Центральноазиатские региональные конфликты в международном контексте

Политическая ситуация в Центральной Азии сегодня весьма нестабиль­на, что обусловлено общим низким уровнем жизни и ущемлением элементар­ных прав основной части местного населения, распространением на этой почве протестных настроений с опорой на мусульманский фундаментализм, столкновением интересов внерегиональных держав, недовольством устано­вившимися здесь в 1990-х гг.

В Центральной Азии формируется особый тип общества, в котором ав­торитарный характер власти сосуществует с зачаточными, преимущественно внешними проявлениями демократии, традиционными нормами, местными обычаями и пережитками коммунистического порядка. На пути модернизации социально-политического устройства стоят большие трудности, преодоле­ние которых связано с усугублением социальных и национальных конфлик­тов. Возрастание социально-экономического и имущественного неравенства сопровождается обострением общественных отношений как по вертикали, так и по горизонтали (между разными кланово-этническими и территориаль­но-земляческими группировками, каждое из которых стремится занять до­стойное место в системе власти).

Оппозиционные группы образуются не столько вследствие консолида­ции вокруг конкретной идеологической системы, сколько в результате вытес­нения определенных социальных групп на периферию властно-распредели­тельных отношений. Правительства применяют все возможности репресси­вных структур для подавления инакомыслия и проявлений общественного протеста, что ярко продемонстрировали события в Андижане в мае 2005 г., отказываясь легализировать существующую оппозицию.

Келейные механизмы принятия решений приводят ко все большей по­тере связи между властной верхушкой и массами населения, обществом в целом. Возникает необходимость постоянного ритуального подтверждения прочности связи между лидером и народом. При этом верхушка вовсе не за­интересована в развитии системы горизонтальных социальных связей и ме­ханизмов самоуправления, поскольку она укрепляет гражданское общество и противоречит авторитарному характеру власти. Таким образом, сама ситуа­ция в сфере властных отношений, не говоря уже о бедности основной массы

населения, провоцирует конфликты, способные подорвать основы общества и ввергнуть его в хаос.

Исторически Центральная Азия никогда не была зоной этноконфлик­тов, несмотря на то, что на ее территории издревле взаимодействовали круп­ные этнические массивы — иранский и тюркский, а также монгольский и ти­бетский. С середины XIX в. все более заметную роль здесь начинает играть русское и русскоязычное население, но и это не порождало этноконфлик­тов. Этническая конфронтация возникает только в условиях национально- территориального размежевания в 1920-х гг., когда принадлежавшие к опре­деленной национальной группе влиятельные кланы, интегрировавшиеся в советскую политическую систему соответственно своей этнической при­надлежности, делились властью и контролем над ресурсами определен­ных территорий с ближайшими к ним в этническом отношении родами. В их интересах было осуществлять политику этнически-языковой ассимиля­ции национальных меньшинств, которые жили в границах соответствующих административных единиц. Последствия такой политики и стали причиной межэтнических потрясений в регионе.

С ослаблением центральной власти в СССР уже в 1990 г. в Ферганской долине под Ошем происходили спровоцированные неурегулированными зе­мельными отношениями жестокие столкновения между киргизами и узбека­ми. Кровавые погромы турок-месхетинцев на фоне общего обострения со­циально-экономической и политической ситуации в Ферганской долине, как и беспорядки в Душанбе и прикаспийском городе Казахстана Новом Узене, имели место в последние два года существования Советского Союза.

Важной причиной роста напряженности в регионе является укрепляю­щий в последние годы свои позиции радикальный исламизм. Ираноязыч­ные и тюркоязычные народы Центральной Азии, как о том уже говорилось выше, традиционно исповедуют ислам, а такие города, как Бухара, Самар­канд, Хорезм, Герат, уже в раннем Средневековье превратились в крупные центры мусульманской культуры. Очевидно, что народы Центральной Азии имеют право обратиться к попранным коммунистами своим исконным цен­ностям, создавать исламские центры и институты. Однако представители политических сил, твердящие о возможности построения исламского госу­дарства в этом регионе, выдают желаемое за действительное. Объективные условия для построения такого рода государственного порядка, по крайней мере на данный момент, отсутствуют¹.

Известно, что любая институциональная религия — это, кроме всего (и прежде всего), еше и культура, требующая определенных нормативных привычек и безусловного наследования нравственно-эстетических импера­тивов. Тем не менее, наследственность культурных традиций за годы советс­кой власти была обезображена и отторгнута от широких слоев населения. Заменителем социальной культуры для народов региона стали абстрактные ^[825]

декларации коммунистической идеологии, так и не воспринятой общест­вом. Поэтому большинством населения новых государств Центральной Азии, отчужденном от культуры и, в частности, от собственных националь­ных традиций, сегодня едва ли могут быть правильно поняты и беспрекос­ловно восприняты исламские ценности и жесткие принципы исламской жи­зни. Для их усвоения и воплощения в жизнь необходимо иметь социально организованное и политически структурированное общество, готовое при­нять их как безусловную данность. А такого общества сегодня в этом регио­не пока что нет.

К тому же, для подготовки общественного сознания к восприятию инс­титуционного ислама необходимы усилия тысяч ученых-исламоведов из среды местного населения.

Духовное управление мусульманами (казиат) является общим для стран ЦА, а узбеки и таджики связаны многочисленными родственными и религи­озными связями. В таких условиях исламская угроза оказалась общей опас­ностью для властвующих сообществ обоих государств. Борьба исламистов против «коммунистического рабства» выполняла консолидирующую роль и, вполне естественно, получала значительную поддержку извне.

Лидеры исламских вооруженных формирований, в большинстве своем выходцы из Ферганской долины, знают настроения населения региона не из официальных газетных статей и готовы со всей решимостью «выполнить со­циальные ожидания», которые существуют среди части населения. Однако массы рядовых граждан находятся в неведении относительно своей дальней­шей судьбы, которая, в случае победы радикальных лидеров, может стать еще более плачевной, скатиться в полное мракобесие благодаря темным и некультурным силам, имеющим такое же представление об исламских цен­ностях, как их предшественники, коммунистические ставленники Кремля, о марксизме, в частности, и об универсальных ценностях общечеловеческой культуры в целом.

Важным конфликтогенным фактором в Центральной Азии выступает в значительной мере контролируемый исламистами наркобизнес. Издавна предгорья Иссыккульской впадины славились лучшим в мире опиумным маком. А экономика Афганистана в течение последних десятилетий вообще ориентирована на его выращивание как единственную макокультуру, обес­печивающую жизнесуществование большинства населения. История регио­на преисполнена кровавыми столкновениями между наркодельцами. Не случайно последние отряды среднеазиатского басмачества оставались здесь вплоть до 1940 г.

