ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Общественный контекст глобальных перемен: отклики на вызовы

Принято считать, что фактором радикального преобра­зования экономических и — шире — общественных от­ношений выступает в современных условиях информа­ционная революция.

Вполне возможно, что радикальные общественные перемены, произошедшие под влиянием глобализации, являются следствием всех трех революций, а не только (а иногда — не столько) революции научно-технологи­ческой. И многие перемены, особенно негативные, а тем более, катастрофические, производны в наимень­шей степени от информационной революции как тако­вой. Кстати, наличие вполне осознанного неолибераль­ного реформаторского проектирования (особенно под давлением МВФ, ВТО и т. д.), продуцирующего (как в Украине и России) социальные бедствия и риски, чаще всего к научно-техническим переменам как таковым непосредственного отношения не имеют. И именно по этой причине они вполне устранимы. Те же перемены, которые происходят под непосредственным влиянием технологического прогресса, корректировать, по-види­мому, сложнее всего. Причем эта сложность особенно нарастает, когда венцом трансформаций, идущих от на- ^[843]

учно-технологического прогресса, оказываются сами по себе общественные отношения и, тем более, сфера человеческого сознания: индивидуального, коллективного, планетарного.

Важнейшей чертой постиндустриализма является то, что фактор инфор­мационной революции, лежащий в основе остальных перемен, воздействует на сознание не только опосредованно, но и непосредственно.

Конечной ступенью воздействия глобальных факторов на общественное сознание является система социальных связей индивида, подвергшаяся под влиянием глобализации за короткий срок глубочайшей трансформации. Хо­тя основное направление этих перемен — раскрепощение личности, детер­минированное использованием информационных технологий, однако здесь не все однозначно. Поскольку сам процесс формирования технических принципов и потребительских стандартов, диктуемый информатизацией, провоцирует одновременно и появление поведенческих стандартов, что са­мо по себе противоречит движению к свободе.

Известно, что основой (хотя и завуалированной) многообразия общест­венных изменений являются перемены в сфере труда. Причем имеются в ви­ду не только собственно трудовые отношения, складывающиеся в реальной экономике, но и общественная форма труда, рассматриваемая в широком контексте.

Если исходить из того, что информатизация — источник свободы, то следует признать, что без адекватного состояния труда (раскованности, оду­хотворенности и интеллектуализации) общественный прогресс достигнут быть не может. В труде, его характере и качестве, заложены главные истоки формирования личности; а личность — это один из двух (наряду с общест­вом как целостностью) полюсов и, вместе с тем, генерирующих источников формирования системы экономических и — шире — общественных отноше­ний. Поэтому изменения в общественных отношениях, обусловленные гло­бализацией, необходимо начать рассматривать с перемен в общественной форме труда. Тем более, что объектом не только опосредованного, но и не­посредственного влияния со стороны научно-технологического прогресса является в условиях глобализации сознание индивидов.

Ключевым фактором фундаментальных трансформаций в обществен­ной форме труда в условиях постиндустриализма является изменение меха­низма восприятия человеком мира под влиянием информационных техно­логий, что связано, прежде всего, с влиянием глобальных коммуникаций.

К тому же, наряду с воздействием со стороны глобального целого, в том самом направлении на личность, включенную в коммуникационные сети, влияет производственно-технологическая эмпирия. Трудовая деятельность в

этой сфере становится не только источником дохода фирмы и способом по­лучения работником средств к существованию. Человек труда оказывается так же носителем новых социальных связей в виде информационного обме­на в пространстве глобального рынка, а также, при желании, — субъектом межкультурного обмена в планетарных масштабах. В сфере непосредствен­ной трудовой деятельности на поприще новой экономики на формирование личности влияют и убыстряющиеся технологические перевороты, и гибкая организация труда за счет виртуального предпринимательства в киберпрост­ранстве, и возможности установления прямых контактов с потребителями продукции благодаря Интернету, и многое другое.

Новый мир труда обеспечивает работнику и иную перспективу, в том числе благодаря появившейся возможности планирования деловой карьеры на основе систем переучивания и повышения квалификации, чему содейст­вует преобладание (для тех, кто в новом амплуа преуспел) стабильных эко­номических условий, наличие твердой фиксации стоимости квалифициро­ванной рабочей силы и гарантий защищенности. Причем все это происходит при возрастающей востребованности новой экономикой интеллектуалов- новаторов и профессионалов, а также при наличии мощных (не обязательно материальных) стимулов самосовершенствования. В итоге процессы обога­щения и совершенствования человеческой личности и межличностных взаи­моотношений оказываются главной линией перемен в сфере труда.

