Традиционная этноцивилизационная структура Центральноазиатско-Туркестанского региона и воздействие на нее внешних сил до начала XX в.

Важнейшей предпосылкой выхода на цивилизационный уровень развития было становление оседло-земледельческого хозяйства, начавшееся примерно в X тыс. до н. э. на Ближнем Востоке. В VIII—VII тыс.

Одновременно на рубеже IV—III тыс. до н. э. в Месопотамии, а чуть позднее в соседнем Эламе (современный Хузистан на юго-западе Ирана) и в долине Инда возникают древнейшие (наряду с Египетской) цивилиза­ции: появляются первые города, строятся большие дворцы и храмы, созда­ются ранние государственные образования. Позднепервобытное население областей, примыкающих к этим образованиям, все более ощущает влияние с их стороны. Так, на юге Туркмении к началу II тыс. до н. э. сложилась раннецивилизационная система, известная по раскопкам Алтын-Депе и Намазги, связанная с Ближневосточным и Индийским центрами опережа­ющего развития.

Становление первых цивилизаций Центральноазиатского региона проис­ходило еще до прихода сюда скотоводческих индоевропейских племен. Дре­внейшими очагами цивилизации здесь были предгорья Копет-Дага (Южная Туркмения) — цивилизация Алтын-Депе¹ и прилегающие к Амударье облас­ти Северного Афганистана, Таджикистана и Южного Узбекистана между Гиссарским хребтом и Гиндукушем — Протобактрийская цивилизация^[800][801]. Проникновение сюда с севера индо-ирано-арийских племен относится ко II тыс. до н. э. Они уже владели конем и боевой колесницей, что давало им немалые преимущества над местным населением. После переселения индо- ариев в Индостан во 2-й трети II тыс.

На рубеже II—I тыс. до н. э., с переходом индоевропейских скотоводче­ских племен к оседло-земледельческому быту, в регионе формируются основы Бактрийско-Согдийско-Хорезмийской цивилизации. Возникают первые го­рода раннежелезного века — Мерв, Самарканд (Мараканда), Бактры и пр.

и раннегосударственные ираноязычные объединения. По уровню развития южные области западной половины Центральной Азии были близки к Ирану и Афганистану, а также северо-западным районам Индостана. В 1-й чет­верти I тыс. до н. э. здесь зарождается одна из двух первых в мире (наряду с иудаизмом) религия высшего типа — зороастризм.

В то же время эти богатые жизненными ресурсами цивилизационные центры на перекрестке важных трансазиатских торговых путей, откуда мо­жно было совершать вторжения в Западную, Южную и Восточную Азию, были чрезвычайно заманчивыми для завоевателей. В VI в. до н. э. они ока­зываются вовлеченными в политические процессы, разворачивавшиеся в Передней Азии и на Ближнем Востоке, связанные с историей Мидийского государства, а потом и Персии. Кир Великий, создавший в 3-й четверти VI в. до н. э. могущественную персидскую империю Ахеменидов, подчинил и тер­ритории современных Афганистана, Туркменистана, Узбекистана и Таджи­кистана и погиб в полупустынях турана в борьбе с кочевниками-саками.

Торговые трассы Великого шелкового пути, как о том уже шла речь вы­ше, в полном объеме складываются на рубеже эр в результате соединения в районах Согдины, Бактрии, Ферганской долины и Семиречья торговых пу­тей, шедших на восток со стороны Средиземноморья, на запад от границ Китая и на север из Индии.

На восточном отрезке центральноазиатской части Великого шелкового пути, в пределах современной Синьцзян-Уйгурии, во 2-й пол. I тыс. до н. э. появляются такие города-государства, как Хотан, Яркенд и Кашгар. Регуляр­ную торговлю шелком с западными соседями, подчиненными китайской династией Хань во II в. до н. э. и находившимися под властью Китая вплоть до ее падения в конце II в. н. э., Китай начинает в середине I тыс. до н. э. В городе-крепости Дуньхуан, расположеном на крайнем западе собственно китайских территорий на рубеже с пустыней Гоби, китайцы выменивали у кочевников-юэчжей свой шелк на нефрит, лазурит и продукцию скотовод­ства; дальше ценная ткань при посредничестве юэчжей попадала в Хотан, оттуда через Бактрию или Фергану и Согдину в Иран и Месопотамию, отку­да (из Экбатан и Вавилона) по Царской дороге достигала малоазийских Сард и портовых городов Ионии — Эфеса и Милета. Сначала китайский шелк ра­спространился в Перси и в долине Инда. Здесь, как о том можно судить по сообщениям Геродота и Ксенофонта, китайский шелк был хорошо известен уже в V в. до н. э.