Согласно косвенным свидетельствам турок-месхетинцев (репрессиро­ванных и этапированных сталинским режимом из Грузии на территорию

Средней Азии, в частности в Ферганскую долину, в 1944 г.), пострадавших во время событий 1989 г., их община специализировалась на контроле всей инфраструктуры, связанной с наркотрафиком и представляла собою не со­циальный слой, а строго закрытую «производственную группу». Ее материаль­ное положение выгодно отличалось от имущественного состояния других жителей долины. А в Афганистане сама жизнь племенной верхушки, воору­женных формирований и даже рядовых земледельцев-декхан непосредст­венно зависит от наркоторговли, контролируемой преимущественно исла­мистскими группами.

Ислам, несмотря на продолжительный период его притеснений в совет­ское время, прочно закрепился в менталитете местных этносов, олицетворяя собою тысячелетнюю культурную и государственно-политическую традицию. При отсутствии демократической оппозиции и независимой печати, слабого распространения национально-демократических идей именно мечеть акку­мулирует массовое общественное недовольство. При этом активизация ис­лама создала значительную угрозу интересам партийно-номенклатурной элиты, воспитанной в духе советского атеизма. Ее непродуманные и избыточ­но жестокие меры, примером чего является расстрел демонстрации граждан­ского населения в Андижане (Ферганская долина) в мае 2005 г. и тотальные репрессии узбекских властей против оппозиционо настроенных граждан, не скрывающих своей мусульманской идентичности, лишь способствуют росту исламистских антиправительственных настроений.

Наиболее острая ситуация на рубеже 80—90-х гг. XX в. сложилась в Тад­жикистане, где в советское время национально консолидированное общест­во так и не сформировалось, а границы страны, учитывая способ их образо­вания, остаются довольно искусственными.

Таджикистан был беднейшей республикой СССР, субсидированной бо­льше чем на 40 % (1991 г.) в условиях большого торгового дефицита (в 1989—1990 гг. преимущество импорта из других республик региона над экс­портом составляло 50 %). Потеря дотаций из Центра после распада СССР за­ставила посткоммунистическое правительство республики искать новые ис­точники поддержки, в частности, в местном регионализме, патриархально­клановых связях и т. п.

Детонатором к развертыванию конфликта в Таджикистане послужили два взаимосвязанных события: распад СССР в августе 1991 г. и крах прави­тельства Наджибуллы в Афганистане в апреле 1992 г. Первое привело к почти полной политической дезориентации правящих кругов страны, а второе,

обусловив обострение гражданской войны в Афганистане, усилило напря­женность на южных границах Таджикистана.

В 1991 г. консервативные лидеры страны не колеблясь поддержали попы­тку государственного переворота 19 августа, но после его краха, 9 сентября 1991 г., провозгласили независимость. В конце 1991 г. Таджикистан присое­динился к СНГ, в январе 1992 г. — к ОБСЕ, в марте 1992 г. вступил в ООН.

Таджикистан получил независимость, не имея четкой национальной идентичности, надлежащей экономической и налоговой базы, надежных структур национальной безопасности. При таких условиях ликвидация совет­ско-коммунистической системы и противоречивые попытки демократиза­ции страны привели лишь к разрушению социальных учреждений и росту опасности для жизни населения, вынужденного прибегать к самообороне. Последнее способствовало разгоранию вооруженной борьбы между терри- ториально-кланово-субэтническими группами.

Противостояние партийно-номенклатурной элиты и политиков «новой волны», вообще характерное для постсоветского пространства, в условиях Таджикистана (при отсутствии должного уровня политической культуры) привело к затяжной гражданской войне. Идеи исламского радикализма сде­лали ее особенно жестокой. Ситуация осложнялась вмешательством Моск­вы и Ташкента. Россия стремилась сохранить контроль над военными и во­енно-космическими объектами в Таджикистане, его урановыми и золотосо­держащими рудниками, а также мощным алюминиевым комбинатом. Для Узбекистана целостность и стабильность Таджикистана является чрезвычай­но важной, ввиду возможности бегства на его территорию таджикских узбе­ков, а значит, усиления там исламистских настроений.

Внешние силы юридически оформили свое право вмешательства в дела Таджикистана подписанием в мае 1992 г. Ташкентского пакта о коллектив­ной обороне стран постсоветских центральноазиастских государств и Росси- и. 3 сентября 1992 г. президенты Узбекистана, РФ и Кыргызстана решили, что таджикский конфликт угрожает безопасности СНГ. Было определено, что, поскольку Таджикистан не в состоянии остановить наступление исла­мистов и локализовать расширение зоны вооруженной конфронтации, эта проблема становится общей для властных структур всех стран региона.

Внутренний гражданский конфликт в Таджикистане был осложнен и традиционным узбекско-таджикским противостоянием. И хотя последнее обстоятельство нельзя считать первостепенным фактором развития собы­тий, однако оно все же было способно существенно повлиять на распростра­нение зоны вооруженного конфликта. Можно прогнозировать, что и в даль­нейшем узбекско-таджикские взаимоотношения будут приобретать особую остроту в населенных преимущественно таджиками Бухаре и Самарканде, являющимися старинными центрами фарсиязычной культуры и занимаю­щими видное место в определении таджикской идентичности. Ведь именно с ними связана деятельность таких гениев мировой истории, как Рудаки, Ибн Сино (Авиценна), Аль-Бируни и многих других поэтов и ученых, кото­рых таджикские историки идентифицируют со средневековым этапом раз­вития таджикского народа. Вопрос исторической наследственности имеет положительное значение для развития молодых независимых государств.

Но он же в условиях политизации может стать одной из причин межгосудар­ственных споров и конфликтов.

Особое беспокойство всех сторон, заинтересованных в региональной стабилизации, вызвала активизация афганских талибов, захвативших осе­нью 1996 г. Кабул, а затем и север Афганистана. На саммите в Алматы 4 октября 1996 г. президенты Казахстана, Кыргызстана, Узбекистана, Тад­жикистана и тогдашний премьер-министр России Е. Примаков решили принять меры относительно недопущения распространения военных дейст­вий с афганской стороны на территорию стран СНГ. Опасность альянса тад­жикских исламистов и талибов сделала правительство Душанбе более уступ­чивым. Благодаря совместной дипломатической активности Тегерана, Таш­кента и Москвы, к концу 1996 г. в целом удалось найти пути урегулирования таджикского конфликта. В начале 1997 г. был достигнут компромисс между И. Рахмоновым и оппозицией, предусматривавший участие последней в управлении страной. Отношения с Узбекистаном были нормализованы, а в начале 1998 г. Таджикистан присоединился к Экономическому союзу цент­ральноазиатских стран.

