Цивилизация как результат прогресса разума. А. Тюрго
Впервые идея прогресса была ясно сформулирована двадцатитрехлетним А. Тюрго (1727—1781), будущим знаменитым философом-физиократом и министром Людовика XVI, еще в конце 1750 г в его речи на тему «Последовательные успехи человеческого разума», произнесенной в Сор- боннском университете.
В ней молодой философ разделил внешний ход истории, полный опустошительных войн и переворотов, и внутреннийпроцесс поступательного развития, в ходе которого происходит уничтожение неравенства народов, уменьшение неравенства внутри наций, реальное совершенствование человеческой личности.
«Мы видим, — говорит он, — как зарождаются общества, как образуются нации, которые поочередно господствуют и подчиняются другим. Империи возникают и падают; законы, формы правления следуют друг за другом; искусства и науки изобретаются и совершенствуются. Попеременно то задерживаемые, то ускоряемые в своем поступательном движении, они переходят из одной страны в другую. Интерес, честолюбие, тщеславие обусловливают беспрерывную смену событий на мировой сцене и обильно орошают землю человеческой кровью. Но в процессе вызванных ими опустошительных переворотов нравы смягчаются, человеческий разум просвещается, изолированные нации сближаются, торговля и политика соединяют наконец все части земного шара. И вся масса человеческого рода, переживая попеременно спокойствие и волнения, счастливые времена и годины бедствия, всегда шествует, хотя медленными шагами, ко все большему совершенству». Внешне история представляет собой почти хаотическое движение, но в ее основе — «беспрерывный прогресс человеческого разума», составляющий ее сущность. По некоторым данным, уже в этой речи Тюрго использовал понятие цивилизации как процесса прогрессивного развития разума, однако Л. Февр опровергал эти сведения.[137]
Одно из проявлений внешнего беспорядка истории, по Тюрго, — это неравномерность ее развития, разный уровень и темп совершенствования культуры различных народов.
«И в этом неравенстве, до бесконечности разнообразном, — продолжает он, — нынешнее состояние вселенной, представляя одновременно все оттенки варварства и цивилизации (цивилизованности. — И. И.), некоторым образом показывает нам при одном только взгляде следы и памятники всех шагов человеческого, разума... историю всех эпох».[138]Но у этого беспорядка и неравенства есть прочное основание — природа людей. «Без сомнения, — указывает Тюрго, — человеческий разум везде заключает начало одного и того же прогресса; но природа, которая неравномерно распределяет свои благодеяния, дает некоторым умам обилие талантов, отказывая другим... и бесконечное разнообразие этих обстоятельств порождает неравенство прогресса народов».[139]
В отличие от Фергюсона, Тюрго полагает, что общее прогрессивное движение само по себе, а не цивилизация, постепенно смягчает колебания и неравенство, делает историю все более единообразной и приближенной к нормам разума. «В этих изменениях все колеблющееся постепенно приближается к состоянию равновесия и со временем принимает псе более прочное и более спокойное положение».[140] Войны становятся менее опустошительными, государства — более крепкими, прогресс искусства, наук и нравов — более быстрым. Являясь движущей силой на ранних стадиях развития, беспорядок постепенно исчерпывает свой творческий потенциал. «Бедствия революций быстро исчезают, благо остается и человечество совершенствуется».[141]
Правда, прямой безостановочный прогресс Тюрго видел лишь в развитии математики. Другие науки и искусства поражали его обилием предрассудков, останавливающих поступательное развитие знания. Ранние формы науки противостоят поэтому более поздним, и «именно в силу этой причины в странах, где цивилизация впервые зародилась, науки отнюдь не достигли наибольшего прогресса». Переоценивая свои успехи, люди останавливались в процессе познания и «чем меньше открывали истин, тем труднее было видеть, сколько осталось еще открыть».
Из-за этого в Ргипте, Индии, Передней Азии, Китае деспотизм и догматизация научных знаний «задержали навсегда... науки в изначальном состоянии».[142] Одной из тормозящих сил там стал язык, «погрязший» в метафорах и лишенный четких понятий. В странах, где цивилизация появилась позже, таких как Греция, не было давления догматизма и традиции, лучше были видны новые горизонты, перспективы знания.Но и античный мир зашел в тупик, пресыщенный знаниями и искусством. Настали Средние века, которые философ рисовал самыми мрачными красками, как время варварства, войн и анархии. «Не поднимаются ли, таким образом, люди только для того, чтобы вновь пасть?» — спрашивает Тюрго.[143] Однако логика прогресса неумолима. В недрах Средневековья уже зарождаются новые силы — города и университеты. Формируются новые европейские языки. Развивается промышленность.
