Циклы и кризисы в экономике цивилизаций XXI века

Приступая к долгосрочному экономическому прогнозу с веко­вым горизонтом в геоцивилизационном разрезе, нужно постарать­ся ответить на три главных вопроса:

μ+сохранится ли в постиндустриальную эпоху ритмика цик­личной динамики экономики, наиболее отчетливо проявившаяся в период индустриальной мировой цивилизации? Если да, то ка­

кие модификации циклично-генетических закономерностей эко­номической динамики ожидаются в перспективе в XXI столетии?

каковы возможные контуры среднесрочных, долгосрочных (кондратьевских) и сверхдолгосрочных (цивилизационных) эко­номических циклов?

экономические кризисы какой глубины и длительности и примерно в какие сроки настигнут экономику глобальной и ло­кальных цивилизаций в наступившем веке?

Отвечая на эти кардинальные вопросы, мы рассматриваем соб­ственно экономическую динамику и абстрагируемся от внешних факторов (возможности природно-экологических катастроф, столк­новения цивилизаций и т.

1. Сохранение и модификация закономерностей цикличной динамики экономики. В XXI в. появляется ряд новых факторов, которых не было в предыдущие столетия: становление глобаль­ной, наднациональной экономики в результате интенсивно раз­вертывающихся процессов глобализации; возможность (при бла­гоприятных условиях) перехода к глобальному направляемому развитию; сокращение темпов прироста, а затем стабилизация численности населения планеты при одновременной депопуляции во многих странах и локальных цивилизациях, что уменьшает де­мографическую нагрузку на экономический рост, но подрывает его основы. Как эти новые тенденции повлияют на цикличную ди­намику экономики? Не сделают ли они ее траекторию сравнитель­но равномерной, с гораздо меньшими колебаниями, и не приведут ли к сокращению темпов роста?

Не стоит думать, что закономерности цикличной динамики уйдут в прошлое, и надеяться на равномерное, планомерное и ус­тойчивое развитие экономики глобальной, мировых и локальных цивилизаций.

стью, с периодическими колебаниями равновесия и неравновесия. Можно причислить к этим объективным основаниям и цикличную неравномерность природно-экологических и социокультурных процессов. Не может экономика развиваться линейно (или экспо­ненциально) по строгим математическим законам, если все вокруг находится в состоянии постоянных цикличных флуктуаций.

Однако из сказанного отнюдь не следует, что существовавшие в течение многих столетий закономерности и тенденции циклич­ной динамики экономики автоматически переносятся в век насту­пивший. Напротив, можно с уверенностью утверждать, что они подвергнутся существенной модификации. Это отвечает выявлен­ной Н. Д. Кондратьевым особенности социальных законов и зако­нов развития природы: «Меняется закономерность социально- экономических явлений с изменением структурных признаков социального строя и характера человека... Закономерности соци­ально-экономической жизни по существу имеют исторический характер» [90. — С. 220, 221].

Какие же модификации экономических циклов ожидают нас в наступившем веке?

Во-первых, глобализация экономики, становление ее как еди­ной сложной системы, меняющейся в едином ритме, усиление зависимости между отдельными ее составными звеньями ведет к синхронизации цикличных колебаний в масштабах глобальной экономической системы. Эта тенденция наглядно проявилась во время первого в новом тысячелетии мирового экономического кризиса 2001—2002 гг., особенно в инвестиционной и информаци­онной сферах.

В 1986—1990 гг. темпы прироста мирового притока прямых иностранных инвестиций составляли 23,1% среднегодовых. В конце следующего среднесрочного цикла они выросли до 40,2%, в том числе в 1999 г. до 57,3%. Это был инвестиционный перегрев мировой экономики, предшествующий кризису. Уже в 2000 г. показатели снизились до 29,1%, а затем наступил кри­зисный обвал: в 2001 г. — сокращение на 40,9%, в 2002 г. — на 21%, то есть за два года на 53%. Это очевидный мировой инвести­ционный кризис. Он развивался сравнительно синхронно. Лидера­ми являются США (падение в 10,4 раза при предшествующем рос­те в 1,8 раза), Германия (падение в 5,3 раза при предшествующем росте в 8,2 раза) и Великобритания (падение в 5,2 раза, предшест-

Таблица В. 5.

Приток прямых иностранных инвестиций*

*[148.-Р.

'а — млрд долл.;

²o — в % к предыдущему периоду.

вующий рост в 1,8 раза). Однако и здесь наблюдаются исключе­ния: во Франции за 2001—2002 гг. объем прямых иностранных ин­вестиций даже вырос по сравнению с предыдущим периодом.