Гражданская война привела к разрушению экономики страны, массово­му бегству людей в Афганистан и страны СНГ, в особенности в Россию. Но распад Таджикистана удалось предотвратить, найдя приемлемый вариант распределения власти между противоборствующими сторонами.

Однако наиболее кровавым, затяжным и дестабилизирующим положе­нием в Центральной Азии является афганский конфликт. Афганистан стал последней горячей точкой военно-политического противостояния в бипо­лярном мире. В терминах «дугинской» геополитики он определяется как момент в борьбе евразийского государства суши, СССР и морских держав Западного мира, прежде всего США, которые взяли на вооружение «страте­гию Анаконды», суть которой состоит в сужении сферы влияния и контроля евразийского хартленда, то есть России.

Во 2-й пол. XIX — 1-й трети XX вв. борьба за контроль над Афганиста­ном разворачивалась между Российской (советской) и Британской импери­ями. Позднее в качестве глобальной сверхдержавы в борьбу включаются США. Если стратегической целью России было обеспечение выхода к юж­ным морям, то задача Великобритании состояла в противодействии распро­странению сферы доминирования России на Среднем Востоке. Ныне геопо­литическая борьба вокруг Афганистана приобретает более сложные формы в связи с усилением радикальных исламистских тенденций во всем мусульман­ском мире, с активизацией в международной политике Китая, Пакистана и Ирана, появлением новых независимых центральноазиатских государств и дезинтеграционными процессами в некоторых из них. Сам же Афганистан и до и, тем более, после вывода оттуда советских войск, находится в состоя­нии политического хаоса, который проамериканское правительство X. Кар­зая пытается камуфлировать, но не способно ликвидировать даже при помо­щи военных контингентов НАТО.

После 2-й англо-афганской войны по договору 1879 г. Афганистан ока­зался под протекторатом Британской империи, что определило ее выход к центральноазиатским областям, находившимся под контролем России.

Противостояние двух государств обострилось в связи с присоединением к России Мерва в 1884 г. Но ситуацию удалось уладить дипломатическим пу­тем. В 1885 г. была установлена линия размежевания между Россией и Афга­нистаном, а в 1895 г., по англо-российскому соглашению, проведена также граница на Памире. Эта разграничительная линия сохраняется и ныне в ка­честве границы между Афганистаном и его северными соседями.

В 1919 г. Афганистан фактически избавляется английской опеки, в 1921 г. подписывает дружеский договор с Советской Россией, а в 1926 г. — договор с СССР о нейтралитете и взаимном ненападении. Последнее соглашение пред­усматривало взаимную поддержку в случае нападения на одну из сторон тре­тьего государства. Во Второй мировой войне Афганистан сохранял нейтрали­тет, которого стремился придерживаться и в послевоенном противостоянии СССР и США, однако все более подпадал под влияние первого.

В 1950—1980-х гг. Афганистан все больше экономически подключается к центральноазиатскому региону в пределах СССР. Размещение главных производственных объектов на севере Афганистана облегчало интеграцию экономики страны в единый комплекс. Его основным элементом становит­ся разработка месторождений природного газа возле Шибиргана в провин­ции Джуджан, откуда в 80-х гг. ежегодно шло примерно 3 млрд куб. м газа в советскую часть региона. Южнотаджикский территориально-производст­венный комплекс имел и афганскую ветвь: в Мазари-Шарифе был построен завод азотных удобрений, а в 1982 ґ. завершено строительство железнодорож­но-автотранспортного моста через Амударью (Хайратан-Термез), который соединил железнодорожные сети СССР и Афганистана.

Афганская армия получала оружие из СССР, а подготовка кадров осу­ществлялась под руководством советских инструкторов, что существенно повлияло на события 1978 г. В 1973 г. последний король Афганистана Мухам­мед Закир-шах (1933—1973 гг.) был устранен от власти своим бывшим ми­нистром Мухаммедом Даудом, которого поддержала афганская компартия (НДПА). В годы его авторитарного правления (1973—1978 гг.) значительно усилилось влияние СССР, хотя, начиная с 1977 г., внешнеполитические ориентации М. Дауда изменяются в сторону сотрудничества с Западом и ис­ламскими странами.

Политические репрессии правительства против НДПА спровоцировали осуществленный военными прокоммунистический переворот в конце апре­ля 1978 г. Афганистан был провозглашен демократической республикой, ко­торую возглавил лидер НДПА Н. Тараки. В декабре того же года он подпи­сал Договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве с СССР. С помо­щью советских специалистов и советников в стране начинается ускоренное строительство социализма в его советской версии. Однако непродуманные скороспелые реформы вызвали сопротивление населения и его массовый исход в Пакистан (в 1980 г. — около 1 млн, весной 1983 г. — 3 млн чел.). Ис­ламское духовенство провозгласило священную войну (джихад) против не­верных, и фундаменталисты во главе с Б. Раббани и Г. Хекматьяром встали на путь вооруженного восстания, подняв мятеж в Джелалабаде в апреле 1979 г. Службы США, в соответствии со стратегическим планом 3. Бжезин­

ского, оказали значительную материальную и политическую поддержку си­лам афганской оппозиции.

Вместе с тем, в НДПА началась борьба фракций за власть («хальк» — Н. Тараки — X. Амина и «парчам» — Б. Кармаля). 14 сентября 1979 г. прези­дент Н. Тараки был убит, а новое правительство X. Амина попробовало пе­реориентировать страну на Пакистан и США. В конце декабря 1979 г. спец- части советского Главного разведывательного управления (ГРУ) захватили президентский дворец и ликвидировали X. Амина. В Кабульском аэропорту высадился советский десант, взявший под контроль столицу страны. Одно­временно происходило масштабное вторжение советских войск с севера. Вследствие этих событий был установлен марионеточный режим Б. Кармаля.

18 января 1980 г. Генеральная Ассамблея ООН квалифицировала совет­ское вторжение как акт агрессии и решительно его осудила. Из близлежа­щих государств лишь Индия положительно отнеслась к введению советских войск в Афганистан и признала Кабульский режим. Пакистан же решитель­но поддержал афганскую оппозицию и предоставил свою территорию для подготовки ее вооруженных группировок. С ним был солидарен Китай. Иран, вовлеченный в войну с Ираком, высказывал моральное осуждение аг­рессии и развернул масштабную исламистскую пропаганду с призывами к афганцам свергнуть власть советских оккупантов.