Обозначенные и иные прогрессивные перемены наиболее полное воп­лощение получают в крупнейших транснациональных корпорациях, кото­рые и сами по себе есть порождение глобализации. Именно здесь, поскольку усвоенные знания быстро устаревают, особо значимы интеллект, новаторст­во, гибкое мышление, способность к быстрому переучиванию. Особую цен­ность приобретают также обучение и образование, обеспечивающие макси­мальное использование личностных талантов менеджеров и служащих сред­него звена, развитие умений поиска самостоятельных решений сложных, часто нестандартных проблем, способности отвечать на вызовы быстроме- няющихся ситуаций в разных сферах. Немаловажное значение имеет и на­правленность процесса обучения и переучивания на социализацию работ­ника, что предполагает умение встраивания индивида в систему отношений разных уровней. Кроме прочего, на почве социализации работников корпо­раций, работающих по найму, достигается самоуправляемость коллективов, что, конечно же, предполагает консолидированность интересов наемных работников и нанимателей-собственников, или же высших менеджеров. В условиях самоуправляемое™, содействующей свободному развитию ин­дивидов, появляются такие позитивные элементы, содействующие раско­ванности, как постоянное улучшение условий труда, повышение степени взаимного доверия и коллективное представительство занятых, что плодо­творно влияет как на личность, так и на организацию. В том же направлении влияют способы управления человеческими ресурсами, выражающиеся в повышении привлекательности труда, переподготовке занятых и усилении

мотивации к труду, в овладении наилучшими моделями управления, вклю­чающими психологическую поддержку, методы формирования социального согласия.

Развитие самоуправления и самоорганизации, соединяемых с другими отмеченными особенностями труда, все чаще меняет характер трудовых мо­тиваций: интерес к делу, жажда знаний, обретение умений и дружествен­ность отношений с коллегами и начальством часто оттесняют материальный интерес на задний план, поскольку духовно-нравственный стимул оказыва­ется часто решающим.

Таковы сдвиги в трудовых отношениях, так сказать, в идеале. Признаки, обозначенные в упомянутых контекстах, действительно получили распрост­ранение, хотя не повсеместно, но, по меньшей мере, в исследовательских подразделениях, в управлениях и штаб-квартирах и других элитных подраз­делениях. Однако в условиях глобализации, и не только по причине ее нера­звитости, к позитивам дело не сводится. По-иному, а часто и прямо проти­воположно выглядит ситуация в разветвленных по планете, в том числе в развивающихся странах, низовых подразделениях гигантских транснацио­нальных корпораций. Да и в самих элитных подразделениях корпораций си­туация оказывается парадоксальной, поскольку явный прогресс, т. е. «доб­ро», зачастую оборачивается «злом». А кроме того, само благополучие ока­зывается подчас иллюзорным; с помощью изощренных и утонченных при­емов вживания работников в корпоративный организм умело маскируется его (организма) порабощающие свойства. И отличие между порабощающей властью станка, и такой же властью сетевой корпоративности сводится лишь к тому, что в первом случае это очевидно, а во втором замаскировано «коллек­тивным разумом» и безадресностью сил угнетения. Негативы обусловлены тем, что корпоративный капитал представляет собой как бы миниатюрную «административно-командную систему» со многими присущими ей канала­ми власти/подчинения. Попавший в нее работник становится на первый взгляд свободным наемником, а на самом деле членом закрытого сообщест­ва, дающего определенные привилегии и гарантии, защищающего от неко­торых внешних воздействий и т. п., но вместе с тем требующего и опреде­ленных «жертв», и обязательств по отношению к системе. Ведь корпорация строится в виде сложной иерархической системы, подчиняющей личность человека некоему безликому механизму — невидимой власти.