Развивающиеся страны также были вовлечены в орбиту инвес­тиционного кризиса, хотя и не в столь острой форме: падение пря­мых иностранных инвестиций за 2001—2002 гг. составило 34% против 29% роста за 1999—2000 гг. Однако и здесь картина пест­

рая. В Латинской Америке падение составило 41% (по сравнению с 1997 г. — 48%), в Азии в целом — 33%. Однако в Китае продол­жился рост иностранных инвестиций — на 29,1% за два года, в Ин­дии они увеличились в 2001 г. на 48%. В России пик прямых ино­странных инвестиций пришелся на 1997 г. (335% по сравнению со среднегодовым показателем за 1991—1996 гг.). Однако в 1998 г. они упали на 43% в результате дефолта; к 1999 г. несколько подня­лись, а затем ежегодно сокращались, составив в 2002 г. 73% от уровня 1999 г. и 0,37% от мировых прямых инвестиций. Основной поток прямых инвестиций идет в развитые страны (в 2000 г. — 80%, в 2002-м — 71%), Латинскую Америку (6,9% и 8,6% соответст­венно) и Китай (2,9% и 8,8%). Любопытно отметить, что в Китай — страну с плановой экономикой — в 2002 г. поступило 8,8% прямых иностранных инвестиций, а в Индию, государство с рыночной эко­номикой, всего 0,5%. Рыночные реформы по неолиберальной мо­дели в России не привели к желанному притоку прямых иност­ранных инвестиций — в 2002 г. их объем оказался в 23 раза мень­ше, чем объем вливаний в экономику социалистического Китая.

Из табл. 8.5 становится очевидным, с одной стороны, наличие четко выраженного ритма циклов и кризисов в ми­ровой экономике, образующей в итоге единое целое глобализа­ции; с другой — неповторимая траектория цикличной динами­ки каждой цивилизации, которая иной раз оказывается в противофазе к мировому циклу. Но это скорее исключение, чем правило.

Во второй половине XX в. циклы экономической динамики ло­кальных цивилизаций нередко находились в противофазах: кризисы 70-х и 80-х годов в западных цивилизациях при фазах подъема в ки­тайской и зрелости в евразийской и восточноевропейской цивилиза­циях.

Во-вторых, от преобладающей модели глобализации (неолибе­ральной или гуманистически-ноосферной) зависит вектор движе­ния поляризации в мировой экономике — будет ли разрыв между богатыми и бедными странами и цивилизациями возрастать или сокращаться. ООН уже ставила в конце 70-х годов задачу сокра­тить разрыв по ВВП на душу населения между развитыми и раз-

ТаВлица В. В.

Разрыв в ВВП на душу населения

между цивилизациями с высшими и низшими доходами*

*[264.-Р. 262].

вивающимися странами к 2000 г. почти вдвое — с 12 до 7 раз; воз­можность этого была обоснована группой экспертов ООН во главе с нобелевским лауреатом В. В. Леонтьевым [24]. Однако резуль­тат оказался противоположным — пропасть между цивилизация­ми с высшим и низшим уровнем экономического развития в тече­ние всего XX в. только расширялась (табл. 8.6).

Хотя за последние четверть века отставание Индии от Запад­ной Европы и США заметно сократилось, однако в целом за XX в. этот показатель вырос в 1,9 раза относительно Западной Европы и в 1,8 раза относительно США, сохранившись к 2001 г. соответст­венно на уровне 9,8 и 14,3 раза. Отставание Африки нарастало по всем периодам, в целом за столетие оно увеличилось в 2,4 раза от Западной Европы и в 2,3 раза от США и к 2001 г. достигло соот­ветственно 12,9 и 18,8 раза. Напомним, что в 2001 г. население Ин­дии было в 1,7 раза больше, чем Западной Европы и США вместе взятых, а Африки — в 1,35 раза больше [263. — С. 256].

Учитывая, что развитые страны ускоренно освоят в ближай­шие десятилетия более эффективный шестой технологический уклад, а отстающие цивилизации не имеют для этого необхо­димых ресурсов, то при сохранении господства современной неолиберальной модели глобализации разрыв между ними в буду­щем только возрастет. Лишь смена этой модели на гуманистически-

ноосферную, решение проблемы глобального устойчивого развития при опережающем росте ныне отстающих стран может сменить тен­денцию на противоположную, постепенно смягчить поляризацию стран и цивилизаций по уровню экономического развития.