С момента оккупации в Афганистане с каждым годом наростало исла­мистское сопротивление советским войскам и режиму Б. Кармаля, которые все более утрачивали контроль над ситуацией в стране. В ноябре 1986 г. дис­кредитированный Б. Кармаль был отстранен от власти и к руководству стра­ной пришел более умеренный Н. Наджибулла. К этому времени (в связи с перестроечными процессами в СССР) международная ситуация вокруг Аф­ганистана принципиально изменилась, и 15 мая 1988 г. из страны начался вывод советских войск, завершенный 15 февраля 1989 г.

Однако уход советских войск способствовал усилению борьбы между группировками в самом Афганистане, все более утрачивавшего единство во время войны. В 1992—1994 гг. в Афганистане сформировалось несколько тер­риториально-политических единиц: центральное правительство в Кабуле (президент Б. Раббани), северная, в этническом отношении преимущест­венно узбекская, группа в Мазари-Шарифе (генерал Дустум), северо-восточ­ная таджикская группа (Ахмад Шах Масуд), пуштунские группировки на во­стоке и юге (Г. Хекматьяр), пуштуны-дуррани в Кандагаре, западная группа Исмаил-хана и шииты-хазарейцы в Хазараджате. На юге страны заявило о себе крайне фундаменталистское движение Талибан. Все они, так или ина­че, поддерживались извне, со стороны Пакистана, Ирана, России, Узбекис­тана, Саудовской Аравии, США и пр.

Сложившийся балланс сил сохранялся до активизации осенью 1994 г. отрядов талибов, которые, при поддержке Пакистана, быстро установили контроль над большей частью территории страны и осенью 1996 г. овладели Кабулом. Наступлению талибов предшествовала поездка в контролируемые ими районы пакистанского министра внутренних дел и посла США в Исла­мабаде. С установлением диктатуры талибов в Афганистане начались насаж­дение исламского фундаментализма и соответствующая представлениям его

адептов о порядке тотальная принудительная архаизация социально-эконо­мической жизни, что вызвало неприятие со стороны мировой общественно­сти. Правительство талибов было официально признано лишь Пакистаном, Саудовской Аравией и Объединенными Арабскими Эмиратами, но Запад, прежде всего США, постсоветские центральноазиатские государства во гла­ве с Россией и шиитский Иран, заняли по отношению к талибам враждеб­ную позицию, опасаясь фрустрации в регионе и мире в целом радикального суннизма.

Террористические нападения на Нью-Йорк и Вашингтон 11 сентября 2001 г., в которых без каких-либо доказательств была обвинена радикальная исламистская организация Аль-Каида, ранее производившая атаки на аме­риканские объекты в Азии и Африке, стали прекрасным поводом для втор­жения возглавляемых США сил НАТО в Афганистан и свержения режима талибов. В Кабуле было поставлено полностью зависимое от Соединенных Штатов правительство X. Карзая (которого в 2004 г. Запад признал законно избранным президентом страны). Но его власть и сегодня реально присутст­вует лишь там, где располагаются американские войска — собственно в сто­лице и в некоторых близлежащих к ней местностях. На 9/10 территории фак­тически властвуют, но не правят, местные кланово-племенные предводители, основной статьей доходов которых является наркоторговля. Тем не менее, американцы достигли своей главной цели: овладели чрезвычайно важной в геостратегическом отношении базой Барам в горах над Кабулом, откуда при помощи ракет средней дальности и стратегической авиации можно контро­лировать большую часть территорий Центральной Азии, Ирана (с зоной Пер­сидского залива) и Индостана.

Страны Центральной Азии заинтересованы в установлении прочного мира в Афганистане, поскольку по его территории традиционно проходят пути, связывающие их с Индостаном и портами на побережье Индийско­го океана (прежде всего, Карачи). Особенно в афганском умиротворении заинтересован Туркменистан, подписавший в 1995 г. соглашение с амери­канской нефтяной компанией «Юнокап» о сооружении газового трубопро­вода через Герат и Кандагар к Карачи. В случае его реализации должна про­изойти существенная переориентация экономики Центральной Азии в юж­ном направлении. При установлении в Афганистане прочного мира был бы восстановлен и древний торговый маршрут (южное ответвление Великого шелкового пути) от Бухары и Самарканда через Термез и Кабул в Пакистан и Индию, что содействовало бы экономическому развитию Южного Узбе­кистана, Западного Таджикистана и Северного Афганистана.

Однако на сегодняшний день Афганистан остается расщепленным и как государство существует лишь номинально, поскольку и после поражения та­либов их отряды полностью не ликвидированы, а Аль-Каида продолжает действовать во всем мире. Поэтому угроза распространения исламского ра­дикализма на территории Таджикистана, Узбекистана, Пенджаба и Кашми­ра, а также в китайской Синьцзян-Уйгурии, где уже было зафиксировано появление талибских эмиссаров, остается реальной. В частности, в Синьц­зяне в среде коренного уйгурского мусульманского населения имеются для этого вполне определенные предпосылки.

В конце XIX ст. население Синьцзян-Уйгурии составляли в основном тюркоязычные мусульмане-сунниты — уйгуры, казахи, узбеки, таджики, ки­ргизы, а также китайцы (большей частью солдаты, чиновники, ремесленни­ки, торговцы), мусульмане-дунгане, ламаисты монголы-тюркюты (потомки тех калмыков, которые во 2-й пол. XVIII в. возвратились в Джунгарию с Ни­жней Волги), исповедующие суннитский ислам.

Во время Синьхайской революции в Китае (1911—1913) одновременно с обособлением от Пекина Внешней Монголии и Тибета начались уйгурские волнения в Восточном Туркестане. Но китайцам удалось удержать его под своим контролем и после падения династии Цин. Внутренняя борьба в Ки­тае привела к новой революции 1925—1927 гг. Ее базой стал Южный Китай, куда прибыли советские военные советники. СССР поддерживал повстан­цев-коммунистов, а западные страны — силы гоминдана, лидер которого Чан Кайши в 1927 г. подавил леворадикальное движение. Следствием этого стало установление в Синьцзяне еще более жесткого китайского режима Цзинь Шуженя (в 1928 г.).

Национально-религиозные притеснения со стороны китайских воен­ных, как и надежда обрести независимость в условиях общего развала Ки­тайского государства, привели в 1931 г. к ряду уйгурско-мусульманских вос­станий. В апреле 1933 г. в городе Урумчи (центре провинции) к власти при­шло коалиционное местное правительство во главе с китайским авантюрис­том Шен Шицаем, который избрал курс на либерализацию и установление этнического равноправия. В это время в самом Китае ситуация радикально изменялась. Под ударами гоминдановских войск падали советские районы, и коммунистические силы в 1934 г. были вынуждены начать отступление на северо-запад, где в 1936 г. на стыке провинций Шеньси и Ганьсу ими было создано минигосударство, в котором с 1935 г. ведущую роль начинает играть Мао Цзедун.