Умело воссоздаваемая идеализация внутрикорпоративных трудовых от­ношений маскирует то обстоятельство, что работник подчиняется капиталу, как «винтик» бюрократической системы; так что работники, которых отно­сят к слою «профессионалов», превращаются в слуг корпорации, причем речь идет даже не столько о конкретной корпорации, сколько о корпоратив­

ном капитале как всеобщем содержании этого явления. Симптоматично то, что и при этом работник становится трудоголиком, склонным к самоэксплу- атации именно вследствие своего подчинения этому капиталу-функции, благодаря иллюзии превращения в ничтожно малого «частичного капитали­ста», т. е. квазикапиталиста.

Корпоративная система в своем воздействии на личность работника ис­пользует социальные, юридические, психологические, идеологические и т. п. механизмы подчинения. Причем подчинение часто осуществляется в тонких и «деликатных» формах, свойственных системе «человеческих отно­шений». Все это вместе взятое создает видимость единства интересов и кон­солидации, что обеспечивается во многом «растворением» работника в кор­порации и его подчинением незримому хозяину в виде безликой корпоратив­ной структуры. Реально же за этой маской стоит высший слой властвующей элиты, контролирующей все процессы.

Как пишет Л. Мясникова, «вместо предсказанного Д. Беллом общества информационной свободы («информационный социализм») пока формиру­ется общество с жесткой сетевой несвободой, где сущность человека еще силь­нее отчуждается от его существования, нежели в индустриальном обществе, а знание все в большей степени само становится товаром. Происходит сете­вое отчуждение труда, которое ведет к отчуждению человека от человека».

И далее: «...электронная сетевая структура общества образует мощный социальный каркас необходимости, ограничивающий вероятностный конус свободы принятия человеком решений. В непрерывном волнообразном ин­формационном взаимодействии «свобода—необходимость» и формируется менталитет, соответствующий такому каркасу... Эти сетевые структуры соз­дают необходимые морально-психологические условия для установления всемирного тоталитаризма, представляют готовый инструментарий и инф­раструктуру для его централизованного правления».¹

Характерно, что и новаторство, основанное на интеллектуализации, оказывается в определенном смысле ущербным, вследствие того, что инди­видуум функционирует в новой экономике в виде частичного работника и по этой причине оказывается крайне уязвимым в качестве придатка инфор­мационной среды. И хотя узость специалистов в утилитарном смысле обора­чивается эффектом, сам работник, будь он даже творческим новатором, ока­зывается ущербным и уязвимым в силу своей ограниченности.

Человек, подчиняющийся корпоративному капиталу, отягощен еще и тем, что он вынужден воспроизводить этот капитал не только конкретным трудом, но и всей своей жизнедеятельностью, в том числе и за пределами ра­бочего дня. В условиях, когда качественные параметры рабочей силы (зна­ния, необходимость совершенствования и переучивания, повышение квали­фикации и т. д.) социальной системой не обеспечиваются, работник должен сам воспроизводить себя, что стоит весьма дорого и на что во многом уходит большая часть сбережений.

Глобализация характеризуется и тем, что она осуществляет выбраковку лиц, не подготовленных к новым условиям труда и жизни. Доступ в новую

экономику открыт не для многих, ведь не все отвечают высоким стандартам знаний, умений и творческих способностей, которые необходимы для об­служивания новейших технологий: то ли информационных, то ли организа­ционных. Те, кто не проходит жесткого тестирования, все чаще попадают в разряд неблагополучных. Отсталые и бесперспективные, они выглядят на фоне информационных и иных новшеств неграмотными. Асимметрия меж­ду участниками новой экономики и рутинными видами деятельности ныне намного превышает различия, которые характерны были для индустриаль­ной эпохи. Более того, тенденции в оплате труда квалифицированного и не­квалифицированного противоположны. Во всех странах «Золотого миллиар­да» происходит снижение уровней занятости и оплаты труда неквалифици­рованной рабочей силы.

Но все же наиболее существенна, и даже драматична ситуация с растущей поляризацией работников стран мирового авангарда и периферии. Соответ­ственно не только бедность, но и бесправие в последнем случае усугубляются, что оборачивается всплеском криминогенное™, а то и терроризмом.

Своеобразным феноменом в характеристике труда, обслуживающего новую экономику, является его растущее несоответствие глобальным вызо­вам. Требования, предъявляемые к работникам новейшими технологиями, все больше выходят за пределы человеческих возможностей, причем это ка­сается не столько развивающихся стран, сколько высокоразвитых стран Во­стока (Японии и др.) и Запада. Речь идет и о неспособности работников и структур освоить нарастающую информацию, и о депрессиях и психологи­ческих срывах на этой почве.