В конце I тыс. до н. э. в торговых городах-оазисах нынешней Синьц­зян-Уйгурии распространяется китайское культурное влияние, а со стороны Индии — буддизм. На протяжении 1-й половины-середины I тыс. н. э. по­следний укрепляет здесь свои позиции, о чем свидетельствуют руины много­численных монастырей его адептов и найденные там буддийские тексты, но наряду с этим заметное распространение с рубежа эр получает зороастризм, затем, со 2-й пол. III в., манихейство и христианство (главным образом, в его выделившейся в середине V в. несторианской форме). В середине VII в. сюда проникает ислам, становясь тут ведущей религией в 1-й пол. VIII ст., при сохранении местных традиционных верований и влиянии китайских учений — конфуцианства и даосизма, усилившемся в период правления ди­

настии Тан в VIII—IX вв. В то же время скотоводы восточной половины Центральной Азии (гунны и тюрки) во 2-й пол. I тыс., «имели собственную идеологическую систему, которую они четко противопоставляли китайской.

Культурно-конфессиональное разнообразие восточной части Централь­ной Азии, решающим образом определившее ее как зону цивилизационного стыка, сложилось, прежде всего, благодаря наличию трансконтинентальных торговых путей, связывающих бесчисленные страны и народы, придержива­ющиеся конфуцианства и даосизма, буддизма и христианства, манихейства и ислама. Такая практика показала, что при наличии общих экономических и политических интересов (в частности, бесперебойного и эффективного использования торговых путей) адепты разных вероисповеданий и носители мало в чем сходных культурно-цивилизационных начал могут в течение сто­летий мирно сосуществовать друг с другом.

В целом же в восточной части Центральной Азии с конца I тыс., особен­но же с XI в., начинают преобладать две традиции — мусульманская — у тюр­коязычных этносов, и прежде всего перешедших из манихейства в ислам уй­гуров, и буддийская — у тибетцев, а затем и среди монголоязычных этносов. Юг Восточного Туркестана (Кашгария, Турфан) вошел в цивилизационное поле ислама, тогда как его северные области (Джунгария) вместе с Монго­лией, бурятским Забайкальем и после перебазирования калмыков в XVII в. в Прикаспийские степи Нижним Поволжьем оказались в сфере периферий­ного, центральноазиатского, тибетско-буддийского ответвления Индийс- ко-Южноазиатской цивилизации.

В результате завоеваний Средней Азии войсками Александра Македон­ского Парфия, Бактрия и Согдина оказываются в зоне влияния эллинской культуры. После смерти Александра эти области, будучи составной частью эллинистического мира, оказываются в составе западноазиатского государ­ства Селевкидов, от которого на рубеже III—II вв. до н. э. отделяется Греко- Бактрийское царство.

С образованием единой трансазиатской системы коммуникаций инте­рес к западной части Центральной Азии со стороны ее соседей возрастает. Во II в. до н. э. власть могущественной китайской империи Хань достигла предгорий Памира и Тянь-Шаня, а ее армия вторгается в Ферганскую доли­ну. Однако к концу II в. до н. э. Согдину, Хорезм, Фергану и Бактрию, а за­тем и Северо-Западную Индию завоевывают уже упоминавшиеся юэчжи, известные в античной традиции как кушаны, царство которых просущество­вало до IV в. В этот период в Центральной Азии усиливается влияние Ин­дийской цивилизации. Широко распространяется буддизм, прокладываю­щий отсюда себе путь в Китай, однако популярными становятся и некото­рые индуистские культы. Постепенно, при возрождении ирано-зороастрий- ской традиции и усилении ближневосточно-христианского, китайского и

Гумилев JI.Тысячелетие вокруг Каспия. — М., 2002. — С. 287.