В-третьих, в перспективе в XXI в. можно рассчитывать на со­кращение средней продолжительности экономических циклов: сред­несрочных — с нынешних 9— 11 до 7—9 лет к концу столетия (ус­корение темпов обновления поколений техники и технологий); долгосрочных кондратьевских — с 45—55 до 40—45 лет (и соответ­ственно — частоты смены технологических укладов); сверхдол­госрочных (цивилизационных) — с 2,3-2,5 столетия для инду­стриального экономического способа производства примерно до двух столетий для интегрального постиндустриального.

Сущность наступающего способа производства как интегрального впервые обосновал П. Сорокин [181. — С. 115—116]. Эту идею развил Л. И. Абалкин на основе выдвинутой им теории исторического синтеза: «Логика исторического прогресса... может быть описана с помощью теории исторического синтеза. Ее суть состоит в рассмо­трении социально-экономических перемен на широком историчес­ком фоне как результата соединения и переплетения тенденций развития личных прав и свобод, социализации общественной жиз­ни и общественного устройства» [1. — С. 48]. Этому будет способ­ствовать изменение характера глобализации: «Беда не в самой глобализации, а в политических и экономических механизмах ее регулирования. Человечество не бессильно перед угрозами глоба­лизации, оно в состоянии — в планетарном масштабе — наиболее разумно и успешно направлять ее ход. Потенциально глобализация позволит резко повысить эффективность производства, ослабить экологические последствия роста, более равномерно распределять богатства между богатыми и бедными» [там же. — С. 125]. Исполь­зование резервов исторического синтеза и позитивной модели гло­бализации уменьшит напряженность и противоречия в глобальной экономической системе и тем самым будет способствовать ускоре­нию темпов цивилизационного прогресса, сокращению средней продолжительности экономических и технологических циклов.

Следовательно, ответ на первый вопрос однозначен: циклич­ность экономической динамики в постиндустриальной мировой цивилизации сохранится, но существенно модифицируется.

2. Контуры циклов XXI столетия. Ответим теперь на второй вопрос: каковы контуры ожидаемых экономических циклов раз­ной длительности в течение наступившего века?

Начнем с более простой, очевидной и регулярной формы цик­личной динамики — со среднесрочных экономических циклов. Выше было сказано, что они сохранятся в новом веке, равно как и определяющие их циклы смены поколений техники (техноло­гий). Еще К. Маркс отмечал, что периодичность кризисов опреде­ляется этапами обновления основного капитала (стоило бы доба­вить — активной его части). Частота обновления поколений тех­ники (технологий) скорее всего будет сокращаться, особенно в фазах оживления и подъема долгосрочных (кондратьевских) и сверхдолгосрочных (цивилизационных) экономических циклов. Поэтому, возможно (если абстрагироваться от влияния внешних факторов), в течение столетия сменится не 10, а 11—12 средне­срочных экономических циклов.

Первый из циклов XXI в. уже начал свой путь с мирового экономического кризиса 2001—2002 гг. Это привело к резкому замедлению темпов роста ВВП, особенно в странах с высоким уровнем доходов (табл. 8.7),и падению производства в Латин­ской Америке.

В то же время в ряде стран с низкими и средними доходами, в том числе в Китае, Индии, России, темпы роста ВВП ускорились. Этот факт отражает своеобразие экономического цикла упомяну­тых стран, находящегося в противофазе к общемировому циклу.

Следующие кризисы будут происходить ориентировочно в начале каждого десятилетия, а в перспективе, возможно, и ча­ще. Если учитывать выявленную Н. Д. Кондратьевым закономер­ность взаимовлияния среднесрочных и долгосрочных циклов [86. — С. 339, 379—380], то можно ожидать, что на понижатель­ных волнах больших (кондратьевских) циклов кризисы сред­несрочных циклов будут глубже, а подъемы — меньше. На повы­шательных же волнах картина окажется обратной. Поскольку с начала XXI в. наметилась, согласно нашему подходу, понижа­тельная волна пятого кондратьевского цикла, то ближайшие два среднесрочных цикла охарактеризуются более глубокими спадами и меньшими подъемами, а с 30-х годов на пару циклов верх возьмет обратная тенденция. Во второй половине столе­тия эта смена тенденций скорее всего вновь повторится, если в ход экономической динамики не вмешаются внеэкономические факторы.

Что касается долгосрочных экономических циклов, то, по на­шей оценке, с начала века совершился переход от повышательной к понижательной волне пятого кондратьевского цикла. Можно

ТаВлица S.7.

Среднегодовые темпы прироста ВВП, ^o∕o*

*[271.-Р. 22-24].

