Цивилизационная самоидентификация

В условиях “нормальной науки” экзистенциальные и соци­альные функции научного знания все меньше связываются с вли­янием сциентистской мифологии и утопизма. Актуализируется та­кая особенность утопий, как ироническое самодистанцирование от мифат.

рода утопии он называл “относительными” или “реляцион­ными”^[194]. П. Рикер характеризовал их как “постоянный идеал, то, к чему мы устремлены, но что никогда не дается полностью”^{[195][196][197][198]}. Таким образом, речь идет о некой антитезе трансцендентной и замкнутой на себя утопии места, изображаемой в “Государстве” Платона и особенно в “Утопии” Т. Моран. Хорошо определил реляционную утопию Ф. Полак, говоря об “ином времени, кото­рое существует внутри исторического времени”¹16 В сущности, речь здесь идет об элементах мира “должного”, “сакрального” вре­мени, помогающих структурировать образ гражданской истории.

Одним из этапов процесса с∏^ляциенисевания утопии можно считать развитие теории цивилизаций от пп стадиальной к локаль­ной версии. В процессе переосмысления просвещенческих основа­ний цивилизационной самоидентификации утопическая и ценност­ная составляющие теории цивилизаций начинают подвергаться кри­тике у М. Вебера, который “транспонировал” общественные идеа­лы из онтологической (утопической) в эпистемологическую форму, создав такие взаимодополняющие, ценностно нагруженные конст­рукты, как “идеальные типы”, которые способны выполнять роль теоретических образов, самодистанцируясь при этом от утопии¹1.

В результате утопия оказывается не так уж страшна для сов­ременного знания. Ф. Аинса полагает даже, что современный массовый переход от утопий к антиутопиям ведот к деградации исторического мышления^[199]. Проблему возрождения утопий ста­вили такие борцы со сциентизмом, как Ф.А. фон Хайек и Р. Рор- ти; О. Тоффлер говорил о переходе от утопии к “практопии”, т.е. воплощенной утопии^[200][201]. Влияние реляционной и сильно распре­деленной утопии, как правило, не мешает исследователю обще­ства сохранить главное условие научности - действовать в пределах круга фактов, установленного историками на основе изучения

источникового материала¹²⁰. Поэтому рост научности цивилиза­ционных концепций достигается скорее не путем уменьшения их связей с утопиями, а при помощи рефлексии по поводу собствен­ных ценностных и познавательных оснований, а также фиксации воздействия фантазии на полученный исторический образ. Ис­следование народных и особенно элитарных утопий может соста­вить особое направление изучения цивилизационного сознания и цивилизационных представлений, особенно применительно к России и странам Востока, где они долгое время не достигали уровня научной теории.

* * *

Проблема “ментальных карт” также имеет оборотную сторо­ну. Если это понятие подчеркивает нерефлексируемый характер подобного знания, то другое довольно часто употребляющееся в связи с этим понятие “когнитивные карты” скорее ориентирует на систематизацию фактического знания. Это понятие все шире распространяется среди ученых начиная с 1970-х годов^[202]! Его ис­токи уходят в позитивистские представления о взаимодействии организма и среды, в исследования поведения животных (грызу­нов в лабиринте), а потому игнорируют проблему самоидентифи­кации. Они описывают стереотипы восприятия, общие всему жи­вому. Представление о такого рода прагматичном схематиче­ском моделировании реальности приобретает иное значение, гораздо ближе подходит к идеалу проблематизации и адекватно­го кумулятивного знания.