индийского влияний, эллинистическое наследие растворяется в местных традициях. Такого рода религиозно-культурный синкретизм был характерен для областей Центральной Азии (в пределах бывших советских республик Средней Азии и Афганистана) до их завоевания арабами.

После падения Кушанского царства под ударами войск, властвовавших над Ираном Сасанидов и гуннов вплоть до арабского завоевания (в пределах бывших советских республик) Средней Азии, существовало несколько неболь­ших государств с центрами вдоль торговых трасс. Благодаря собственным ресурсам (ирригационному земледелию, запасам серебра и драгоценных кам­ней) и пересечению линий коммуникаций, местная экономика достигла вы­сокого уровня развития, и такие города, как Самарканд, Бухара, Хорезм, Мевр, Ходжент, Балх, Кабул, Герат и т. п., достигли высот могущества и рас­цвета. Однако эти государства-города, в силу целого ряда причин, так и не смогли создать новое крупное, аналогичное Кушанскому, политическое об­разование.

В середине VII — 1-й трети VIII в. Западную часть Центральной Азии завоевывают арабы, в армиях которых преобладали выходцы их восточных областей Ирана.

При этом на протяжении VIII—X вв. в пределах Мусульманско-Афра­зийской цивилизации формируются два субцивилизационных блока: арабо­язычный (ближневосточно-средиземноморский) и ираноязычный (средне­восточно-центральноазиатский). Органической составляющей последнего становятся: Хорасан (Северо-Восточный Иран с Южной Туркменией), Ма- вераннахр (среднеазиатское междуречье Амударьи и Сырдарьи), Хорезм, Афганистан, Фергана и Чач, а также Семиречье с его смешанным в этноязы­ковом отношении, преимущественно тюркоязычным населением. Здесь, в отличие от шиитских Ирана, Азербайджана и Южного Ирака, прочно утвер­дился суннизм ханифитского толка, относительно либерального по отноше­нию к иноверцам и древним народным обычаям.

Со времен арабского завоевания середины VII — 1-й трети VIII вв. запа­дная часть земледельческой Центральной Азии приобретает выразительную мусульманскую цивилизационную идентичность. В середине VII в. арабы завоевывают территорию персидского государства Сасанидов, и северо-вос­точной границей их владений становится Амударья. Позднее они присоеди­няют Мавераннахр (междуречье Амударьи и Сырдарьи), Чач (район Ташкен­та), Фергану и юг Семиречья (юго-восточные районы Казахстана).

Мусульманское завоевание Центральной Азии встречало стойкое соп­ротивление со стороны местного населения и сопровождалось опустошени­ем больших городов. Но с установлением власти Халифата, благодаря бога­тым местным ресурсам (месторождения драгоценных металлов, серебра, ценного камня и т. п.) и восстановлению традиционных путей товарообмена

между Западной и Восточной Азией старые города (Балх, Самарканд, Буха­ра, Ходжент и пр.) возрождаются.

Однако ключевые позиции в названных выше городах занимают уже не потомки бактрийцев и согдийцев, а выходцы с Хорасана — фарсиязычные мусульмане-прототаджики, которые составляли основную массу воинов в гарнизонах и становились элитной прослойкой городского населения, при­бирая к своим рукам администрацию, военное дело и контроль над между­народной караванной торговлей. Они же выступали и основными провод­никами ислама среди подчиненного местного населения.

Расцвету региона способствовал приход к власти в халифатк в 750 г. ориентированных на иранские традиции Аббасидов, столицей которых ста­новится Багдад. Победа Аббасидов над Омейядами была обеспечена оказан­ной им поддержке со стороны иранцев Хорасана, требовавших равноправия для всех мусульман независимо от этнического происхождения (шайюбий- ская доктрина). Последнее было обеспечено политическим курсом новой династии и способствовало возрождению литературного и официально-де­лового иранского языка (в варианте фарси-даре).

