Интеграционная политика новых независимых государств Центральноазиатского и Кавказского регионов и их участие в международных организациях

В условиях динамично развивающихся процессов глобализации миро­вой экономики особое значение для стран Центральноазиатского региона приобретает интеграционная политика. Сегодня совершенно ясно, что гло­бализация несет в себе серьезные негативные последствия для экономичес­ки слабо развитых государств.

Еще в 1994 г. президент Казахстана выдвинул идею создания на просто­рах СНГ Евразийского Союза (ЕАС), который бы базировался на тех же принципах, на которых функционирует и процветает Европейский Союз. Действительно, в то время существовали все необходимые предпосылки для создания такого союза постсоветских государств (в их числе — сохранивши­еся еще с советских времен такие позитивные факторы совместного пребы­вания в бывшем СССР, как экономическое разделение труда между респуб­ликами, единая транспортно-коммуникационная система, единая система статистической отчетности, единый язык общения (русский) и др.).

Проект Н. Назарбаева определял ЕАС как — «союз равноправных неза­висимых государств», направленный на реализацию национально-государ­ственных интересов каждой страны-участницы и имеющегося совокупного интеграционного потенциала. ЕАС является формой интеграции суверен­ных государств с целью укрепления стабильности и безопасности, социаль­но-экономической модернизации в постсоветском пространстве^[827][828]. Однако идея создания ЕАС не была поддержана в Москве, где оказавшаяся у власти новая политическая элита рассматривала бывшие советские республики в качестве балласта, который будет только мешать России двигаться вперед, «к светлому капиталистическому будущему».

Горячим сторонником идеи создания ЕАС в регионе был только тогдаш­ний президент Кыргызстана А. Акаев. Президенты Узбекистана и Туркме­нистана не нашли в этой идее для себя ничего позитивного. Как представля­ется, именно по этой причине перспективы для экономической интеграции постсоветского пространства на новой основе были упущены и, похоже, не­смотря на декларативное провозглашение в 2004 г. создания Единого эконо­мического пространства (ЕЭП), навсегда.

Практически параллельно с безрезультатными усилиями Н. Назарбаева интегрировать постсоветские республики в рамках единого Евразийского Союза была предпринята попытка создания и более скромного союза — в формате регионального объединения. 30 апреля 1994 г. Казахстан, Узбекис­

тан и Кыргызстан заключили между собой Договор о создании ЕЭП. 26 марта 1998 г. к договору присоединился и Таджикистан.

Таким образом, было создано Центральноазиатское экономическое со­общество («четверку», куда вошли все страны региона за исключением Турк­менистана). В рамках договора в июле 1994 г. были созданы наднациональные органы: Межгосударственный совет и его исполнительный комитет, а несколь­ко позже — Центральноазиатский банк развития и сотрудничества. Была разработана Программа экономической интеграции государств-участников на 1995—2000 гг.¹ Однако многие рабочие проекты сообщества выходят за рамки чисто экономического сотрудничества и охватывают самые различ­ные сферы, включая сферу национальной и региональной безопасности, а также политические, гуманитарные, информационные и другие проблемы.

20 января 1995 г. было подписано соглашение о Таможенном союзе меж­ду Российской Федерацией, Республикой Беларусь и Республикой Казахстан, которое фактически явилось расширением созданного за две недели до этого Таможенного союза России и Беларуси. Одновременно с подписанием согла­шения о Таможенном союзе трех стран между ними был подписан и Договор об углублении интеграции в экономической и гуманитарной областях. 26 февраля 1999 г.

В рамках СНГ функционирует еще одно экономическое объединение постсоветских республик, куда до недавнего времени входило одно централь­ноазиатское государство, а именно, Узбекистан. В апреле 1999 г. Узбекистан присоединился к уже существовавшему с октября 1997 г. экономическому альянсу бывших советских республик Грузии, Украины, Азербайджана и Молдовы (ГУАМ), после чего названная четверка государств была преобра­зована в «пятерку» (ГУУАМ). 24 апреля 1999 г. в Вашингтоне президенты пяти государств подписали первый официальный документ объединения — «Вашингтонскую декларацию», в которой в краткой форме были изложены основные цели создания объединения. Однако вскоре президент Узбекиста­на И. Каримов потерял интерес к этому объединению, перестал участвовать во встречах глав образовывающих его государств, а весной 2005 г. и вовсе объя­вил о выходе своей страны из этой организации, правратившейся опять в «четверку».

Сегодня ГУАМ представляет собой межгосударственный координаци­онный орган, который призван способствовать реализации, прежде всего, общих экономических интересов входящих в него государств^[829][830]. В рамках соз­данного альянса исследуются возможности создания и функционирования альтернативных маршрутов транспортировки каспийской нефти, создания Евроазиатского транспортного коридора, который связал бы Европу по­

средством Южного Кавказа со странами Центральной Азии и Азиатско-Ти­хоокеанского региона. В практическом плане речь, прежде всего, идет о пре­творении в жизнь проектов транспортировки азербайджанской, а в перспек­тиве и казахстанской нефти по маршруту Баку — Супса — Одесса — Бро­ды — Адамова Застава — Гданьск (Польша). Альянс исследует также возмож­ности углубления многостороннего сотрудничества своих стран в рамках ра­зличных международных организаций.

Со сменой власти в Грузии и Украине в течение 2004 г., при заметном охлаждении отношений между Азербайджаном, Грузией, Молдовой и Укра­иной, с одной стороны, и Россией, с другой, контакты по линии ГУАМ в по­следнее время заметно активизировались. Их укреплению способствуют как прозападные внешнеполитические устремления, так и заинтересованность в транспортировке каспийских, а в перспективе, возможно, и центральноази­атских энергоносителей в страны Европейского Союза по Южному Кавказу, Черному морю и Украине, которая в очередной раз пострадала от своей од­носторонней зависимости от поставок российских энергоносителей в связи с охватившими ее в 2004—2005 гг. бензиновыми кризисами. Однако к дан­ному проекту страны ЕС пока не проявляют достаточного инвестиционного интереса.