Разумеется, проблема сложности освоения потоков информации выво­дит нас за рамки восприятий, формируемых на базе труда. Информацион­ная революция, усложняя осваиваемые сведения и знания, натолкнет чело­вечество в конце концов на своего рода информационный барьер, что может способствовать снижению эффективности человеческого сознания. Тогда возникнет ситуация, и дело к этому похоже идет, что человек действительно создал мир, слишком сложный для своего сознания, мир, который превы­шает физические границы индивидуального восприятия, а значит, и возмож­ности познания.

Ведь в конце концов индивидуальные способности каждого человека ограничены, потому что этот уровень имеет некий биологический предел. И эта ограниченность сохраняется, несмотря даже на постоянное повыше­ние качества мышления и увеличение его количественной мощности за счет все более массового и организованного использования современной техни­ки (от книгопечатания до компьютеров).

Так что стремительно нарастающие сложность и разнообразие проблем, с которыми сталкивается человечество, рано или поздно обусловит превы­шение уровня, доступного адекватному восприятию и анализу как среднего человека, так и даже выдающихся личностей.

Проблемы, вызванные информационной революцией, опасно нараста­ют и на почве деформирования механизма восприятия реальности как отде­льным человеком, так и обществом. Процесс формирования этого восприя­тия через СМИ посредством информационных технологий делает «картинку»

сильнее слова и мысли. Имеются доказательства, что применяемые инфор­мационные технологии качественно могут повышать роль творчества, но при этом затрудняют использование логических инструментов познания. В результате информационная революция не просто дает человеку новые творческие инструменты; она не оставила ему иного выхода, кроме поиска новых инструментов, соответствующих новым требованиям, и одновремен­но отторгает его от традиционного развития логического мышления. Все это означает подтачивание устоев познания мира, на которых тысячелетия опи­рался творческий гений, осваивая научные истины. И не исключено, что это может означать постепенное угасание второй сигнальной системы, основан­ной на восприятии слова, связанного с логикой. Восприятие же целостных образов, связанное с непосредственным воздействием на чувства, характер­но для искусства, особенно для музыкального творчества, но не для науки. Возможно, что все это усилит роль коллективного сознания. Но если такая трансформация произойдет за счет сужения индивидуального сознания, то это вряд ли может восприниматься как позитив.

Назревает на почве информационной революции и опасность неадекват­ного восприятия реалий из-за чрезмерностей погружения мыслящего инди­вида в виртуальное пространство. Дело в том, что виртуальный и реаль­ный миры хотя и близки, но они не совпадают. Ведь любая передача сигна­ла, да еще осложненного интерпретацией, искажает его. Тем более если это происходит при непрерывном увеличении количества информации, при ее уплотнении, что является неотъемлемой чертой информационной револю­ции. Такое развитие событий будет неизбежно отдалять виртуальный и реа­льный миры друг от друга. Среди прочего, опасность в этом случае состоит и в том, что нарастающий разрыв между виртуальными представлениями и реальностью будет неминуемо порождать ошибки, разрушительная сила ко­торых будет нарастать. Наряду с опасностью учащения ошибок, кризис соз­нания под влиянием виртуальности выявляется и при манипулировании соз­нанием.

Как писала по этому поводу Л. Мясникова, «виртуальная реальность... на определенной стадии развития обладает своим, независимым от «создате­ля» пространством-временем и специфическими законами существования, но при этом имеет активную коммуникацию с другими системами, в частно­сти с ее породившей. Подобно наркоделикам, виртуальная реальность соз­дает иллюзорный нематериальный мир, отделенный от действительности. Виртуальная реальность становится главным наркотическим средством управления людьми, манипуляции сознания через пространство символов, создания управляемой виртуальной толпы, состоящей из атомизированных, извне ориентированных «одномерных» людей».¹

Порабощающее воздействие виртуального мира на мировосприятие обусловлено тем, что «информационный мир» существенно ближе к орга­нам восприятия человека, чем реальный, но отдаленный в этом случае от че­ловека физический мир. К тому же если влияние физического мира на чело­века осуществляется не непосредственно, а путем воздействия со стороны

«информационного мира», то последний становится монопольным посред­ником между человеком и реальностью, существующей помимо него. В та­кой ситуации «информационный мир» влияет на человека сильнее, чем реаль­ный. Индивидуум в этом случае реагирует на «информационный мир» с его переработанной правдой восприятия физического мира сильнее, чем на мир, в котором он физически пребывает.