Синьцзян-Уйгурия таким образом оказалась в окружении коммунистиче­ских сил — СССР, Монголии и китайских красных. Понятно, что в создав­шейся ситуации местное синьцзян-уйгурское правительство проводило если не прокоммунистическую, то, по крайней мере, в значительной степени ори­ентированную на СССР политику, развивало с ним экономические и культур­ные связи. Советское влияние росло и в контролируемых китайскими комму­нистами провинциях Шеньси и Ганьсу — т. наз. особом районе Китая.

Однако в 1941 г., когда СССР был поглощен войной с Германией, а го­миндановские силы, отступая под давлением японцев, окружали коммунис­тические районы, политика Шен Шицая приобрела откровенно гоминданов­ское направление. Это обострило ситуацию в Синьцзяне, тем более, что с 1943 г. советское правительство, уже уверенное в грядущей победе над Гер­манией, снова стало уделять внимание азиатским делам. Против Шен Ши­цая начались выступления в районе Верхней Или, где преобладало казахское население, и на юге Синьцзяна среди мусульман-уйгуров. Предполагается, что за этими событиями стоял СССР, хотя он к тому времени и признавал правительство Чан Кайши.

В сентябре 1945 г. в северных районах Синьцзяна (Восточная Джунга­рия) власть прогоминдановских сил была упразднена, а в январе 1946 г. к

власти в провинции пришло коалиционное правительство, состоявшее из представителей всех основных этнических групп и политических сил края. С окончательной победой коммунистов в Китае потребность в таком прави­тельстве отпала, и Синьцзян-Уйгурия отошла непосредственно под юрисдик­цию Пекинской власти.

На протяжении 1950-х гг., благодаря политической стабилизации и про­ведению преобразований, направленных на развитие региона, в нем проис­ходили некоторые положительные изменения. Провинция в 1955 г. была превращена в Синьцзян-Уйгурский автономный район (СУАР), с деклара­цией национальных прав уйгуров и других национальных меньшинств. Но с провозглашением Мао Цзедуном курса «большого скачка» и тем более во время «культурной революции» 60-х гг. здесь усиливаются репрессии против уйгурской интеллигенции, зачастую переходившие в кровавые погромы и резню некитайцев. Поэтому уйгурское, казахское и прочее тюркоязычное население искало спасения, переходя советскую границу, что вызвало на­пряженность в советско-китайских взаимоотношениях. Вместе с тем, из ос­новных районов Китая в Синьцзян-Уйгурию направлялись китайские пере­селенцы, в том числе ссыльные, сначала жертвы «культурной революции», а потом и ее активисты — бывшие хунвейбины.

Провозглашение независимости странами постсоветской Центральной Азии обеспокоило Пекин, остерегающийся возможности распространения подобных процессов на Синьцзян. В частности, уйгурские национальные активисты выдвинули лозунг улучшения социально-бытовых условий жизни населения, причем в ходе разворачивавшейся «всенародной» борьбы за луч­шую жизнь стали выдвигаться и политические требования, в том числе и о предоставлении независимости. В связи с этим деятельность таких орга­низаций, как «Восточный Туркестан», вызвало повышенную тревогу китай­ских властей.

Главной движущей силой, борющейся за независимость автономного района, являются уйгуры. Остальные населяющие его народы, хотя и поддер­живают последних в их борьбе против давления со стороны Пекина, но со­лидаризируются с ними только в вопросах улучшения благосостояния. Уй­гуров в Китае около 8,5 млн (всего в мире приблизительно 12 млн) и они со­ставляют немногим более 0,5 % от общего населения страны. Поэтому едва ли их борьба за независимость (притом что неизвестно, какая часть уйгур­ского общества эту идею в самом деле поддерживает) в недалеком будущем принесет ощутимые плоды. Обретение уйгурами независимости возможно лишь в случае, если Китай испытает катастрофу, подобную той, что привела к краху СССР. Однако оснований для предположений о таком направлении развития событий явно недостаточно.

Сегодня Синьцзян, наряду с другими районами Китая, находится в со­стоянии экономического подъема. По темпам экономических преобразова­ний столица автономного района Урумчи не уступает другим провинциаль­ным центрам. Объем иностранного капитала, привлекаемого в Синьцзян- Уйгурский автономный район, все более увеличивается. Тем не менее, эко­номический бум пока еще не столь положительно отразился на жизненном уровне рядового населения автономного района, особенно его коренных на­

родов, как в приморских провинциях «Поднебесной». Власть и предприни­мательство находятся в основном в руках этнических китайцев (ханьцев). Высокий уровень инфляции и приток переселенцев с востока, поощряемый на государственном уровне, задевает интересы местного населения. Послед­нее обстоятельство способствует активизации террористической деятельно­сти исламистских боевиков; причем не только в Урумчи, Кашгаре, Карамае или Турфане, но и в самой столице страны — Пекине (как, например, 7 марта 1997 г.).

Учитывая ослабление в Центральной Азии позиций России, а также эко­номическую, военную и политическую слабость новых независимых госу­дарств региона, в особенности Кыргызстана и Таджикистана, на фоне обшей трансазиатской интенсификации товарообмена и строительства скоростной железной дороги, стратегическое и транзитное значение Синьцзян-Уйгурии для Китая и мирового сообщества в целом будет все более возрастать.

Развитие региональной системы коллективной безопасности в Централь­ной Азии находится еще на начальной стадии. 9 октября 1992 г. в Бишкеке постсоветскими странами региона (за исключением Туркменистана) была принята Концепция военной безопасности, а 8 июля 1994 г. президентами Казахстана, Узбекистана и Кыргызстана было подписано соглашение о во­енно-техническом сотрудничестве. В рамках Экономического союза госу­дарств Центральной Азии создан Совет министров обороны, рассматриваю­щий конкретные предложения по военному сотрудничеству в регионе.

Перспективным в деле улаживания имеющихся и предотвращение но­вых конфликтов в регионе может стать уже упоминавшийся выше «Шанхай­ский форум». 26 апреля 1996 г. в Шанхае главы пяти государств — Казахста­на, Кыргызстана, Китая, России и Таджикистана — подписали соглашение об укреплении доверия в военной сфере в районе границ стран СНГ и Китая. Через год, в апреле 1997 г., в Москве руководителями указанных стран был подписан договор о взаимном сокращении вооруженных сил у их обших границ. Эти два соглашения впервые в Азии начертали новую систему мно­госторонних мероприятий, направленных на формирование системы коллек­тивной безопасности.