ожидать, что примерно в 20-е годы начнется повышательная волна шестого кондратьевского цикла (и адекватного ему технологи­ческого уклада). Он зарождается в недрах уходящего цикла и в 20—40-е годы будет определять конкурентоспособность това­ров и услуг на мировом (следовательно, и на внутреннем) рынке. С учетом некоторого сокращения длительности долгосрочных цик­лов, шестой цикл будет преобладать примерно в течение четырех десятилетий, после чего уступит место следующему, седьмому кон­дратьевскому циклу, который сохранит лидерство до конца XXI ве­ка. Впрочем, мы берем здесь логику экономической динамики «в чистом виде», не учитывая влияния факторов из смежных сфер.

Видимо, к середине XXI столетия в основном завершится становление постиндустриального экономического способа производства (сверхдолгосрочного экономического цивилизаци­онного цикла) в группе авангардных стран. Во второй половине века этот способ производства будет распространяться вширь, ох­ватывая все новые страны и цивилизации, и к концу века станет преобладающим в глобальном экономическом пространстве.

3. Экономические кризисы XXI в. Трудно предсказывать эконо­мические потрясения в «светлом будущем» постиндустриального

мира, но делать это необходимо, чтобы заранее подготовиться к бу­дущим кризисам, обоснованно их диагностировать и выбирать на­дежные средства для прохождения кризисной фазы в возможно ко­роткий срок и с меньшими потерями. Что же нас ждет?

Во-первых, думать, что переход к так называемому устойчи­вому развитию позволит навсегда распроститься с экономичес­кими кризисами (их можно называть спадом, рецессией и т. п. — суть от этого не меняется) — опасная утопия, несбыточные надежды. Н. Н. Моисеев показал, что понятие «устойчивое раз­витие» в русском переводе содержит противоречие в самом себе: развитие не может быть устойчивым, оно вытекает из неус­тойчивости в динамике системы и порождает новую неустой­чивость [136]. Кризисные фазы в цикличной динамике эко­номических систем сохранятся до тех пор, пока существуют и развиваются сами эти системы. Более того, кризисы в этой динамике необходимы и полезны, поскольку они освобождают экономическое пространство от устаревших элементов, открывая тем самым простор для становления и развития новых составля­ющих ее наследственного генотипа. Пытаться «очистить» эконо­мическую систему от кризисов — значит, обрекать ее на застой и в конечном счете на гибель.

Во-вторых, сохранится ритм повторения — примерно каждое десятилетие — кризисных фаз среднесрочных экономических цик­лов. Другое дело, что они могут быть совершенно непохожими друг на друга в разных странах и цивилизациях. Будучи синхронизи­рованными в ведущих странах данной цивилизации, они значительно различаются по цивилизациям и странам, удаленным от эпицент­ра. Например, в 90-е годы, когда западные цивилизации пережива­ли оживление и подъем, евразийская цивилизация находилась в состоянии глубокого кризиса. В период мирового экономическо­го кризиса 2001—2002 гг. экономика России и других стран ев­разийской цивилизации находилась в противофазе, в периоде оживления. Однако глобализация экономики, вероятно, сократит возможность таких отклонений от общего ритма.

В-третьих, переход от пятого к шестому кондратьевскому цик­лу вызовет, как можно ожидать, более глубокий и длительный кризис в начале 20-х годов, после чего, на повышательной фазе шестого цикла, возможно смягчение глубины кризисов. Противо­положная тенденция может наблюдаться с 60-х годов, с переходом к понижательной волне шестого цикла. Следующий глубокий кризис будет наблюдаться, возможно, в 80-е годы XXI столетия.

В-четвертых, длительная кризисная фаза цивилизационного цикла, связанная с переходом от индустриальной к постиндустри­альной мировой цивилизации, протянется, вероятно, с 90-х годов XX в. до 20—30-х годов XXI в., а на периферии еще дольше. Ци­вилизационный кризис приведет к серьезному преобразованию структуры экономики и механизма ее функционирования; не все параметры этой трансформации еще ясны.

Однако следует учитывать, что экономические циклы и кри­зисы XXI столетия будут разворачиваться на фоне новых тен­денций, порождаемых глобализацией: «В грядущие десятилетия, — предсказывает Э. Тоффлер, — мы станем свидетелями тита­нической борьбы за власть между сторонниками глобальной и национальной концепций экономики, битвы за регулирование на мировом рынке капитала. Эта борьба отразит противоречие между умирающим индустриальным порядком и новой глобаль­ной системой создания материальных ценностей, идущей ему на смену» [193. — С. 85]. В обществе, основанном на знании, главным действующим лицом становится новатор: «Новый герой — уже не неквалифицированный рабочий, не финансист и не менеджер, а новатор (внутри или вне крупной организации), который сочета­ет воображение и знания с действием» [Там же. — С. 288]. Знания становятся основой власти: «Знания дают власть высочайшего качества» [Там же. — С. 575].