Об опасностях для восприятия реальности, заключенных в виртуальном мире, уже сейчас можно узнавать на примере личностей — активных пользо­вателей Интернетом. Наиболее доказательны здесь сведения о поведенче­ском стереотипе т. н. фанатиков Интернета. Психология этих людей и даже их внешние черты настолько меняются под влиянием мира виртуальной информации, что реальная жизнь становится для них досадной помехой, а персонажи, или же ситуации из компьютерных игр оказываются важнее реаль­ных индивидов. Как пишет по этому поводу уже упоминаемая Л. Мясни­кова, человек в этом случае «превращается в одно из программно-аппарат­ных средств киберпространства, которое открывает доступ к его подсоз­нанию и внутреннему пространству человеческой личности и представляет широкие возможности манипулирования им, т. е., переводит его развитие в сферу электронной несвободы. Сама сеть при этом может рассматри­ваться как активный психоделик, способный перекоммутировать массо­вое сознание».¹

Как видим, имеют место симптомы, вызывающие опасение, что эволю­ция человека под влиянием технологического прогресса стала отклоняться от траектории, детерминируемой биологической эволюцией. Намечается так­же (ввиду неравномерности развития стран и миров) своеобразная страти­фикация направлений эволюции человека, производная от расхождений между эволюцией биологической и технологическим прогрессом. Не исключено, что заключенное в этих переменах «антибиосферное» поведение человечест­ва может поставить под угрозу распада геном человека.

Таким образом, анализируя преобразовательные процессы, связанные с влиянием глобализации на общественную жизнь, мы неизбежно приходим к выводу, что даже взаимодействия на одном лишь направлении — по линии «информатизация и сознание» — по сути преобразует человеческое бытие. Если же при этом учесть, что на сознание влияют, наряду с информатизаци­ей как таковой, и другие составляющие глобализации, то выводы о резонан­сном эффекте такого рода перемен будут представляться в виде еще более масштабных. Особенно актуальны такие изыскания на направлениях, свя­занных с корпоративной транснационализацией, с разгулом финансово­спекулятивных глобальных волн, с подрывом традиционных общественно­экономических укладов, с нарастающим (в том числе цивилизационным) противостоянием успешных и неуспешных миров. Нет сомнений в том, что проецирование всех этих линий перемен на индивидуальное, коллективное и планетарное сознание раскроет множество механизмов, «передающих» из­менения в сознании широкому спектру перемен в глубинных процессах че­ловеческого бытия.

Полагаю, что среди процессов, важных именно в этом контексте, осо­бый интерес представляют трансформации, настигающие одну из основопо­лагающих основ функционирования Западного мира, — демократию. Уже одно то, что постиндустриализм, в отличие от научно-технических револю­ций прошлого, объектом воздействия имеет человеческое сознание, свиде­тельствует о неизбежности существенных перемен в сфере институтов и практики демократии. Ведь демократия по большому счету — это, прежде всего, продукт определенного настроя индивидуального и коллективного сознания. И радикальные сдвиги в сознании, происходящие под влиянием как информатизации, так и глобализации в целом, не могут не влиять на де­мократию как общественный феномен.

Как и в своем воздействии на человеческое сознание, глобализация (а не только лишь информатизация) влияет на демократические институты и на соответствующий поведенческий стереотип двояко — в русле как позити­ва, так и негатива. Причем если первое характеризует в большей мере фасад перемен, то второе — глубинные, не всегда видимые «задворки» демократии как общественного института. Конкретизируя в другом контексте эту харак­теристику, о демократии в условиях глобализации можно сказать и так: гло­бализация, расширяя границы и горизонты демократии в формате крупных перемен, одновременно запускает в капилляры удушающие свободу мета­стазы, и дьявол здесь (в отличие от ангела) обнаруживается в деталях.