Представитель когнитивной психологии У. Найссер опреде­ляет когнитивные карты как “пространственные схемы, которые осуществляют жесткий контроль над нашим воображением” и без которых “человек... чувствует себя потерянным”^[203]. Он выде­ляет в структуре человеческого восприятия когнитивную карту мира, реальный мир как потенциальный источник информации и перцептивную деятельность^[204][205]. Найссер подчеркивает, что тер­мин “восприятие” относится ко всему познавательному циклу, а не к какой-то отдельной его части¹14. Каждый из элементов это­го процесса связан с другими и обладает самостоятельностью, он самоценен. Когнитивная карта выступает как сплав знаний о ми­

ре, личного и социального.опыта, вариант предпосылочного зна­ния. Но она но диктует восприятие, а делает его возможным, а результаты - значимыми. Это образ, представляющий собой ин­струмент деятельности, содержание которого может рассматри­ваться как гипотеза, форма предвидения, отличная от метода и полученного результата. “Плодотворные научные гипотезы, - подчеркивает У. Найссер, - скорее направляют исследователя, чем предписывают в точности, что будет обнаружено”^{[206][207][208][209]}. Вос­приятие может осуществляться и помимо когнитивной карты, но при этом поиск информации не 'целенаправлен, и сама она пере­рабатывается иначе. Работа с когнитивной картой включает по­иск информации и когнитивные циклы, в процессе которых про­исходит проблематизация старых познавательных моделей и переосмысление их содержания¹’⁶. Надо обратить внимание на то, что символика и масштаб этих карт уже не имеют аподикти­ческого характера, их роль изменяется на каждом из этапов поз­навательного цикла.

Проблема перспективы восприятия истории была известна по крайней мере с середины XVIII в. и раскрыта немецким историком Й.М. Хладпниуоoм¹12. Но в разные периоды теоретиков интересо­вало либо научная гипотеза как содержание когнитивной карты, либо пп априорная, спекулятивная форма.

Обычно модели и гипотезы в цивилизационном знании содер­жат в себе элементы как “ментальных”, так и “когнитивных” карт. Типичным вариантом такого смешения является описан­ный Ш.В. Ланглуа и Ш. Сеньобосом априорный, воображае­мый “план-образец” (cadre-modeie) исторического исследования.

Он определяется актуальным жизненным опытом историка, его самоидентификацией с западной цивилизацией, институты кото­рой служили универсальной меркой для всех мировых цивилиза­ций, но при этом позволял тематизировать явления, события и персонажей, а также опознавать сведения источников как дан­ные о человеческой истории и выделять в них главное.

В центре “вопросника” - ценностно нагруженный образ “цевилезацее”. Именно с ним Ш.В. Ланглуа и Ш. Сеньобос связыва­ют способность историка структурировать вопросники, адекват­ные для данной конкретной познавательной ситуации, данного набора источников. Они призывают в связи с этим различать “варварское” и “цивилизованное” общества - ведь “к варварско­му обществу не следует применять программы исследований... составленной по примеру изучения цивилизованных наций”^[210][211]. Таким образом, правильно составленный “вопросник” увеличи­вает • ценность “ответов”, полученных при его помощи. Изучение истории цивилизованных наций предполагает наличие теории цивилизации как особого плана или карты. Это типичное предпо- сылочное знание - оно позволяет как идентифицировать позна­ющего субъекта, так и проложить основные пути исследования.

Классики школы “Анналов”, сделавшие громадный шаг впе­ред в изучении истории цивилизаций, признавали большую роль “вопросника” в процессе цивилизационных исследований и стали анализировать его нерефлексируемую, ментальную подоплеку. М. Блок писал, что “ученый может даже не осознавать того, а между тем его вопросы диктуются ему утверждениями или сом­нениями, которые записаны у него в мозгу прошлым опытом, ди­ктуются традицией, обычным здравым смыслом, то есть - слиш­ком часто - обычными предрассудками”¹^ Он стремился проб- лематизировать содержание “вопросника”, устраняя классифика­ции, основанные на “ложных подобиях” и “придавая устанавлива­емым различиям” между цивилизациями “все большую точность и тонкость’’^². Для него это не только инструмент исследова­ния, но и способ получить неструктурную информацию, “магнит

для опилок документа”. М. Блок прямо использует метафору кар­ты: “Исследователь знает, что намеченный при отправлении марш­рут не будет выдержан с абсолютной точностью. Но без маршрута ему грозит вечно блуждать наугад”¹’^{[212][213][214]}.