Таким образом можно отметить, что после создания СНГ произошла ре­гионализация его экономического пространства, на котором появилось че­тыре региональных объединения государств (кроме названных, двусторон­ний союз Россия—Беларусь). Страны Центральной Азии, за исключением Туркменистана и Узбекистана, входят в три из них. Туркменистан не явля­ется участником ни одного из региональных межгосударственных союзов в рамках СНГ, а Узбекистан, не имея отношения к российско-белорусскому альянсу, отказался, как было сказано, еще и от своего номинального членст­ва в ГУАМ.

Объединения постсоветских государств развиваются различными тем­пами, что свидетельствует об ослаблении целостности общего экономичес­кого пространства СНГ. В то же время заметно возросла экономическая вза­имозависимость большинства государств Центральной Азии и Южного Кав­каза, притом что значительно ослабли их связи с Россией.

Интеграционное воздействие региональных объединений в рамках СНГ, в которых активно участвуют новые независимые государства Центра­льной Азии, пусть слабо, но все же противостоит общим дезинтеграцион­ным тенденциям, причины которых проистекают из самого характера совре­менного мирового рынка. Это позволяет ослабить деформацию воспроиз­водственного процесса в странах региона и смягчить для них негативные экономические и социальные последствия такой деформации¹.

Уже с первых месяцев своего независимого существования страны Центральной Азии начали проводить политику экономической интеграции и за пределами пространства СНГ. В 1992 г. Казахстан, Узбекистан, Кыргыз­стан и Туркменистан стали участниками форума тюркоязычных стран. ^[831]

Инициатором его проведения была Турция, которая стремилась занять мес­то России в регионе. Бывший в то время премьер-министром Турции С. Димирель во время своего визита в страны региона заявил: «Советская империя развалилась, оставив независимые республики под властью рубля. Мы попытаемся создать новый мир для этих людей»¹. Помимо четырех на­званных постсоветских государств в новую организацию вошли сама Турция и Азербайджан.

С начала 1990-х гг. Анкара, по-видимому, намеревалась превратить ор­ганизацию тюркоязычных государств в удобный инструмент для усиления своего политического влияния в Каспийско-Центральноазиатском регионе, который всегда представлял для нее особый интерес, а также для глубокого экономического проникновения в расположенные здесь богатые природны­ми ресурсами страны. Поначалу казалось, что Турции представилась уникаль­ная возможность реализовать в сложившейся ситуации давнюю свою идею пантюркизма, сплотить вокруг себя группу государств на основе языковой, этнической и, в некоторой степени, культурно-религиозной общности, в которой Турция, бесспорно, играла бы лидирующую роль в политическом, экономическом и военном отношениях.

Страны региона, в свою очередь, видели в турецкой модели развития об­разец для подражания. Несомненные успехи Турции в области экономики в 80-е гг. сделали для них эту модель весьма привлекательной. Помимо всего прочего, они также надеялись и на финансовую помощь «братской Турции». Азербайджан, Узбекистан и Туркменистан приняли решение о восстановле­нии письменности на основе латинского алфавита, что должно было еще боль­ше сблизить их с Турцией.

Однако очень скоро увлечение турецкой моделью прошло. Оказалось, что постсоветские республики Центральной Азии весьма существенно отли­чаются от дореформенной Турции, которая никогда не знала характерной для бывшего СССР высочайшей степени централизации управления эконо­микой.

Тем не менее, краткосрочный альянс Турции со странами Центральной Азии нельзя назвать абсолютно бесплодным. Турецкие фирмы развернули здесь свою активность посредством создания множества совместных пред­приятий. По сообщениям узбекской прессы, к началу 1997 г. Турция инвес­тировала в экономику Узбекистана около 1 млрд долл. К тому времени око­ло 10 % всех предприятий этой страны, в которых в той или иной форме был ^[832]

задействован иностранный капитал, были основаны или функционировали при содействии Турции¹.

В ноябре 1992 г. страны Центральной Азии присоединились к Организа­ции экономического сотрудничества (англ, аббревиатура ЭКО), которая была основана Турцией, Ираном и Пакистаном (Тегеран, ноябрь 1992 г.). После присоединения к этой организации пяти центральноазиатских госу­дарств, а также Азербайджана и Афганистана, все десять ее участников подпи­сали 14 сентября 1996 г. в Измире обновленный Измирский договор. Тогда же был принят план реорганизации и обновления ЭКО. Страны Централь­ноазиатского региона стали активными участниками ЭКО. Достаточно вспомнить, что ежегодные совещания высших руководителей участников ЭКО уже несколько раз проводились в их столицах (в 1996 и 1997 гг. — в Ашхабаде, в 1998 г. — в Алматы)^[833][834].

Основная цель деятельности ЭКО как межправительственной региональ­ной организации заключается в выявлении общих интересов стран-членов в различных областях экономического сотрудничества, их всестороннем сог­ласовании, принятии решений и доведении их до исполнения.

Страны — учредительницы ЭКО, были весьма заинтересованы в допол­нительных рынках сбыта своих товаров, и с этой точки зрения сотрудниче­ство с постсоветскими республиками представлялось им перспективным. Кроме того, Турция и Пакистан нуждаются в решении своих энергетических проблем, и поэтому сотрудничество с центральноазиатскими государствами и Азербайджаном также представляет для них немалый интерес. Приоритет­ными в ЭКО являются такие сферы сотрудничества, как транспорт и комму­никации, торговля и энергетика.

Необходимо отметить, что не все страны Центральной Азии демонстри­руют одинаковую заинтересованность в работе ЭКО. Казахстан и Туркмени­стан проявляют большую активность, поскольку ориентируются на разработ­ку и реализацию совместных проектов по энергетике и транспорту. После ослабления внутриполитической напряженности в Азербайджане и Таджи­кистане деятельность этих стран в ЭКО также стала более заметной, в то время как Узбекистан и Кыргызстан не проявляют большой активности в работе организации^[835].