Несомненно, что по большому счету глобализация раскрепощает лич­ность, освобождая ее от жесткой привязки к определенной среде; она от­крывает беспрецедентные возможности для жизненного выбора. Но она же жестко ставит индивида перед задачей внутреннего самоопределения, в свя­зи с чем человек много приобретает, но много и теряет. Ведь непросто найти свое место в новом мире.

Внешне, с учетом грандиозных перемен, идущих от глобализации, сом­нений вроде бы не вызывает то, что мир движется в направлении от несво­боды и разделения на сферы влияния к настоящему плюрализму, когда мил­лионы независимых субъектов способны принимать решения. Особенно этому содействует Интернет, а также переход от ограниченного числа теле­визионных компаний к неограниченному числу передающих станций любо­го типа. Тем более, что теоретически и технологически возможно пользова­ние бесконечным числом индивидуальных трансляторов. Но на деле здесь происходят процессы чудовищной концентрации носителей информации узким кругом игроков. В качестве примера можно привести гигантскую кон­центрацию сектора персональных компьютеров в руках четырех основных производителей: в 1996 г. им принадлежали 25 % мирового рынка; к 2002 г. они уже продавали 75 % мирового числа персональных компьютеров.

Одновременно происходит слияние тех, кто владеет ключами от Интер­нета с теми, кто производит информационно-коммуникационно-рекламные услуги. Абсолютный рекорд (150 млрд дол.) был установлен слиянием AOL (America-on-line) с Time-Warner. О масштабе происшедшего говорит то, что эта сделка превосходит капиталы всех автомобильных компаний, включая такие гиганты, как General Motors, Ford, Chrysler, Toyota, Mercedes, Fiat и др. И хотя пока что мощь, которую приобретают эти гиганты, имеет чисто

технологическо-информационный характер, в дальнейшем, довольно скоро, воздействие будет иметь и политический аспект. Оснований для такого бес­покойства здесь более чем достаточно.

Под вопросом может стать и свобода, предоставляемая Интернетом. Ведь если до недавнего времени шесть-семь гигантов производили 80 % ми­рового потока информации, кино- и телепродукции, то после объединения AOL с Time-Warner, как считают эксперты, последуют слияния, которые приведут к появлению в сети колоссов, доминирующих на планетарном пространстве безальтернативно. При этом господствует мнение, что если появление AOL ознаменовало собой взрыв в торговле посредством Интер­нета и превращение Сети в место купли-продажи и товарообмена, то после­дующее массированное наступление услуг будет означать, что Сеть станет одновременно местом, где будут формироваться вкусы, стиль жизни, идеалы, т. е., будет подавляться свобода. И хотя наиболее продвинутые сторонники Интернета реагируют на происходящее бурно и с негодованием, им тоже от происходящего деться некуда. Думается, что нет необходимости обстоятель­но объяснять, что массовое зомбирование, исходящее от монополистов ин­формационных услуг, само по себе несовместимо с основами демократии. Ведь демократия, прежде всего, свобода выбора. И если сегодня в погоне за выгодой информационным магнатам важно нажимать лишь на сугубо быто­вые педали, то завтра в интересах, скажем, выведения на арену своего прези­дента они легко и свободно, притом совершенно незаметно для клиента, пе­реведут стрелки в русло интересов «всенародного голосования».

Особое значение в контексте дальнейшего развития демократии (соглас­но западным же канонам) имеет индивидуализация как повышенная ответс­твенность личности за свою судьбу, как ее способность к самоопределению, и склонность к самостоятельному выбору моделей поведения, целей и цен­ностей.

Казалось бы, в этом контексте современный человек обладает широчай­шими возможностями. Однако проблема эта сегодня обостряется. Хотя воз­можности свободы выбора действительно расширились, но трудно, как ока­залось, ими воспользоваться.

Сложности начинаются с того, что под воздействием передовых инфо­рмационных технологий пользователям задаются ценностные ориентиры, размывающие индивидуальное сознание и обеспечивающие встраивания индивида в параметры сознания коллективного. Ясно, что доминирование коллективного сознания над индивидуальным само по себе подавляет ин­дивидуализм и поэтому (при сохранении всей атрибутики и внешней обо­лочки демократии) такого рода трансформация подрывает демократизм в его глубинной сути. Нарастание несвободы (т. е., эрозии свободного выбо­ра) на уровне индивида не может быть ничем компенсировано. Коварство подрыва демократии в этом случае (т. е., в случае доминирования коллек­тивного сознания над индивидуальным) заключается в его скрытном, не­видимом характере.