Все это происходило на фоне усиления религиозно-политической борь­бы и ослабления с середины IX в. власти багдадских халифов при возвыше­нии западноиранской шиитской династии Бундов (935—1055 гг.) и восточ­ноиранского, охватившего южную часть западной половины Центральной Азии, суннитского государства Саманидов (875—999 гг.) со столицей в Буха­ре. В эпоху Саманидов происходит консолидация старотаджикского этниче­ского массива в качестве макроэтнической общности субцивилизационного порядка. В IX—X вв. основная часть населения городов Мавераннахра и со­седних областей переходит на старотаджикский язык фарси-дари. Этому способствовало то, что последний стал языком придворного общения, дело­производства, художественной и частично научной и философской литера­туры, средством общения между этносами на огромных пространствах Сред­него Востока от Месопотамии до Кавказа, Семиречья и Индии. В то же вре­мя в эпоху Саманидов усиливается начавшаяся ранее инфильтрация тюркс­ких этнических групп на юг, в области Среднего Востока между Каспием и Тянь-Шанем.

Как справедливо отмечает Б. С. Ерасов, «восточные религии представ­ляют собой социокультурный комплекс, который совмещает в себе не толь­ко собственно сакральные представления, верование и ритуалы, но и норма­тивную мораль, право, эстетику, социальные учения, и вместе с тем и соот­ветствующие институты разной степени сакрализации, регулирующие отно­шения между верующими относительно духовных факторов»¹. В полной мере это относится к мусульманскому Востоку.

Идея единства религии и политики в исламе вытекает из убежденности в том, что верховным сувереном является Аллах, а халиф — его наместник, призванный осуществлять Божью волю на земле. Теоретически халифы — это те, кому поручено следить за исполнением уже данными Аллахом по- ^[802]

средством Корана законами. Однако при связанных с древнеиранскими тра­дициями Аббасидах во 2-й пол. VIII в. произошла сакрализация их власти, в результате чего сунниты (в отличие от шиитов, не признававших законность ни Омейядской, ни Аббасидской династий) начали рассматривать халифов в качестве наместников Бога — «тенью Аллаха на земле». По мере ослабления политической власти халифов, тем более, по пресечении династии Аббаси- дов после монгольского разорения Багдада, сакрализации начинает подвер­гаться власть региональных мусульманских правителей — эмиров, ханов и султанов. Нередко тому способствовали местные традиции.

Рассматривая мусульманский фактор в жизни политических систем на­родов Туркестана, следует обратить внимание на то, что мусульманские тео­логи постоянно указывали на единство религии и политики, подчеркивая, что Мухамед был не только проповедником, но и непосредственным орга­низатором сообщества мусульман — уммы. Предписания Корана содержат, кроме положений религиозного характера, нормы поведения для простых граждан, принципы социального и политического устройства общества¹. Следует также отметить, что до наших дней в новых независимых государст­вах Центральной Азии, у т. наз. титульных этносов сохранился своеобраз­ный «народный (бытовой) ислам» со своей национальной спецификой в ка­ждой стране региона. Такая версия официального ислама повсеместно пере­плетена с древними, уходящими в языческие и зороастрийские времена тра­дициями и ценностными представлениями^[803][804].

Этногенез народов Центральной Азии на протяжении второго тысячеле­тия нашей эры определялся взаимодействием двух больших этноязыковых массивов: ираноязычного — население европеоидного антропологического типа и тюркоязычного, смешанного монголоидно-европеоидного облика. Их взаимодействие в той или иной степени определяло формирование прак­тически всех народов западной половины Центральной Азии. Этногенез осуществлялся в ходе ирано-тюркского синтеза в рамках отдельных компакт­ных территорий, большей частью подчиненных той или иной династии, в условиях постоянного действия мусульманского (суннитского, ханифитско- го) фактора. С одной стороны, ислам препятствовал этническому смешива­нию мусульман и иноверцев, а с другой, — принадлежность к мусульман­скому сообществу облегчала контакты между этносами (в частности браки), представителями далеких друг от друга в языковом отношении националь­ных групп, в частности ирано-таджиков и тюрок.