В 1992 г. новые независимые государства Южного Кавказа и Централь­ноазиатского региона вступили в Организацию Объединенных Наций и ста­ли ее равноправными членами. Сам факт вступления в ООН имел для них важное политическое значение, поскольку являлся юридически легитим­ным признанием их независимости не только со стороны отдельных госу­дарств, но и мирового сообщества в целом. Иными словами, эти страны по­лучили полную международную легитимизацию своего политического суве­ренитета.

Формально членство в ООН, с одной стороны, давало возможность бо­лее активно влиять на мировую политику, главным образом посредством го­лосования в этой организации по различным вопросам. С другой стороны, они могут рассчитывать на помощь ООН при решении тех проблем, в кото­рых они заинтересованы и, прежде всего, при обеспечении их внешней без­опасности. Через специализированные профильные структуры ООН госу­дарства региона получили доступ к помощи в таких областях, как связь и информация, здравоохранение и образование, защита материнства и детст­ва, экология и т. д. Однако следует отметить, что вступление новых незави­симых государств Южного Кавказа и Центральной Азии в ООН пришлось на тот период существования этой организации, когда ее авторитет и влия­ние в мире стали значительно снижаться.

В постсоветское время США и их западные союзники стали принимать важные решения по международным проблемам глобального характера, в том числе и в отношении применения вооруженных сил, в обход ООН. Го­раздо больше внимания они уделяют в этом плане НАТО, что, в частности, ущемляет права других стран, в том числе и России, в принятии ответствен­ных решений. Примером тому могут служить действия НАТО или группы его ведущих членов (США, Великобритания) в Югославии, Афганистане и Ираке, как и создание после трагических событий в Нью-Йорке и Вашинг­тоне 11 сентября 2001 г. широкой международной «антитеррористической коалиции», дейстующей вне рамок ООН.

Вступив в ООН, страны Южного Кавказа и Центральной Азии стремят­ся не занимать позиций пассивного наблюдателя. Они уже выступили с ря­дом интересных инициатив. Так, Казахстан предложил созвать Совещание по безопасности и сотрудничеству в Азии, аналогичное тому, которое было созвано в Хельсинки еще летом 1975 г., после которого была создана орга­низация — ОБСЕ, функционирующая на постоянной основе вот уже около трех десятков лет. Эта инициатива нашла поддержку многих государств кон­тинента, включая Израиль. В целях ее реализации уже было проведено не­сколько рабочих встреч представителей заинтересованных стран. В свою очередь, Узбекистан предложил создать в регионе безъядерную зону. Турк­менистан не только объявил о своем полном нейтралитете, но и добился признания со стороны ООН своего особого нейтрального статуса. К слову, ни одна другая страна в ООН такого статуса не имеет.

Однако все эти инициативы имеют весьма ограниченную практичес­кую ценность. И главная причина этого состоит в следующем. Реальность современного мира такова, что США, страны Западной Европы, Япония и Канада, на долю которых приходится сегодня 75,5 % всей мировой торгов­ли, 77 % производства мирового ВНП и 96 % прямых инвестиций в миро­вую экономику, предпочитают принимать согласованные решения по важ­нейшим вопросам мирового развития вне рамок ООН¹. Особо важную роль приобрели в последние десятилетия совещания семи ведущих держав мира, то есть, «большой семерки», на которых обсуждаются важнейшие междуна- ^[836]

родные экономические и политические проблемы. С недавних пор, после включения в нее и России, «большая семерка» превратилась в «восьмерку».

В связи с этим можно обратить внимание на сам факт обсуждения важ­нейших мировых проблем на совещании «восьмерки», где мнения осталь­ных членов международного сообщества не озвучены, что является свиде­тельством отхода мирового сообщества от важнейших принципов ООН и дополнительным доказательством неравноправия государств в системе сов­ременных международных отношений. Вполне очевидно, что поскольку но­вые страны Южного Кавказа и региона Центральной Азии не имеют ника­ких шансов в ближайшие годы пополнить группу высокоразвитых стран, постольку они в реальной практике имеют весьма ограниченные возможно­сти влиять на принятие решений на глобальном уровне. Однако это не озна­чает, что они не могут активно участвовать в решении проблем в их собст­венном регионе и в прилегающей зоне даже тогда, когда эти решения при­нимаются вне рамок ООН. Этот факт наглядно демонстрируют недавние со­бытия, связанные с борьбой с международным терроризмом и событиями вокруг Афганистана.

Страны Центральной Азии и Азербайджан вступили в Организацию ис­ламской конференции (ОИК) уже в первые годы своей государственной не­зависимости. Участие в ОИК для них означает не только солидарность с ис­ламским миром, от которого они были фактически оторваны на протяжении многих десятилетий, но и возможность получения финансовой помощи от Исламского банка развития, а также выгодных инвестиций от богатых неф­тедобывающих стран Арабского Востока.

После обретения независимости государства Южного Кавказа и Центральной Азии стали членами Организации по безопасности и сотрудни­честву в Европе (ОБСЕ). Расположенные вне пределов Европы, они видели в самом факте своего членства в этой организации дополнительные свидетель­ства международного признания их суверенитета. Кроме того, вступление в эту организацию открывало для них перспективу установления и разви­тия многосторонних отношений с развитыми странами Западной Европы, что явно соответствовало политическим планам новых независимых госу­дарств. Правда, своеобразной платой за такое вступление являлось призна­ние новыми странами Центральной Азии и Южного Кавказа европейских стандартов в области гуманитарных проблем и, в частности, в области прав человека.