Подтасовка в этом случае заключается в том, что демократическим при таком подходе можно считать и то сообщество, которое целиком состоит из лиц, зомбированных киберпространством. И не имело бы значения то, что

при открытости доступа к подсознанию чужое коллективное полностью бы вытеснило свое личностное.

Так что в случае, когда речь идет о деформациях демократии под влия­нием глобализации, имеется в виду не проформа, а содержательная сторона демократии, которая ни у нас, ни на Западе во внимание не принимается. И причина невнимания достаточно существенна. Ведь сосредоточение вни­мания на процедурах в ущерб выявлению реальных интересов и мнений по­зволяет элите успешно манипулировать сознанием простых граждан в своих небескорыстных интересах.

Заметим, что такое небрежное отношение к содержательной стороне де­мократии особенно опасно в странах с неустоявшимися демократическими традициями, где задавленные нищетой массы легко поддаются манипулиро­ванию даже в тех случаях, когда претенденты на власть заведомо известны как представители «антинародного режима».

Акцентирование внимания исключительно на формальных процедурах далеко не сводится к фактическому игнорированию мнений и интересов на­рода в период избирательных кампаний. Распространение такого подхода на постизбирательный период оборачивается отстранением народа от решения насущных задач, что позволяет элите управлять страной в своих узких инте­ресах. В итоге «своя» элита и в образе жизни, и в системе ценностей идет в отрыве от жизни народа.

Конечно, элита и народ всегда были разделены. Однако в условиях гло­бализации, вопреки тому, что возможности подтягивания масс к элитарной планке расширились, пропасть между элитами и народом существенно углу­билась. Глобализация обернулась порчей элиты: отторжением от народа, за­мыканием в узкоклановых интересах, заменой национально-государствен­ных ценностей «ценностями» глобализма. Элита (и глобальная, и местная) превратилась в самовоспроизводящуюся касту, и демократические процеду­ры для нее приемлемы лишь как прикрытие своей лигитимности. По этой причине и ведущие страны мирового авангарда бывают озабочены лишь чи­стотой и прозрачностью процедур, а не степенью выражения интересов на­рода. И не случайно ни в США, ни у нас нет претензий ни к покупке голо­сов, ни к другим деформациям, осуществляемым в русле монетарной демок­ратии.

Все это, между прочим, воспринимается элитами как нечто вполне есте­ственное и оправданное по критериям демократичности. Причина — в окос­тенении кланового сознания, т. е., в том, что в условиях широкого примене­ния манипулятивных технологий формирование сознания элит и общества происходит так, что они «говорят на разных языках», так как обладают раз­ными системами ценностей, преследуют разные цели. Они могут поддержи­вать друг друга, враждовать, но при этом утрачивают способность к главно­му — к взаимопониманию. В итоге в стране возникают «две нации».

В условиях, когда элита отрывается от народа, она утрачивает и свою эффективность, и свою общественно полезную функцию, которая, собст­венно говоря, и оправдывает ее существование. Демократические институты в этом случае по сути теряют свой смысл. Идеи и представления, рождаемые обществом, уже не проходят наверх по капиллярам социальных систем. Они

просто не воспринимаются элитой и перестают влиять на общественное раз­витие.

Деградация демократии в такой ситуации лишает общество «встроенно­го стабилизатора», происходит расшатывание его внутреннего устройства.

Возвращаясь после всего сказанного к линии взаимосвязи свободы, де­мократизма и информатизации, еще раз выделим, но теперь уже с другой стороны, проблемы раскрепощенности и закрепощенности в условиях Ин­тернета. Сомнений нет — Интернет становится инструментом освобожде­ния индивидуума от заданности средств массовой информации. Однако речь идет о людях, которые достигли того уровня самосознания, который позво­ляет им понять, что мировая система средств массовой информации мани­пулирует общественным сознанием. Но в этом случае мы имеем дело с абсо­лютным меньшинством, независимым в экономическом и культурном пла­не, намного превосходящим основную массу людей. Не случайно эти энту­зиасты в подавляющем большинстве в прошлом были активистами левых партий в Европе, либо либерального движения в Америке. Часто это люди, которые по-прежнему готовы встать под те или иные знамена. Существуют, конечно, и миллионы пользователей Интернета, привлеченных его возмож­ностями, которых не интересует социальный контекст. Их контекст свободы чаще всего не волнует.