Таким образом, принятие тюркскими народами ислама и распростране­ние власти их правителей на ираноязычные области интенсифицировали эт- ноинтеграционный процесс, вследствие которого образовались современ­ные народы западной половины Центральной Азии. Сегодня на этой терри­тории преобладает тюркоязычное население (туркмены, каракалпаки, узбе­ки, казахи, киргизы, уйгуры). Ираноязычные народы (таджики, пуштуни, персы) сосредоточены лишь в южной части региона. Дальнейшее становле­

ние тюркских народов Туркестана происходило в пределах тюркско-монголь­ских государств XI—XV вв. С начала XI до XIX ст. здесь при власти находи­лись почти исключительно тюркские, а после Чингизхана — монгольские и тюркско-монгольские династии. Постепенное оседание тюркоязычных ско­товодов и их переход к земледелию при языковой ассимиляции ими сель­ского, а потом и городского населения обеспечило преобладание тюркского элемента в общем этническом массиве региона. Но базовые основы местной цивилизации остались почти неизменными. Поэтому регион не сменил сво­ей цивилизационной, мусульманско-афразийской, идентичности.

После монгольского нашествия основные города Западного Туркестана лежали в руинах, однако во 2-й пол. XIII в. в большинстве из них, располо­женных преимущественно в оазисах вдоль трасс Великого шелкового пути, традиционная жизнь была восстановлена. Во времена Тимура, в конце XIV — начале XV вв., Мавераннахр с его главными городами Самаркандом и Бухарой переживает недолгий расцвет, сменяющийся (при ближайших по­томках великого завоевателя) постепенным упадком и сплошной стагнаци­ей, с XVI в. он был завоеван Шейбанидами. В значительной мере это было связано с переходом мировой торговли с караванных трансъевразийских трасс на просторы Мирового океана.

В период восстановления китайской власти над Уйгурией и накануне российского завоевания Западного Туркестана мусульманские государства Центральной Азии — города-оазисы бассейна р. Тарим, Хивинское и Коканд- ское ханства, Бухарский эмират с зависимым от него Гиссарским бекством находились в состоянии полного застоя, как и соседние с ними кочевничес­кие объединения казахов, киргизов, туркмен и каракалпаков. Отсутствие политического и экономического единства, как и местно-династически-ро- довой партикуляризм препятствовали этнической и государственной консо­лидации народов.

Упадок Центральной Азии в конце Средневековья был связан не только с монгольскими завоеваниями и опустошительными походами Тимура, но и в еще большей степени с перемещением основных торговых связей планетар­ного значения на просторы Мирового океана. С начала XVI в. упадок трансъ­евразийских торговых трасс и стагнация расположенных вдоль них городов становятся еще более заметными. В XIX в. внутренние районы Азии в хозяй­ственном плане были в совершеннейшем разорении. Так, в своем «Путешес­твии в Арзруму» А. С. Пушкин писал: «... не знаю выражения, которое было бы более бессмысленным чем слова: азиатская роскошь... Теперь можно сказать: азиатская бедность». В. Бартольд, комментируя эти слова поэта, пи­сал: «В Средней Азии, где, даже, двор бухарского эмира и хивинского хана мало отвечал воображению о блеске придворной жизни, бросалась в глаза только азиатская бедность — бедность отсталой страны, которая утратила свое бывшее место в мировой торговле»¹.

Ко времени начала российской экспансии в 1-й пол. XIX в. Централь­ноазиатский регион уже окончательно распался на отдельные анклавные сферы сугубо регионального значения. Тем не менее, еще в XVIII и в начале ^[805]

XIX вв. существовали проекты восстановления торгового пути между Запа­дом и Востоком по территории России и Центральной Азии. У молодого Александра I были грандиозные планы относительно перехода мировых тор­говых путей от океанов на Евразийский материк. Он хотел проложить марш­рут от Аляски через Японию, Китай и Кабул. Однако этим намерениям не суждено было сбыться еще и ввиду их экономической нерентабельности. Ведь, например, доставка чая из Китая в Великобританию морем обходи­лась в пятнадцать — двадцать раз дешевле, чем караванным путем в Москву.

Китайское военно-политическое присутствие в восточной части Центральной Азии или, по крайней мере, стремление держать под контро­лем соответствующие территории прослеживается с момента создания Хань­ской империи (конец III в. до н. э.) и до настоящего времени. В зависимости от хода исторических событий Восточный Туркестан то освобождался, то снова попадал в зависимость от Китая.