Надо сказать, что, вступая в ОБСЕ, политическое руководство стран Центральной Азии и Южного Кавказа, воспитанное на советских стандартах «прав человека», не придавало серьезного значения многочисленным доку­ментам ОБСЕ по гуманитарным проблемам. Оно считало их декоративными приложениями к «более серьезным» политическим документам и не было настроено строго следовать «духу и букве» документов хельсинкской гума­нитарной корзины. В свою очередь, европейские страны, соглашаясь на прием в ОБСЕ постсоветских стран, рассчитывали на то, что это, во-первых, будет способствовать расширению влияния высокоразвитых стран Европы в южной зоне постсоветского пространства, а во-вторых, будет стимулировать

развитие процессов либерализации и демократизации в этих странах с их постепенным перемещением в «западном направлении».

Следует отметить, что западные страны не учитывают политических ре­алий и традиций региона и подходят к странам Центральной Азии с евро­пейскими мерками демократии. В частности, они требуют форсированного введения в государствах региона международных электоральных стандартов, что в настоящее время, по причине эмбриональной стадии развития граждан­ского общества в этих странах, нереально. Даже на Западе многие исследо­ватели региона весьма скептически расценивают попытку «клонировать» американскую модель демократии в Центральной Азии.

Несмотря на то, что ОБСЕ постоянно предъявляет претензии к стра­нам региона из-за того, что последние не выполняют принятых на себя обязательств в отношении процесса демократизации, несмотря на специаль­ную «Центральноазиатскую» резолюцию Конгресса США (за № 397 от 02.11. 2000 г.), осуждающую недемократические режимы Центральной Азии, надо признать, что участие этих стран в ОБСЕ позитивно влияет на развитие в них демократических тенденций¹.

Если в современном мире роль многих международно-политических ор­ганизаций, в том числе, важнейшей из них — ООН — ослабевает, то роль крупнейших международных и торговых организаций — МВФ, Мирового банка, ОЭСР, ВТО — существенно возрастает. Это является следствием про­исходящего интенсивного процесса экономизации международных отноше­ний, в которых на передний план выдвигается экономический компонент, притом что с прекращением военно-политического противостояния двух систем и созданием в отдельных регионах планеты систем коллективной бе­зопасности, в мире уменьшилась угроза территориальных захватов и нару­шения территориальной целостности государств.

Сегодня границы экономических интересов государств очень часто не сов­падают с их территориальными границами. По этой причине территориаль­ные захваты утратили свой прежний смысл. В современном мире новые рын­ки завоевываются уже не силой оружия, а медиальными и торгово-экономи­ческими средствами, о чем наглядно свидетельствуют примеры развитых стран. Поэтому государства сегодня в равной степени озабочены проблемами обеспечения своей военной безопасности и защитой своего «экономического пространства». То есть, защитой своих экономических интересов.

В настоящее время на мировой арене идет процесс перераспределения властных полномочий в пользу международных экономических организа­ций, и это явление имеет очевидно негативные последствия для развиваю­щихся стран. То неравноправие между высокоразвитыми и развивающими­ся странами, которое, хотя и в завуалированной форме, проявляется даже в ООН, в международных финансовых организациях выступает вполне открыто и откровенно.

В финансовом мире принцип «одна страна — один голос» уступает мес­то принципу «один доллар — один голос», что в недалеком будущем закре- ^[837]

пит зависимое положение бедных стран от небольшой группы высокоразви­тых государств. Фактически речь идет о новой форме господства богатых стран над бедными, где орудием такого господства выступают финансовые ресурсы. При этом посредником между богатыми и бедными странами являются международные, а фактически обслуживающие интересы наибо­лее богатых держав мир-системного ядра финансовые организации — МВФ, Всемирный банк, ВТО и др.

После получения независимости все страны Южного Кавказа и Центральной Азии стали членами МВФ и Всемирного банка, рассчитывая на финансовую и экономическую помощь этих организаций, на их займы и кредиты, на значительные финансовые инвестиции и преференции. Одна­ко получаемая финансовая помощь от этих организаций обуславливается такими требованиями, как либерализация экспорта и импорта, девальва­ция местной валюты, сбалансированный государственный бюджет, что на практике, чаще всего, означает существенное сокращение социальных рас­ходов, и т. д. В отношении стран — получателей финансовой помощи фак­тически проводится политика жесткого экономического диктата. Требова­ния к бедным странам со стороны международных финансовых организа­ций носят, как правило, универсальный характер и не учитывают сущест­вующей специфики отдельных стран, что нередко наносит этим странам серьезный ущерб.

Бывший премьер-министр Индии И. К. Гуджрал отмечал: «обратите внимание на три инструмента процесса в мировой экономике, называемого глобализацией, — МВФ, Всемирный банк, Всемирная торговая организа­ция... Мы видим, как с их помощью можно манипулировать ситуацией в лю­бой стране третьего мира»¹. И не следует забывать, что требования междуна­родных экономических организаций имеют своей целью, прежде всего, обе­спечение возврата займов и кредитов, которые они предоставляют бедным странам, а также облегчение работы последних в ТНК..

В 1998 г. Кыргызстан первым из постсоветских государств вступил во Всемирную торговую организацию. Столь высокий аванс со стороны Запа­да был выдан ему по политическому, а отнюдь не экономическому крите­рию. На тот момент, со времени получения независимости, эта республи­ка, если и не реально, то, по крайней мере, на уровне деклараций, придер­живалась неолиберальных принципов, что предопределило принятие ее в ВТО в предельно короткие сроки. Для того чтобы вступить в эту организа­цию, Бишкеку пришлось пойти на серьезные уступки. В частности, в 1992—1998 гг. он принял или оптимизировал около 150 законов, указов президента и постановлений правительства, относящихся к сфере внешне­торгового урегулирования. За два месяца до рассмотрения вопроса о членс­тве республики в ВТО предстояло в срочном порядке подготовить послед­ние 15 недостающих законов, в разработке которых принимали участие 15 американских юристов^[838][839]. Однако представляется более чем сомнитель­

ным, что в таких условиях подготовки к вступлению республики в ВТО ее собственные интересы были учтены должным образом.