Необходимо отметить, что перспективы расширения участия КНР в де­лах новых государств Центральной Азии беспокоит Россию, тем более, что сегодня Китай с его огромным экономическим потенциалом и гибкой поли­тикой является наиболее удобным партнером для стран региона. Кроме то­го, привлечение Пекина к участию в региональных процессах обусловлено попыткой центральноазиатских стран уравновесить политическое влияние Москвы. Однако наличие проблем, представляющих взаимный интерес для стран региона и России, обуславливает то, что последняя и в дальнейшем будет иметь существенное влияние в Центральной Азии.

Заинтересованность своим участием в работе «шанхайской группы» проявляют также Индия, Пакистан и, по некоторым данным, Иран и Мон­голия. Поэтому можно допускать в перспективе создание довольно влиятель­ного политического объединения, способного воздействовать на ситуацию в макрорегионе.

Амбивалентность геополитической ситуации в центральноазиатском регио­не и его стыковая в цивилизационном отношении природа делают возмож­ным, с одной стороны, проникновение в него влиятельных государств, а с другой — выбор рассматриваемыми странами направления собственной активности. Если активность будет направляться в разные стороны, регион будет терять целостность и перспективу общего развития. Ситуация расхож­дения интересов может углубляться также вследствие межэтнической и меж­государственной конфронтации, которая, в худшем случае, приведет к фраг­ментации региона, кое-где до уровня отдельных областей. В таком случае следует ожидать возникновения более острых и масштабных, чем это было и имеет место теперь, конфликтов. Если же политика центральноазиатских государств будет согласованной, то не исключено преобразование региона во влиятельный геополитический фактор, с которым должны будут считать­ся на международной арене. Поэтому консолидация центральноазиатских государств окзывается одним из необходимых условий обеспечения безопас­ности и стабильности в регионе.

Проблема безопасности новых государств Центральной Азии в контексте геополитических отношений

Появившиеся в результате распада бывшего Советского Союза новые независимые государства Центральной Азии хотя бы внешне, юридически, но стали равноправными субъектами международных отношений. Их по­явление на мировой арене совпало по времени с качественно новой фазой развития человечества — с тотальной глобализацией всей системы товарно- денежных отношений и с возникновением единого информационно-комму­никационного пространства. Разумеется, что эти процессы не могли не по­влиять на характер интеграции этих стран в международную жизнь и опре­деления ими собственной внешней политики.

После того, как в 1991 г. распавшийся СССР вышел из большой геопо­литической игры и система межгосударственных отношений перестала но­сить биполярный характер, США остались единственной сверхдержавой. Они лидируют в области научно-технического прогресса и новых техно­логий, контролируют львиную долю мирового капитала, а также обладают самыми мощными вооруженными силами. Однако важное значение имеет и присутствие в этой системе других государств или межгосударственных объединений (ООН, Европейский Союз, группа государств Юго-Восточной Азии — АСЕАН), которые также могут сегодня считаться «центрами сило­вых полей», поскольку способны оказывать существенное влияние на эко­номическое и политическое развитие других стран. К группе «стран-абсор­бентов», которые выступают в качестве «центров силового притяжения», от­носятся, в частности, и такие страны, как Китай и Россия, а также Япония. Есть основание прогнозировать, что к странам-абсорбентам, в краткосроч­ной перспективе, присоединится и Индия. Существование таких центров дает основание говорить о формировании многополюсной конфигурации международных отношений.

В системе современных международных отношений сегодня действует множество активных субъектов, выросших из различных международных организаций, как правительственных, так и неправительственных. Разница между этими организациями состоит, прежде всего, в том, что правительст­венные действуют в легитимном политико-правовом пространстве и реали­зуют свои программные действия от имени своих государств. Их деятель­ность регулируется международными правовыми документами.

Что же касается неправительственных организаций, то они не представ­ляют непосредственного интереса того или иного государства или группы государств, а следовательно, ими, как правило, не финансируются. Они мо­гут действовать как легально, так и нелегально, дислоцируясь на территории не одной, а многих стран, причем как с согласия, так и без согласия прави­тельств стран их базирования. Эти организации реализуют программные це­ли и установки идеологических, политических, религиозных, финансовых и иных групп, а также отдельных лиц, выходя за пределы национально-госу­дарственных границ. Большая часть неправительственных организаций не­укоснительно соблюдает законы стран, на территории которых они действу­ют, а также нормы международного права. Но среди них имеются и такие, которые не считают для себя необходимым следовать ни международному законодательству, ни правовым нормам государств, на территории которых они осуществляют свою деятельность.

Действующие в новых независимых государствах Центральной Азии за­падные, преимущественно американские, фонды и институты финансирую­тся или из государственных источников, или крупнейшими корпорациями и финансовыми институтами, которые в силу их экономических ресурсов и влияния трудно отнести к частным. Свои программы реализуют и в значитель­ной мере контролируемые правительствами Запада влиятельнейшие между­народные организации — НАТО, ОБСЕ, Европейский Союз и др. В начале 1990-х гг. наибольшую активность в государствах постсоветской Централь­ной Азии проявляли западные центры, связанные с вопросами безопаснос­ти. Они ставили перед собой задачу выработать тактическую линию Запада (стратегия в общих чертах уже была ясна) в отношении новых независимых центральноазиатских государств с целью установления тесных контактов с лицами, от которых зависело принятие решений в сфере безопасности или которые в перспективе могли бы оказаться в этой области, осуществления различных PR-акций.

В эти годы в США при некоторых университетах начинают открываться различные центры, ориентированные на изучение Центральной Азии. Та­кой всплеск конъюнктурного интереса к новым независимым государствам региона был вызван усилившимся геостратегическим значением региона. Однако качественную аналитическую информацию о последнем могли по­ставлять лишь единичные центры, имевшие необходимый опыт и связи на местах. От США старались не отставать и их европейские союзники. Евро­союз финансировал это направление посредством различных программ, самая известная из которых — ТАСИС. Благодаря их деятельности правите­льства ведущих европейских государств, прежде всего Германии, смогли по­

лучить важную информацию о ситуации в центральноазиатских странах и перспективах их развития. Существует мнение, что обшая координация за­падной стратегией осуществляется такими крупными наднациональными аналитическими центрами Запада, как Римский клуб, Трехсторонняя комис­сия, Бергельдорфский клуб и др.

Полномасштабную деятельность в области изучения общего положения страны и его отдельных аспектов осуществляют и международные организа­ции, такие как: Всемирный банк, ПРООН, ЮНЕСКО и др. Общей тенден­цией при реализации различных исследовательских проектов международ­ными донорскими агентствами является их меньшая ангажированность, по сравнению с иностранными и частными структурами, но при этом сравни­тельно низкая эффективность, связанная с проблемой плохого менеджмен­та, характерного для всех международных организаций, работающих на постсоветском пространстве.

