цепция конвергенции. В ключе этой концепции и в прямом противоречии с моделью МВФ в большинстве стран этого региона (в особенности в Чешс­кой республике и Польше) не уменьшалась, а сохранялась существеннейшая роль государства в народнохозяйственной жизни. Поэтому в этих государст­

вах удалось избежать, в отличие от Украины, системного вакуума, когда уже нет плановой экономики и еще нет экономики рыночной.

К тому же, в центральноевропейских странах (в отличие от России, Украины или Казахстана) обусловленный «шоковой терапией» спад имел для производства не только отрицательные, но и положительные последст­вия. Он содействовал значительным структурным сдвигам в пользу рыноч­ных, экспортно ориентированных сфер производства при постепенной ин­теграции в мировое, прежде всего, западно-центральноевропейское разделе­ние труда. Экономический рост во многом происходил за счет разрастания именно этих, адаптированных к условиям рынка областей, а также — малого и среднего бизнеса.

Поэтому экономика стран Центральной Европы довольно быстро насы­щалась иностранными инвестициями. Так, по привлекательности для инве­сторов Чешская республика уже в 1994 г. занимала 40-е место среди 135 стран мира, Венгрия — 43-е, тогда как Украина — лишь 111-е¹. А в рас­чете на одного жителя страны в Венгрии в 1994 г. приходилось $ 130, в Чеш­ской республике — $ 75, а в Украине —- лишь $ 4 иностранных инвестиций. К середине 1990-х гг. страны Центральной и, частично, Юго-Восточной Ев­ропы в целом оправились от «рыночного шока» и стали наращивать свой по­тенциал^[409][410]. На этом фоне не плохо (как для стран с переходной экономикой) выглядели и показатели оплаты труда. Так, в 1996 г. в Венгрии средняя зара­ботная плата уже составляла $ 328, в Чехии — $ 303, что, в сравнении со сре­дним показателем того же года в Украине — $ 78, выглядело весомо^[411].

В плоскости нового опыта, приобретенного постсоциалистическими центральноевропейскими государствами с середины 1990-х гг., наиболее ин­тересными и поучительными для постсоветских стран СНГ являются следу­ющие моменты.

1. Активное проведение (в особенности в Польше после замены либера­льно-монетаристского курса Л. Бальцеровича социал-демократическим кур­сом Г. Колодко) политики равенства частного и государственного секторов с целью преодоления «заброшенности» последнего и перевода его в режим функционирования по законам рынка. Это оказывает содействие повыше­нию эффективности работы государственных предприятий, что демонстри­рует опыт не только Польши, но и Чешской республики, Словакии и многих других постсоциалистических стран. Это тем более важно, что проведенная приватизация государственных предприятий показала контрпродуктивность этого мероприятия. Эффективными были новосоздаваемые частные, но не приватизированные предприятия. И на сегодня этот факт в Центральной Европе учтен. Ведь, по словам Дж. Гелбрайта, и современная западная эко­номика выглядит «как социализм для больших фирм и как свободное пред­принимательство для мелких»^[412], при том, что в зависимости от состояния со­

циально-экономической жизни попеременно возрастает роль то рыночных, то государственных регуляторов.

2. Высокоэффективное, действующее и многоаспектное регулирование экспортной деятельности путем ее стимулирования, целенаправленной на­качки инвестиций в экспортные производства, страхование экспортной дея­тельности и предоставления государственных гарантий на экспортные кре­диты, продвижение отечественных товаров на заграничные рынки, создание специальных экономических зон с соответствующей инфраструктурой. Дик­тат Запада (такой как в Украине) в этом отношении находит отпор, и прак­тически бесконтрольный ввоз слабооблагаемых налогами иностранных то­варов не допускается.

3. Системная, комплексная разработка и реальное осуществление выра­ботанной социальной политики. Хотя социальная цена рыночных преобра­зований оказалась в постсоциалистических центральноевропейских странах высокой, это не воспрепятствовало им сконцентрировать усилия не просто на выживании, но на многогранных и очень диверсифицированых социаль­ных решениях. Эти государства целеустремленно двигались курсом форми­рования социально ориентированной экономики с повышающимся спро­сом. В большинстве стран были созданы модели социальных гарантий, обес­печивающих стабильное воспроизводство населения и включающих много факторов социальной защиты, которые достались в наследство от социализ­ма. К тому же центральноевропейским государствам удалось обеспечить приемлемую защиту наиболее чувствительных категорий населения через систему социальных амортизаторов¹.

Итак, после «шоковой терапии», отброшенной, или сразу же (как в Польше) прерванной, страны Центральной Европы успешно развивались, избегая радикально-либеральных прыжков и предоставляя преимущество эволюционным изменениям с основательной правовой проработкой каж­дого нововведения. В результате в них, прежде всего в Польше, Чешской республике, Словакии, Венгрии, Словении, как и в республиках Восточ­ной Прибалтики, было создано надлежащее для дальнейшего продвижения вперед институциональное пространство, без которого нельзя рассчиты­вать на экономический рост. Все это, как и многое другое, и создало необ­ходимые предпосылки для вступления этих государств в Европейский Со­юз 1 мая 2004 г.