В итоге Кыргызстан не получил даже тех льгот, которые полагаются раз­вивающимся странам и фактически присоединился к ВТО на условиях раз­витой страны, что, безусловно, не соответствовало уровню его развития и нанесло ему серьезный ущерб. Более того, на Кыргызстан был наложен ряд таких обязательств, от которых было освобождено подавляющее большинст­во стран — участниц ВТО. Например, Кыргызстан обязался не вводить экс­портные субсидии в сельское хозяйство, установить нулевую ставку ввозных пошлин на фармацевтическую продукцию, строительное и медицинское оборудование, сталь, пиво, мебель и некоторые другие товары¹.

Разумеется, в игнорировании интересов страны нельзя во всем винить одних только штабистов ВТО. Во многом были виноваты и сами киргизские эксперты и чиновники, которые недостаточно профессионально вели пере­говоры с ВТО и готовили необходимые документы. Из-за отсутствия опыта и в спешке они не проявили намерения «торговаться» относительно условий присоединения к ВТО даже в тех случаях, когда такой торг был более чем уместен. Между тем, имеется еще одно важное обстоятельство негативного свойства. Дело в том, что вступление Кыргызстана в ВТО чревато серьезным ущербом для других членов Таможенного союза, поскольку он открыл свои рынки другим участникам ВТО, предоставив им более льготные условия экс­порта в свою страну, нежели участникам названного союза.

Тем не менее, необходимо подчеркнуть, что присоединение Кыргызста­на к ВТО дает стране и значительные преимущества. В частности, отпала не­обходимость вести переговоры о режиме наибольшего благоприятствования с каждой отдельной страной. Свободный доступ к рынкам стран-участниц практически обеспечен, за исключением, пожалуй, США (поскольку даже после вступления в ВТО на Кыргызстан, как и на другие постсоветские госу­дарства, распространяется пресловутая поправка Джексона-Вэнника). Бла­годаря членству в ВТО, республике теперь обеспечена возможность пользо­ваться недискриминационными транзитными тарифами, что для нее очень важно, так как страна не имеет выхода к морю. Кыргызстан также получил доступ к существующему в ВТО механизму разрешения споров и поэтому будет свободен от угрозы дискриминации, которая, как правило, проводится развитыми странами в отношении стран с переходной экономикой.

Суммируя позитивные и негативные моменты сотрудничества Кыргыз­стана с международными финансовыми и торговыми организациями, академик Национальной академии наук Кыргызстана Т. Койчуев отмеча­ет: «Кыргызстан попал в сильную зависимость от экономики Запада. По­лучая поддержку на проведение реформы от Международного валютного фонда, от Всемирного банка, от США, Германии, Англии, Японии, Кыр­гызстан вынужден делать любой шаг вперед с оглядкой на их требования. В сложившейся ситуации бывает трудно учитывать реальное положение дел в стране, менталитет народа, искать собственную экономическую модель», ^[840]

И тем не менее, по мнению киргизского ученого, «глобализация прино­сит Кыргызстану определенную пользу. Это связано с вовлечением Кыргыз­стана в международное разделение труда, получением новой технологии, знаний, кредитов, образованием населения. Идет обмен культурными цен­ностями и обогащение ими. Само вовлечение страны в процессы глобализа­ции «подтягивает» страну, побуждает ее энергичнее действовать, искать свое достойное место в мировой экономике, прилагать больше усилий в интере­сах собственного развития»¹.

Однако совершенно ясно, что вступление в ВТО не способствовало рос­ту благосостояния рядовых граждан Кыргызстана. В обстановке снижения жизненного уровня населения и клановой борьбы в результате массовых вы­ступлений усиливающийся год от года авторитарный режим А. Акаева в ап­реле 2005 г. пал, а сам он вынужден был бежать в Россию.

Мировой опыт, как и опыт постсоветских государств, показывает, что выполнение требований международных финансовых и торговых организа­ций, контролируемых ведущими западными державами и ТНК, ведет к то­му, что богатые страны получают возможность свободно, без ограничений и без конкуренции со стороны местных производителей, сбывать свою продук­цию в бедных странах. Чтобы покрывать импорт, состоящий в основном из готовой продукции и устаревших технологий, а также выплачивать долги и проценты по ним, развивающиеся страны вынуждены увеличивать вывоз своих сырьевых ресурсов. Это влечет за собой сокращение номенклатуры собственного производства, увеличение безработицы, сокращение социаль­ных выплат и уменьшение денежных доходов населения. В итоге — резкое падение жизненного уровня населения. Сегодня для большинства постсовет­ских государств это такая же реальность, как и для стран почти всей Транс­сахарской Африки и многих государств Латинской Америки.

Стратегия регионального развития как «воспоминание о будущем»

20 декабря 1991 г. по приглашению Президента Казахстана Н. Назар­баева в столице Казахстана Алматы собрались лидеры одиннадцати суверен­ных государств, которые подписали окончательный, де-юре, приговор уже фактически распавшемуся СССР. Родившийся на его месте конгломерат го­сударств, провозгласивших свою независимость (как подтвердил в дальней­шем противоречивый характер их взаимодействий и крайне низкая эффек­тивность многочисленных соглашений и документов), явился неким вре­менным, переходным заменителем исчезнувшего СССР с «прозрачными», по выражению Б. Ельцина, границами. В отличие от Маастрихта, где речь шла о браке, пусть по расчету, но все же и по любви, в Алматы стороны ого­варивали условия, так сказать, цивилизованного и как можно менее болез­ненного для всех, но все же развода. ^[841]

В этот же период состоялась еще одна знаменательная встреча. На прои­сшедшей в Дакаре Исламской конференции в число ее постоянных членов вошел Азербайджан, первым из республик бывшего СССР самостоятельно вступивший в международную организацию, не связанную с «социалистиче­ским интернационалом» какого-либо призыва. Дакарская конференция не­двусмысленно намекнула остальным мусульманским республикам Централь­ной Азии, что «будет приветствовать и всячески поощрять их желание всту­пить в ОИК». Тогдашнее руководство Пакистана обратилось к новообразо­ванным центральноазиатским государствам с предложением о создании сво­ей, независимой ни от кого, «системе коллективной безопасности», которая может в ближайшей перспективе перерасти в военно-оборонительный блок...