Со временем круг задач этих центров и фондов стал эволюционировать от аналитических в сторону расширения политического влияния, поскольку западные государства смогли осуществлять отслеживание и анализ ситуации на местах за счет собственных посольств и через спецслужбы. Перед фонда­ми ставилась более перспективная цель — содействие формированию в цен­тральноазиатских и шире — в постсоветских обществах новой элиты, тесно связанной с Западом, получившей западное образование и ориентирован­ной на западные ценности.

Таким образом, за последние десять—пятнадцать лет в западном науч­ном сообществе сформировалась широкая прослойка специалистов по цент­ральноазиатскому региону, или лиц, считающих себя таковыми. Однако серьезных полевых исследований в соответствующих государствах не прово­дилось. Поэтому на Западе утвердились шаблонные представления о центра­льноазиатских реалиях, связанные с убежденностью в необходимости меха­нического перенесения в страны региона собственного опыта. Однако меха­нистические рецепции не дают жизнеспособных ростков в среде с иными политико-административными традициями и социокультурным дискурсом. Очевидно, что успешная имплементация идей, концепций, подходов, техно­логий невозможна без опоры на «принцип дополнительности» (Н. Бор) — иначе говоря, без учета реалий местной жизни и существеннейшей коррек­ции избираемых моделей преобразований.

Еще более порочная методика сбора информации относится к организа­циям, которые ставят своей целью, по сути, насильственное свержение су­ществующего в той или иной стране государственного и общественного уст­ройства и построение в ней властных институтов, которые соответствовали бы их финансово-экономическим, идеологическим, религиозно-конфес­сиональным и иным целям и задачам. Методами этих организаций являю­тся прямой террор и дестабилизация социальной и экономической жизни. С этой целью они создают военизированные группы, предназначенные для террористической деятельности. В ряде случаев они получают негласную идеологическую и материальную поддержку (вооружение, укрытие и т. д.) со стороны государств, использующих их в качестве средства для решения сво­

их политических задач; гораздо чаще — от транснациональных финансово­промышленных групп, выступающих анонимными донорами, обеспечиваю­щими PR-информационное сопровождение в оплату за реализацию их крат­ко- и долгосрочных интересов.

Появление в системе международных отношений таких институализи­рованных и политизированных сил, действующих в автономном и латент­ном режиме, в значительной мере ущемляет монополию государств, основ­ных агентов, на мировой арене. Причем, даже в отношении таких сугубо государственных в недалеком прошлом функций, каковыми выступают ве­дение военных действий или объявление войн. Это обстоятельство сущест­венно ограничивает политическую роль государства, главного участника международных отношений. Однако, несмотря на явное ослабление геопо­литической и военно-экономической роли государств на авансцене совре­менного мира, они продолжают оставаться главными и единственно легитим­ными субъектами современных международных отношений.

Новые государства Центральной Азии вышли на мировую арену в пери­од коренной реконструкции всей многоуровневой архитектоники системы международных отношений. По причине своего крайне скромного эконо­мического, материально-технического и военного потенциала ни одно из них не может претендовать на сколько-нибудь значительную роль на «боль­шой шахматной доске» (3. Бжезинский) мировой политики. Напротив, под действием условий своего геополитического расположения, они, по опреде­лению, оказались в сфере притяжения внешних силовых центров, прежде всего России и Китая, а также США.

Однако это обстоятельство отнюдь не означает, что новым государствам Центральной Азии отведена исключительно пассивная роль в международ­ных отношениях. История знает многочисленные примеры того, как в силу противоречивого сочетания различных политических, географических, ре­лигиозных и иных факторов даже небольшие государства, не обладающие достаточным экономическим или военным потенциалом, в отдельные мо­менты своего исторического развития выдвигаются на передний план поли­тических событий. Поэтому, может статься, что в обозримом будущем стра­нам центральноазиатского региона суждено сыграть весьма важную роль.

Действительно, в силу сложившейся ситуации борьбы США и стран за­падного альянса с силами международного терроризма, многое сегодня зависит от той позиции, которую займут страны Центральной Азии. Если исходить из уже ставшей популярной концепции С. Хантингтона о противо­стоянии цивилизаций как главном противоречии XXI в., то надо признать, что на современном историческом этапе странам Центральной Азии угото­вана особая роль. Нынешний виток истории определил этот регион в качест­ве эпицентра мирового цивилизационного противостояния.

В самих странах Центральной Азии имеется достаточно много сторон­ников цивилизационного развития, основанного на западных либерально­демократических принципах. Есть, однако, и немало сторонников традици­онного развития, основанного на исламском фундаментализме. В ряде слу­чаев, как, например, в Казахстане, имеются и достаточно сильные и влиятель­ные группы, ориентированные на Россию. И от того, какое направление в

конечном счете одержит верх в странах региона, говоря иначе, какую пози­цию в глобальном цивилизационном конфликте займут страны Централь­ной Азии, во многом будет зависеть и общий вектор мирового развития¹.

Вступив на мировую арену в качестве независимых государств и само­стоятельных субъектов международных отношений, Казахстан и бывшие со­ветские республики Средней Азии столкнулись с серьезными проблемами выбора внешнеполитических ориентиров. С одной стороны, все они за деся­тилетия пребывания в составе СССР обросли столь тесными многосторон­ними связями с Россией и друг с другом, что это, казалось, должно было однозначно диктовать ориентацию этих стран на Москву в плане приорите­тного развития отношений со своим бывшим сувереном. Особенно в поли­тической, экономической и военно-стратегической сферах. При этом гео­графическая близость России, ее непосредственное физическое присутствие в лице русскоязычного населения в этих странах, а также ее огромный воен­но-промышленный потенциал и продолжающаяся экспансия на информа­ционно-коммуникационное пространство региона являлись серьезным ар­гументом в пользу неизбежности ориентации на прежнего гегемона.

Но центральноазиатские страны столкнулись с тем, что ельцинская Рос­сия, увлеченная западническими настроениями, поначалу не проявляла боль­шой заинтересованности в укреплении тесных и многосторонних связей с бывшими советскими республиками. Она, прежде всего, стремилась к уста­новлению более тесных отношений с Соединенными Штатами, а также с другими странами Запада. Причем доверие к России было подорвано уже в самом начале новой постсоветской эры, когда ее руководители вместе со своими коллегами из Украины и Беларуси приняли в Беловежской Пуше ре­шение о ликвидации СССР, предварительно даже не поставив в известность об этом руководителей Казахстана и республик Средней Азии.