Как видим, глобализация, наряду с содействием демократии и свободе, обернулась по отношению к ним и новыми вызовами. Отклики на эти вызо­вы пока отсутствуют. Ведь даже антиглобалисты озабочены другими, более приземленными вещами. Так что проблема демократизации демократии ждет своего решения.

Подспудно, наряду с ценностями демократии, глобализация подтачива­ет страны мирового авангарда и усилившимся ажиотажным потребительст­вом. Известно, что ажиотажное потребительство в западном обществе, осо­бенно в США, явление, возникшее на обломках протестантского аскетизма, т. е., размывания под влиянием рыночного успеха традиционных протестант­ских ценностей. В условиях глобализации разгул потребительской вакхана­лии получил импульс, давший старт серьезным деформациям общества. Ведь именно глобализация, односторонне вооружив мировой авангард инст­рументарием перекачки богатств из стран третьего мира к себе в «закрома», существенно, даже скачкообразно расширила возможность потребительства. Здесь количество перешло в качество: изобилие, высокие доходы и ускоряю­щаяся смена потребительских предпочтений разогрели потребительский ажиотаж до масштабов нескончаемой гонки за беспрерывно обновляемыми благами. Постиндустриализм дополнительно подгонял эти процессы зомби­рующей мощью рекламы, учащающимся обновлением благ, возможностями подгонки потребительских стандартов под индивидуальные запросы, кото­рые, в свою очередь, навязаны массированными рекламными атаками.

Конечно, такая, по сути иррациональная модель потребительства ресурс­но и экологически разорительна, причем — для всей планеты. Однако, по­скольку речь идет об переменах в общественной сфере, важно отметить дру­гое: пагубное влияние ажиотажного потребительства, губительном для пси­хического состояния личности и далее — для генома человека. Ведь потре-

бительство, трансформировавшееся в потребительски-ажиотажное, пере­ключает смысл жизни в эту сферу, лишая тем самым человека духовности. Ценой такого рода трансформаций, обедняющих и подрывающих эмоцио­нально-чувственную сферу, является склонность к стрессам, фобиям, или же просто к состояниям гнетущей смысловой опустошенности. И никакая лихорадочная погоня за потребительскими товарами, за изощренными ощу­щениями эти состояния заглушить не может.

Одним из последствий бездуховности и смысловой опустошенности на почве культа потребительства является деформированность западной куль­туры. Не случайно, что взрыв популярности фильмов ужасов совпал с нача­лом относительно широкого применения информационных технологий. Это — не только стихийная реакция населения на высокие стандарты им не­доступного благополучия и связанное со всем этим сенсорное голодание — более чем наглядное воплощение широкого, практически повсеместного ра­спространения стрессов и фобий.

По-иному, и тоже драматично, деформируется на потребительской ос­нове сознание жителей бедных стран. Соблазняющий эффект высоких жиз­ненных стандартов богатых стран, воссоздаваемый в глобализирующемся мире средствами массовой информации, вызывает стремления обездолен­ных людей имитировать чужое любой ценой, в том числе (и чаще всего), це­ной ограничений в потреблении продуктов, поддерживающих здоровье.

Масштабнейшие деформации общественных отношений, а точнее — че­ловеческого бытия, производные от углубления (на почве глобализации) пропасти успешных и неуспешных миров выявились и в виде подрыва тра­диционных укладов жизни многих народов. В тех случаях, когда такие пере­мены ведут к массовой нищете и обездоленности, создается почва не только для враждебности к Западу, но и для трагического для человечества проти­востояния миров. Пример тому — экстремизм, исходящий из стран Ислама.

Наконец, довольно значимым проявлением глобализации становится общемировая культурная экспансия, нивелирующая самобытность культур незападных народов мира. Происходит унификация образов мира, традици­онно свойственных незападным народам, что таит в себе опасность пониже­ния уровня культурного разнообразия человечества. Специально эти, как и другие проблемы, будут рассмотрены в третьем томе нашего издания, посвя­щенному состоянию, трансформации и перспективам цивилизаций Востока в условиях современности.