Все эти события стали концом одной и началом другой исторической эпохи, радикально изменившей геополитические контуры Евразийского субконтинента, внутри которого (правда, пока еще не столь отчетливо, од­нако все же довольно ощутимо) стали проступать очертания нового межго­сударственного образования — Туркестана. Попытки создания Туркестан­ской Федерации, предпринимавшиеся в 1920-е гг., были жестоко подавлены на корню большевистским руководством Кремля. Однако идея внутрирегио­нального содружества никогда не умирала окончательно. Она, что называет­ся, «витала в воздухе», питая романтические грезы национальной, по пре­имуществу гуманитарной интеллигенции тюркоязычных народов.

Сегодня идея о создании Туркестанской Федерации (при всей своей внешней привлекательности) представляется мало осуществимой. В совет­ское время в центральноазиатских республиках сформировались достаточно влиятельные политические структуры и правящие группы, существенно по­влиявшие на формировавшиеся автономно от соседей поведенческие сте­реотипы своих народов и их национальную самоидентификацию, в прош­лом не столь дифференциированную. Нельзя не учитывать и личных амби­ций лидеров возникших государств, которые, ощутив вкус единоличной власти, не хотят ею делиться ни с кем. Если, к тому же, принять в расчет раз­носкоростные для каждой из стран региона характер и динамику демогра­фического воспроизводства населения, а также относительную условность и небесспорность межгосударственных границ, очерченных в советские вре­мена без учета реального соотношения этнических групп, то можно предпо­лагать здесь усиление межгосударственной напряженности, подогреваемой извне.

И все же нельзя забывать, что некоторые усилия в направлении внутри­региональной интеграции были в те годы осуществлены. Первые обнадежи­вающие шаги в этом направлении были предприняты Н. Назарбаевым в 1990 г., когда в Алматы собрались лидеры пяти республик Средней Азии и Казахстана. Кстати, буквально в эти же дни в казахской столице состоялась трехсторонняя встреча руководителей народных движений Казахстана, Уз­бекистана и Кыргызстана, на которой велись поиски путей примирения меж­ду киргизами и узбеками в связи с «ошским конфликтом» (июнь 1990 г.). На

второй встрече глав центральноазиатского региона в Ташкенте летом 1991 г. в качестве наблюдателя присутствовал и представитель Азербайджана.

На обеих этих встречах идея создания Туркестанской Федерации (либо конфедерации) не затрагивалась. Стороны ограничились лишь подписанием ряда важных межгосударственных соглашений экономического и культур­ного характера. Однако остается фактом и то, что тезис о создании межгосу­дарственного объединения тюркоязычных народов Центральной Азии, про­звучавший в призыве Ассоциации тюркских народов, которая провела в Ал­маты (декабрь 1991 г.) свою конференцию, встретил в кругах национальных интеллигенций региона горячую поддержку.

Но сложившаяся в те годы реальность не способствовала актуализации такого рода устремлений. Во-первых, вследствие уже упомянутого выше «субъективного фактора» — набиравшего ускорение расхождения интересов у правящих в центральноазиатских странах политических группировок. Во- вторых, наличием «объективных обстоятельств», состоявших в том, что за событиями в регионе пристально следили достаточно могущественные сосе­ди: с севера — Россия, с востока — Китай, с юга — исламский мир. Они бы­ли преисполнены решимости всячески противоборствовать возможным тен­денциям в направлении внутрирегиональной интеграции (Россия и Китай), или принять участие в этом процессе, навязывая при этом новообразован­ным государствам свои ценности и интересы (исламский мир, ведущие госу­дарства которого жестко конкурируют между собой за лидерство в нем).

Подтверждением сказанному может служить то, что три ближайших южных соседа — Турция, Иран и Пакистан — начали активное проникно­вение на чрезвычайно перспективные и емкие, хотя и не сложившиеся в стройную систему, рынки центральноазиатского региона. Каждая из этих стран понимала, что, предложив свою помощь «собратьям, вышедшим на свободу из советского плена», они смогут уже в самое ближайшее время рас­считывать на приоритетные позиции при разработке и последующем сов­местном владении значительными сырьевыми ресурсами, содержащимися в недрах региона, войти в качестве «законодателей мод» в перспективные рынки товаров и услуг, лоббируя при этом свои интересы на всех уровнях руководства новообразованных стран. Именно по этим причинам они при­няли самое активное участие в реализации предложенного Н. Назарбаевым масштабного проекта о создании скоростной Трансазиатской железной до­роги и автомагистралей, повторяющих древние трассы Великого шелково­го пути.

«Если бы нам удалось объединить наши капиталы и технологии с ва­шими ресурсами, то к чему тогда нам Европа» — высказывались многие предприниматели из соседних региону динамично развивающихся южных стран. Но под первой частью этого утверждения охотно подписались бы не только ближайшие соседи, но также и представители деловых кругов из го­раздо более состоятельных стран вне пределов региона, положивших глаз на «невест, хотя и с сомнительным прошлым, однако и с богатым придан­ным», каковыми предстали перед всем миром молодые центральноазиат­ские государства.