Тюрго при этом ставит, но не до конца решает вопросы, должны ли в ходе поступательного развития полностью исчезнуть дистанции между европейской, индийской и африканской культурами; существуют ли на земле народы, которые никогда полностью не освободятся от отсталости и зависимости от более развитых стран; должна ли в ходе прогресса улучшиться человеческая природа (прогрессистский ответ на этот вопрос знал уже Вико). При решении этих проблем он предлагает опираться на опыт
прошлого и наблюдаемый прогресс. Опираясь на идеи Ф. Кенэ, он в труде «Размышления о создании и распределении богатств» (1766) решает эти проблемы в пользу преодоления экономического, социального, культурного неравенства между странами в результате развития производства (l’indujstrie: в значение этого слова во французском языке входят также представления о ловкости, мастерстве, искусстве) и возрастания богатств народов. Однако, в отличие от своих последователей, Тюрго отрицал возможность строго научного использования данных истории для анализа тенденций развития человечества, ибо находил невозможным восстановить связь событий через многие века после того, как они имели место.
Поэтому его выводы более осторожны.Тем самым Тюрго, как и мыслители шотландского Просвещения, связывал прогресс с развитием форм хозяйственной деятельности человека. В наброске «Образование правительств и смешение народов» он пошел еще дальше и анализировал переход от охоты к скотоводству, а затем — к земледелию и городской жизни и писал, что эти процессы сопровождаются большими изменениями: кочевничество сменяется оседлостью, анархия — государственностью, ксенофобия — человеколюбием.[144] Но в этом прогрессивном движении он видит наличие циклических элементов. Свободные земледельческие народы попадают под власть деспотов. Равенство, демократия и прогресс культуры, характерные для городов-государств при их расширении за счет варварского окружения, уступают место единовластию царя. Рост агрессивности режима порождает новые столкновения с варварами, которые все настойчивее заимствуют достижения цивилизации по мере того, как само население империи становится более изнеженным и слабеет. В конце концов это приводит к падению одной империи и возникновению на том же месте другой. Так сменяют друг друга вавилоняне, ассирийцы, индийцы, персы, а затем греки и римляне.
Наиболее резко Тюрго критикует варварский потенциал мусульманства, которое «воздвигает стену суеверия на пути естественного движения цивилизации», узаконивает многоженство, поощряет презрение государей к подданным и придает политике варварский характер.[145] «Прогресс, — хотя и неминуемый, —делает вывод Тюрго, — перемешивается с частыми упадками благодаря событиям и революциям, прерывающим его, поэтому он был весьма различен у разных народов».[146]Отметим, что эта схема во многом напоминает версию истории Ибн Халдуна, хотя последнего считают циклистом, а Тюрго — прогрессистом.
Различия в оценке варварства и цивилизации у Тюрго не так четки, как у Фергюсона: например, он писал о «маленьких народах, живущих
охотой, стоящих на одинаковом уровне цивилизации».[147] Цивилизация для него — не этап развития общества, а в сущности синоним прогресса и результат преобразований.
Впоследствии эту идею разовьет Ж. А. Кондорсе, который даст ответы на вопросы, поставленные, но не решенные Тюрго.Концепция Тюрго еще более социологична, чем у его предшественников и современников. Он чувствует качественную разницу в явлениях природы и общества, отказывается вслед за Монтескьё видеть «причины неравенства цивилизации у народов... в различии климатов».[148] «Физические причины, — утверждает Тюрго, — действуют только на скрытые начала, способствующие формированию нашего ума и нашего характера, а не на результаты, единственно видимые нами».[149]Лишь в том случае, если исследование социальных причин не позволяет понять суть явлений, ее можно искать, привлекая знания о внешнем мире, подчеркивает философ. Закономерности истории, согласно Тюрго, формируются целиком в мире людей — в пространстве взаимодействия экономики, общества, государства и культуры. Порой он доходит до «экономического материализма», утверждая, что «искусства много зависят от различного состояния людей — охотничьего, пастушеского и земледельческого».
Тюрго считал, что основной источник развития человечества — противоречия. Он подчеркивал, что «только посредством беспорядка и разрушения нации распространяют свою власть, а безопасность и управление в далекой перспективе совершенствуются». Поэтому, с точки зрения философа, прогресс требует не только реализации принципов разума, но и невозможен без его противоположности — «мятежных и опасных страстей».[150]
Тюрго, как и Вико, пытался связать этапы развития цивилизации не с формами хозяйства, общества, государства, а с уровнем культуры как таковой. Хотя и смутно, в его наброске «Прогресс человеческого разума» просматривается широко распространившаяся впоследствии идея о трех стадиях цивилизации: мифологической, спекулятивной и научной. Тюрго даже пошел дальше контовской схемы, связав эти три «эпистемы» с развитием языка, можно сказать, с разными формами дискурса. В частности, он писал о метафоричности языка мифов, о логике языка метафизики, роли языка математики для формирования науки. Историю языка Тюрго провидчески рассматривал как «историю разума человеческого рода и прогресса его мыслей».[151]
Идея прогресса еще не стала у Тюрго сверхценностной, как потом у Кондорсе, который высоко ценил идеи своего предшественника и написал