Шаг вперед в исследовании ментальных и когнитивных карт сделал и активно сотрудничавший с “Анналами” последоватоль М. Вебера социолог М. Хальбвахс, который ввол понятие “соци­альных рамок” (cadres sociaux). Это нормативные для данного об­щества коллективные способы организации воспоминания, вне которых индивидуальная память невозможна и за рамками кото­рых в действие вступают механизмы забвения, сортировки и уничтожения знаний о прошлом¹’^[215]. Воспоминание непосредст­венно не связано со знанием, поэтому роль образа тут уже мож­но отделить от роли гипотезы. Другой жо представитель вебе­ровской школы Н.

Характеризуя когнитивные карты, очень опасно забывать, что проблематизация их содержания - не индивидуальный, а коллек­тивный, коммуникативный процесс. Это обстоятельство игнори­руется сциентистской традицией. Так, С. Хантингтон, изучая взаи­модействие цивилизаций, обратился к позитивистским моделям когнитивных карт, которые в его сознании соединились с образом куновской парадигмы. “Чтобы пройти по незнакомой террито­рии, - цитировал он политолога Д.С. Гэддиса, - нам обычно необ­ходима какая-нибудь карта. Картография, как и познание, являет­ся необходимым упрощением, которое позволяет нам увидеть, где мы находимся и куда мы можем пойти... Упрощенные парадигмы и карты... позволили бы нам: систематизировать и обобщать ре­альность; понимать причинные связи между явлениями; предчув­ствовать и, если повезет, предсказывать будущие события; отде­лять важное от неважного; показывать, каким путем двигаться, чтобы достичь наших целей... совсем без карты мы заблудимся”¹’^[217].

Главными чертами, характеризующими такие карты, С. Хантинг­тон считал рациональность и прагматичность: “ясность для иссле­дователей и полезность для политиков”^⁷.

Таким образом, их свойства включают только когнитивную и прагматическую составляющие (карты' дают возможность сори­ентироваться в ситуации, а также выработать приемлемую реак­цию). Это оставляет возможность верификации содержания таких карт: “Обоснованность полецевелизационной парадиг­мы... можно' подкрепить событиями, подпадающими' под нее”^[218][219]. Но при этом упускается из виду, что такие карты' могут служить и для самоидентификации исследователя (так,. С.. Хантингтон ассо­циирует себя не просто с западной,. но с англо-американской циви­лизацией). Игнорируется аподиктичность содержания таких карт: ведь будучи выбрана, карта сама в - состоянии задавать не­которые черты реальности до тех пор, пока ею пользуются. Поэтому политолог недооценивает роль диалога по- поводу ког­нитивных карт (их коммуникативного значения) и принципиаль­но отрицает возможность их комбинирования (как неэффектив­ный путь)^[220].

С. Хантингтон совершенно забывает о том, что верификация, как и проблематизация, - коммуникативный процесс, проходя­щий в контексте эволюционного развития “нормальной науки”. Любой образ, порожденный внутри парадигмы, будет носить ее отпечаток, а потому непригоден для ее верификации (подкрепле­ния). Любая реификация метафизической категории (такой - как “цивилизация”) вне ситуации научного спора так же правдопо­добна, как и сама реальность. Претензии на объективность и са- мозамыкание от критики чревато (как это нам известно по пос­ледним работам С. Хантингтона, таким как “Испанский вызов” (2004)), националистическими и расистскими издержками, выра­зившимися в уподоблении испано-американцев, живущих в США, “пятой колонне” и даже “варварам”, угрожающим миру амери­канской мечты^[221][222]. За это он подвергся справедливой критике, особенно от Э. Саида, увидевшего в его. концепции новый вари­ант “ориентализма”, т.е. иерархической схемы, предназначенной прежде всего для позитивной самоидентификации субъекта зна- ния¹⁴1