Не потому ли, спустя короткое время, регион посетили с официальны­ми и просто дружескими визитами М. Тетчер, Дж. Бейкер, Т. Озал, Али Ак­бар Вилаети, а за ними и другие лидеры международного сообщества. Замет­но активизировался и Китай. С одной стороны, он, и небезосновательно, опасался «дурного влияния» нового региона на тюркоязычное население Восточного Туркестана, с другой — остаться «в хвосте очереди» накануне рас­пределения пакета выгодных экономических соглашений со странами «цент­ральноазиатского кландайка», сулящих, к тому же, немалые политические дивиденды.

На всей этой «ярмарке спроса и предложений» нельзя было не заметить и все еще не утратившей былой внушительности фигуры России, которая, осознавая малую перспективность «славянского союза» и очевидную несос­тоятельность своих устремлений в Европу, не хотела терять контроль над своими бывшими колониями — могущими стать для нее к тому же и транзит­ной территорией в «хождении за три моря», или, в соответствии с гораздо более вульгарным, хотя и вполне соответствующим действительным интере­сам России, выражением «российского ястреба» В. Жириновского, «брос­ком на Юг». Тем более, что в этом регионе она сохранила значительную до­лю своих людских ресурсов и развитую экономическую и коммуникацион­но-информационную инфраструктуру.

Для стран центральноазиатского региона фактор присутствия России может выступить противовесом потенциальной опасности экспансии как со стороны Китая, так и со стороны братьев-мусульман. Внутри же региона в союзе с Россией заинтересован, прежде всего, Таджикистан, не без основа­ния опасающийся территориальных притязаний со стороны становящегося все более перенаселенным Узбекистана. Что же касается Казахстана, этни­ческий состав которого почти наполовину состоит из русскоязычного насе­ления, то он просто обязан строить с Россией компромисно-комплиментар- ную политику.

Словом, учитывая стяжение разнонаправленных политических и эконо­мических сил и интересов самых разных участников «центральноазиатской интриги», можно утверждать то, что существующее на сегодня хрупкое ди­намическое равновесие почти наверняка нарушится и что версия 36. Бжезин­ского, назвавшего регион «центральноазиатскими Балканами», может стать трагической реальностью уже в самое ближайшее время.

Однако, вопреки прогнозу 36. Бжезинского, представляется все же, что события в регионе будут развиваться по другим сценариям. Либо регион войдет в пространство новых глобальных рынков с последующей реструкту­ризацией младогосударственных социально-экономических систем и с пе­редачей не умеющими за себя постоять государствами реальной политиче­ской власти в руки крупных транснациональных финансово-промышлен­ных групп, либо пойдет по пути изыскания собственных социально-полити­ческих ресурсов с целью создания (реконструкции) устойчивой геостратеги­ческой транснациональной целостности.

Первый сценарий даст населению региона реальное (хотя и не столь сильное, как бы ему хотелось) ощущение благосостояния и социальную

стабильность, хотя при этом оно превратится в достаточно пассивный объект, испытывающий на себе политическое и экономическое давление (а еще точнее — диктат), связанное с интересами крупных финансово­промышленных групп. К этому надо добавить, что при подобном разви­тии событий со стремлениями к возрождению национальных языков и культурного наследия в качестве неотъемлемых составляющих национальной самоидентификации этих народов необходимо будет расстаться. Конъюнк­тура глобального рынка, по определению, предполагает культурную и языковую унификацию как единственную форму коммуникационных связей и информационно-конвенционального взаимообеспечения его субъектов. Это же правило распространяется и на корпус рабочих, ИТР и иных производственных структур, обслуживающих производство и реали­зацию товарных потоков и услуг.

Таким образом, по мере вхождения стран центральноазиатского региона в глобальные рынки на условиях сырьевых и потребительско-обслуживаю­щих зон, они будут попросту утрачивать перспективу собственного истори­ческого и национально-культурного развития. И это — реальность, которая стоит перед новообразовавшимися государствами не как виртуальное, но как вполне реальное будущее.

Что же касается сценария, связанного с созданием новой геостратеги­ческой целостности, то его реализация означала бы выбор диаметрально противоположного вышеизложенному пути национально-государственно­го развития.

Провозглашение в бывших республиках Советского Востока националь­но-государственных суверенитетов и начавшийся процесс мучительного от­мирания экономических связей и некогда общего для всех информационного пространства означает, на самом деле, не поляризацию межнациональных связей между новыми национально-государственными образованиями. Он скорее иллюстрирует крушение скомпрометировавшей себя в глазах истории большевистской идеи о «пролетариате, не имеющем ни родины, ни нации» и эксплицитно вытекающей из нее ленинской национальной политики.

В тюркоязычном мире бывшего СССР всегда и с пристрастием следили за малейшими изменениями, происходящими в ареале расселения едино­кровных тюркских народов. Испокон века проживающее на пространстве Пояса Великих Степей, протянувшегося от Саяно-Алтайского нагорья до Северного Кавказа и Крыма, среднего течения Днепра и Нижнего Дуная, тюркоязычное население скорее подсознательно, нежели актуально, ощу­щало свои интересы при разделе бывшего единого государства. Вот здесь и всплывает силуэт еще одного геополитического образования — Большого Турана.

Археология свидетельствует о сходстве на этих огромных территориях материальных останков эпохи бронзы, скифско-сарматского периода и конца евразийской политической системы Чингизидов. Общеизвестно обилие иранизмов в тюркских и тюркизмов в славянских языках, потому что в течение последних двух веков русский язык оказывал мощное влия­ние на тюркские и иранские этнические группы, проживающие в рамках

бывшего СССР, и потому, что при помощи русского языка большинство коренных народов Центральной Азии (кроме находящихся в подданстве Китая уйгуров, дунган и тибетцев) широко воспринимало международ­ную лексику. Глубокое родство фольклорного и этнографического насле­дия на территории Евразии также очевидно и показано в ряде непредвзя­тых исследований, к примеру в «Исторической поэтике» А. Н. Веселов­ского. Об этом убедительно свидетельствуют также работы кумыка М. Аджи, многообещающие разработки в области евроислама татарина Р. Хакимова, труды казахских авторов — поэта и культуролога О. Сулей- менова, социолингвиста Е. Хасенова и историософа А. Акишева, истори­ко-культурологические эссе узбека X. Исмаилова и пр. Наиболее после­довательную проработку вопросы славянско-тюркской историко-культур­ной, а в определенные периоды, частично, политической и экономиче­ской общности получили у представителей российской школы евразийст­ва, а также в трудах последнего ее представителя Л. Н. Гумилева.