Следует подчеркнуть, что уже в самые первые дни своего независимого существования руководители республик Центральной Азии проявили по­длинно государственную и стратегически верную позицию. Они продемонст­рировали не только глубокое понимание всей серьезности политического момента, но и большую ответственность за судьбы и безопасность народов своего региона. На специальном совещании в Ашхабаде (12—13 декабря 1991 г.) они приняли корпоративное решение обратиться к «славянскому союзу» с просьбой о вхождении в состав провозглашенного в Беловежской Пуще Содружества Независимых Государств. Тем самым народы бывшего СССР были спасены от опасности внутреннего раскола бывших советских республик по этноконфессиональному принципу, что было чревато опасно­стью возникновения серьезного противостояния между славянскими и мусульманскими республиками, а также фрагментированию по конфессиона­льному принципу самой России с непредсказуемыми для всех участников разворачивавшейся драмы последствиями.

Поскольку проблема реактуализании ислама, как части историко-культурного на­следия, становится для Центральной Азии сегодня одной из важнейших и заслуживающих более подробного анализа, мы рассмотрим ее в главе, посвященной Мусульман­ско-Афразийской цивилизации.

С первых же дней своего независимого существования государства региона должны были принять принципиальное решение относительно путей обеспе­чения внешней безопасности. Естественно, что в первый момент они искали решение этой проблемы в рамках только что созданного СНГ. Казахстан, на­пример, выступал за создание объединенных вооруженных сил СНГ Однако позиции других стран Содружества по вопросу коллективной безопасности, в том числе и позиция России, были иными. Так, 1 апреля 1992 г. Верховный Совет Российской Федерации объявил о том, что защита территориальной це­лостности и суверенитета — прежде всего «личное дело каждого государства». Такой шаг российского парламента недвусмысленно свидетельствовал о том, что Москва больше не намерена обременять себя защитой своих вчерашних «младших братьев». Отказ России выступать куратором коллективной системы безопасности сдетонировал развал единых вооруженных сил бывшего СССР и инициировал создание национальных армий во всех постсоветских республи­ках. В том числе и в обретших неожиданную независимость, а по существу, брошенных на ухабе истории государствах Центральной Азии.

Надо отметить, что в первые месяцы после распада СССР независимые республики региона подписали с Россией и другими странами СНГ ряд до­кументов, направленных на обеспечение своей безопасности. Наиболее важ­ные из них — это Договор о стратегических вооружениях, подписанный в Минске в конце декабря 1991 г., и Договор о коллективной безопасности, одобренный в Ташкенте 14 мая 1992 г. всеми новыми центральноазиатскими государствами, кроме Туркменистана. Подписавшие его страны обязались не вступать в военные союзы и группировки, направленные против других государств, а также не участвовать ни в каких действиях, направленных про­тив других стран — участниц договора. Статья четвертая договора предпола­гает взаимопомощь, включая военную, в случае агрессии против хотя бы од­ного из государств-подписантов.

Явный парадокс, однако, состоял в том, что два члена этого оборонитель­ного союза, Азербайджан и Армения, фактически находились в состоянии войны между собой. Вскоре среди участников договора наметились и другие разногласия. В апреле 1999 г., когда истек пятилетний срок договора, Узбе­кистан, Грузия и Азербайджан не подписали протокол о его пролонгации. Таким образом, на сегодняшний день только три из пяти стран региона — Казахстан, Кыргызстан и Таджикистан — остаются участниками Договора о коллективной безопасности.

21 апреля 2000 г. четыре страны региона — Казахстан, Узбекистан, Кыргы­зстан и Таджикистан — подписали в Ташкенте Договор о совместных действи­ях по борьбе с терроризмом, политическим и религиозным экстремизмом, транснациональной организованной преступностью и иными угрозами стаби­льности и национальной безопасности, который казахский президент Н. На­зарбаев назвал «оборонным союзом между государствами Центральной Азии».

После получения независимости новые центральноазиатские государст­ва должны были вписаться в уже существующую систему планетарной ядер- ной безопасности. У четырех из пяти новых государств региона (Узбекиста­на, Кыргызстана, Туркменистана и Таджикистана), не имевших в советское

время на своей территории ядерных вооружений, не было иной альтернати­вы, как присоединиться к Договору о нераспространении ядерного оружия в качестве неядерных стран. Однако Казахстан, как.Украина и Беларусь, стал самостоятельным субъектом международных отношений, имея на своей тер­ритории ядерное оружие. Таким образом, де-факто эти бывшие советские республики оказались независимыми ядерными государствами и имели фор­мальное право настаивать на получении ими статуса ядерных держав на том основании, что они оказались владельцами ядерного оружия, не нарушив ни одного из пунктов Договора о нераспространении ядерного оружия. Они его не производили, не покупали, не получили его в дар или на хранение от дру­гих стран, но просто имели. Под сильнейшим давлением со стороны миро­вого сообщества Казахстан, Украина и Беларусь отказались от статуса ядер­ных держав и передали соответствующее вооружение Российской Федера­ции, получив со стороны членов «ядерного клуба» гарантии безопасности и территориальной целостности.

В странах Центральной Азии осознают происшедшие в мире перемены. Здесь хорошо понимают, что хотя формально НАТО не обладает какими-то особыми правами в международных отношениях по сравнению с другими организациями, призванными осуществлять военно-политический порядок в мире и поддерживать международную безопасность, именно Североатлан­тический союз обладает реальными возможностями (военными, материаль­ными, финансовыми), чтобы добиваться реализации принятых блоком ре­шений, и не останавливается в достижении своих целей перед нарушением общепризнанных норм международного права. События последнего десяти­летия в Югославии, Афганистане и Ираке (где задействованы силы многих государств — членов НАТО во главе со США), являются блестящим тому подтверждением. Поэтому перед лицом угрозы со стороны радикального ис­лама государства Центральной Азии сотрудничают с НАТО в рамках програм­мы «Партнерство ради мира».

Страны региона осознают, сколь важными для обеспечения их безопас­ности, а также гарантии нерушимости их границ, являются их отношения с Китаем и Россией. В апреле 1996 г. руководители России, Казахстана, Кыр­гызстана и Таджикистана — стран, имеющих общую границу с Китаем, подпи­сали в Шанхае вместе с руководителями КНР «Соглашение об укреплении доверия в военной области». Так было положено начало сотрудничеству пяти стран в деле обеспечения безопасности в зоне их общей границы. В июле 2000 г., во время очередной встречи лидеров этих стран в Душанбе, в качестве наблюдателя принимал участие президент Узбекистана И. Каримов, что фак­тически означало присоединение его страны к сотрудничеству в рамках Шан­хайского соглашения. В подписанной в Душанбе декларации стороны выра­зили готовность «совместно бороться с международным терроризмом, рели­гиозным экстремизмом и национальным сепаратизмом», так как в этом они видят «главную угрозу региональной безопасности, стабильности и развитию»¹. ^[826]