Успехи стран с переходной экономикой зависят не от того, «быстро» ли «медленно» ли осуществляются рыночные реформы (Япония и Китай — и самые медленные и отнюдь не радикальные), а от качества и силы институ­тов, в первую очередь — государства. Кстати, именно благодаря сильным институтам успехи в реформах Китая, Южной Кореи и Японии не идут ни в какое сравнение с тем, что достигли лидеры правого либерализма — страны Прибалтики и Польша. Хотя с институтами в этих праволиберальных стра­нах дело обстоит значительно лучше, чем у нас. ^[413]

Между тем проблема всесторонней интеграции стран Центральной (не говоря уже о Восточной) Европы в Евросоюз является намного более слож­ной, чем о том может сложиться представление из заявлений большинства политиков. Одним из наиболее сложных вопросов является адаптация отде­льных стран, тем более их депрессивных зон, к требованиям ЕС. Инвести­ционная привлекательность экономик центральноевропейских стран все еще недостаточно высока, к тому же уровень их капитализации, как и капи­таловложений в различные сферы экономики, является крайне неравномер­ным. Наибольшим в странах Центральной Европы оказывается удельный вес акционерного капитала в сфере связи и телекоммуникаций, где она до­стигает 32,6 %, далее идут банки (16 %) и фармацевтическая промышлен­ность (10,4 %), нафто-газовая сфера (6 %) и электроэнергетика (4,5 %), тогда как в области информационных технологий он составляет лишь 2,1 %, почти столько, сколько в пивоваренной области (2 %) и металлургии (1,9 %). Как видим, в сферу информационных технологий центральноевропейских стран капитал почти не поступает, что не дает оснований надеяться на то, что эти страны имеют в недалеком будущем реальные шансы выйти на уровень ве­дущих информационно развитых стран мир-системного ядра.

Значительно больший, чем в Центральной Европе, удар по экономике нанес неолиберальный эксперимент в большинстве стран СНГ, где власти применяли монетаристские рецепты (в отличие от Польши, Чешской респу­блики или Венгрии), так сказать, в «чистом виде», без сколько-нибудь суще­ственных коррекций. Оказалось, что в этих государствах (в том числе в Рос­сии и Украине), где изначально рыночная среда и, соответственно, условия для конкуренции, отсутствовали, неолиберальные меры, сравнительно с ожидаемыми, дали результат с точностью «наоборот». Конечно, эти провалы тщательно маскировались, и сам факт прекращения реформ в последние го­ды президентств Б. Н. Ельцина и Л. Д. Кучмы трактовался лишь как следст­вие сопротивления левых сил и нерешительности власти.

Фундаментальными причинами реформаторских неудач в большинстве постсоветских стран является не просто бездумное применение рецептов монетаризма в неадекватной им обстановке и не только отсутствие мер по приспособлению индустриального пространства к потребностям использо­вания монетаристских регуляторов, но и отсутствие попыток сформировать многоуровневую систему макроэкономического регулирования, отвечаю­щую критериям и требованиям индустриальной страны. В поисках путей со­здания макроэкономической архитектоники в России и Украине в начале 1990-х гг. были напрочь отвергнуты макрорегуляторы советской плановой системы, которые, как надеялись, будут заменены монетаристскими макро­регуляторами, — тогда как не только Китай или Вьетнам, но и такие страны, как Польша, Чешская республика, Словакия, многое из этого инструмента­рия вначале сохранили и использовали.

Взрывная шоковая либерализация, монетарно-стабилизационные огра­ничители, валютный курс, налоги, таможенные пошлины, а также некото­рые другие инструменты должны были, как надеялись, наладить экономику без прямого вмешательства государства. О многоэтажной системе стратеги­ческого макроэкономического регулирования воспроизведенных процессов,

этому достоянию развитых стран Запада и Востока, вообще никто не гово­рил. Но главные регуляторы макроэкономического уравновешенного/не- уравновешенного (то есть, то центростремительного, то центробежного) маятникового колебания — это рычаги и механизмы влияния на основные контуры кругооборота воспроизводства, а именно: кругооборот ВВП (товар­ный контур), кругооборот капитала (инвестиционный контур) и кругообо­рот дохода (зарплата, сбережение и т. д.).

Индикаторами, которые обеспечивают взаимодействие этих составных целостного процесса воспроизводства, являются процентные ставки, кото­рые действуют в каждый данный момент (стимулируя рост, а не только огра­ничивая его), цены, уровни предельной эффективности инвестиций, соот­ношение между частями потребления и сбережения (накопления) в доходах и многое другое. Притом само функционирование воспроизведенных конту­ров и макрорегуляторов невозможно без системного формирования и обслу­живания сложной многофункциональной институциональной среды, кото­рая охватывает своим организующим, стимулирующим, или ограничитель­ным влиянием все экономическое пространство страны¹.

Центральноевропейские государства, а также республики Восточной Прибалтики и некоторые страны Юго-Восточной Европы на пути институ­ционального обустройства своих перешедших к рыночным отношениям экономик достигли немалых успехов, что и позволило им вступить или приблизиться, как Болгарии и Румынии, к вступлению в ЕС. Вместе с тем отсутствие в России (как и в Украине) системы контуров макроэкономичес­кого равновесного регулирования делает беззащитными не только портфе­льные, но и прямые инвестиции, лишая страну возможности в условиях «бегства» спекулятивного капитала опираться на долгосрочную финансово­инвестиционную основу. Это, как и огромное множество других причин (институциональная необустроенность народнохозяйственной жизни, тота­льная коррупция, криминальное происхождение и мафиозно-олигархичес­кий характер местного крупного капитала, отсутствие цивилизационной идентичности с Западом и пр.), не позволяет лидерам Евросоюза обещать Украине или Грузии прием в члены ЕС, определяя их статус (как и России или Алжира) в качестве соседей. ^[414]