Упомянутые историко-культурологические исследования объективно выполняют роль катализатора в процессе интеграции дискретных этнокуль­турных сегментов евразийского региона в возможное целостное социаль­но-политическое образование. К слову, население Большого Турана в раз­ные исторические периоды было, как правило, билингвами и трилингва­ми, и это обстоятельство не составляло для этнических групп, входящих в его состав, сколько-нибудь непреодолимых для взаимопонимания про­блем, как не составляет проблемы и поликонфессиональность тюркоязы­чных народов всего Евразийского субконтинента. Если же учесть этниче­скую историю последнего, то обращает на себя внимание то обстоятель­ство, что он сложился и существовал как процесс активного и взаимоо­бусловленного взаимодействия внутри сложносоставного конгломерата племен и народов, проживающих в регионе, полностью или частично объе­диненного в рамках обширного государства имперского типа, каковыми были Тюркский каганат, держава Чингисхана или Золотая Орда, ее поли­тический правопреемник Российская империя, а в последующем СССР. Что же касается выбора языка межэтнического общения, то он также не имел решающего значения.

Скажем, «Слово о полку Игореве» изобилует тюркизмами¹, а по своему содержанию и поэтике является неким славяно-тюркским историко-культур­ным феноменом. В этом контексте версия О. Сулейменова, высказанная им в скандально известной «книге доброжелательного читателя» — «АЗ и Я» о совместных тюрко-славянских корнях «Слова...», звучит гораздо более убе­дительно, нежели контраргументы его оппонентов. К этому же ряду приме­ров можно отнести и тот, никем из литовских национал-радикалов не отри­цаемый факт, что государственным языком Великого княжества Литовского был древнерусский язык. Это обстоятельство подтверждает высказанное Л. Н. Гумилевым предположение об определенной, хотя и отнюдь не всегда, ^[842]

но часто наблюдаемой нейтральности языка по отношению как к этнопси­хологическому стереотипу отдельного человека, так и к идее национально­государственного единства определенного полиэтнического государствен­ного образования.

В контексте сказанного по-иному видится и содержание категории «нация» в применении ее ко всем национальным образованиям, прожива­ющим в евразийском ареале, в том числе (и прежде всего), к русским. Что бы ни говорили на этот счет нынешние национал-радикалы, факты свиде­тельствуют в пользу того, что доминантой русского народа всегда выступа­ли не этнопсихологические признаки, а, прежде всего, державная идеоло­гия. Это подтверждается хотя бы тем, что в периоды ослабления власти Кремля в провинциях тут же усиливались сепаратистские настроения. Воз­никновение (хотя бы и эфемерно, в голове) идей о Дальневосточной или Сибирской Республиках с атрибутами собственной идеологии, а еще в боль­шей степени — с этно- и историко-культурными концепциями (Потанин, Ядринцев, периодика Дальнего Востока и Южной Сибири в период конца XIX — начала XX вв.) — неопровержимое тому свидетельство. А вот факт из области курьезов. Как свидетельствуют социологи, последний «демогра­фический взрыв» у народов Крайнего Севера произошел на излете СССР по причине добровольной (!!!) замены записи о своей национальной при­надлежности в документах некоторой частью русских из-за незначитель­ных социальных благ, направленных правительством страны в помощь представителям малочисленных народов региона...

Таким образом, можно с полным на то основанием утверждать, что ха­рактер и направление центробежных сил в бывшем СССР был во многом спровоцирован малопривлекательной в их глазах большевистской идеоло­гией, ведущей к культурной энтропии буквально всех этнических образо­ваний страны. Именно это обстоятельство инициировало республики Бал­тии, Южного Кавказа, Беларусь, Украину и Молдову на «побег» из некогда единого для всех пространства социалистического сообщества. Это же об­стоятельство создало объективные предпосылки для выхода из СССР и рес­публик Центральной Азии (хотя, если уж быть до конца точным, их оттуда вытолкнули прозападно ориентированные российские политики и эконо­мисты). В последующие годы энергия распада по «закону домино» распро­странилась на национальные окраины России: Чечня, отчасти Дагестан, Татарстан и Башкортостан. Подобные настроения ощущаются в Бурятии, Саха-Якутии, Калмыкии, Туве, а также в некоторых крупных, богатых цен­ными на мировом рынке природными ресурсами административно-хозяй­ственных регионах некогда «единой и неделимой».

Значит ли это, что начавшийся на просторах СССР на рубеже 1980—1990 гг. центробежный процесс стал необратимым?..

Этого варианта развития событий нельзя отрицать. Однако не следует исключать и возможности того, что огромная биосоциальная масса про­живающих в этом суперрегионе этнически не самоидентифицированных на­родов (включая и тех, кто называет себя именем прилагательным «русский»), находится сегодня в состоянии временной растерянности перед альтерна-

тивой: либо консолидироваться в единую политическую нацию, либо стать объектом финансово-экономических интересов между участниками глобальных рынков, либо все же найти в себе силы для межэтнического объединения. Объективные предпосылки и интеллектуальные ресурсы для развития процессов в направлении создания единой политической нации, могущей выстоять перед натиском глобальных рынков, несущих неизбежную этническую унификацию, пока еще далеко не исчерпаны. Выходит, что выбор исторического пути развития для народов, населяю­щих евразийский субконтинент, расположен в диапазоне, который мож­но определить как иллюзию реальности или же — как реальность иллю­зии, выступающей в качестве превращенной формы качественно нового контекста будущего.