Можно назвать несколько причин, которые предопределяли активность Китая в западном направлении: во-первых, постоянная угроза кочевников с запада и севера, во-вторых, торгово-экономические интересы, в-третьих, су­щественными были также политически-мифологические моменты, требую­щие некоторых пояснений. Китай исходил из постулата, что все народы долж­ны признавать верховенство «Сына неба» — китайского императора, чего не принимали кочевники, а потому их требовалось принуждать к покорности. С другой стороны, согласно древнекитайским верованиям, именно на запа­де находилась волшебная, сказочная страна счастья (сюда, по легенде, на склоне жизни отправился мудрец Лао-цзы).

Китайские империи Хань в древности и Тан в раннем Средневековье распространяли свою власть на запад до Памира и Ферганы вдоль трасс Ве­ликого шелкового пути. Новое мощное наступление Китая в восточной час­ти Центральной Азии началось с утверждения в Пекине маньчжурской ди­настии Цин (1644—1911 гг.). Светскую верховную власть маньчжуро-китай­ских императоров с середины XVII в. признают далай-ламы Тибета, а с кон­ца XVIII ст. надзор цинского правительства за этой страной усиливается. В зависимости от Китая в ту пору оказались также уйгуры и монголы.

Первое масштабное антикитайское уйгурско-мусульманское восстание вспыхнуло в Уч-Турфане (Западная Уйгурия, вблизи современной киргиз­ско-китайской границы) в 1826 г., но было быстро подавлено, а все населе­ние города-оазиса вырезано. Это вызвало общее негодование и усилило ан- тикитайские настроения, в особенности энергичными выразителями кото­рых стали мусульманские ахуды. Восстание вспыхнуло с новой силой, но к 1828 г. было подавлено. Антикитайские выступления во всем бассейне Тари­ма не прекращались на протяжении 1830—1857 гг., но неизменно жестоко подавлялись. К 1858 г. вся Западная Уйгурия была опустошена. Однако уже в 1862 г. против китайцев восстали мусульмане-дунгане (как считают, кита­изированные в языковом отношении потомки хунну) провинций Шеньси и Ганьсу, к которым в 1863 г. присоединились и ближайшие к ним уйгуры Ку­чи, а затем и Курли, Карашара, Турфана и прочих местностей. Параллельно начались выступления в Кашгаре, Яркенде и Хотане. В 1864 г. китайская власть была упразднена во всем Восточном Туркестане, но в 1877 г. цинские

войска, жестоко подавив сопротивление местных жителей, очередной раз овладели им.

С завоеванием Россией Кокандского ханства в 1876 г. между нею и Ки­таем возникла проблема демаркации границы и распределения подданства кочевых кыргызских родов. Памирские киргизы признали над собою власть России, а киргизы Кашгарии — Китая, что и было закреплено соответствую­щими российско-китайскими пограничными договоренностями в начале 90-х гг. XIX в. Но по Петербургскому договору 1881 г. между Россией и Ки­таем юрисдикция последнего распространялась на населенный казахами верхний бассейн р. Или, а Россия получала определенные торговые приви­легии в торговле со Срединной империей.

Продвижение на восток, в глубины Азии, было одним из главных на­правлений московско-российской политики на протяжении столетий, с вре­мен завоевания Ермаком Западной Сибири. Покорение огромных евразий­ских пространств было бы невозможным без создания мобильных казацких отрядов. Ими были освоены пространства Сибири в XVII в. до северных ру­бежей Китая и Охотского моря, а после присоединения казахских степей в течение XVIII — 1-й пол. XIX вв. русские вплотную подошли к границам центральноазиатских государств и империи Цин. В Центральной Азии они встретили слабо консолидированные и технически отсталые народы, не­стойкие государственные и квазигосударственные образования, которые ве­ли между собою беспрерывную борьбу. Это облегчало проведение экспан­сии в юго-восточном направлении, но главные жизненные центры региона с народами, которые имели древнюю культуру и продолжительную государст­венную традицию, Россия подчинила лишь во 2-й пол. XIX в.

В 1824 г. Средний и Младший жузы в виде политических образований были упразднены, а соответствующие казахские родоплеменные объедине­ния перешли под непосредственную юрисдикцию России, сохраняя при этом внутреннюю автономию и власть местной знати. Установление русско­го господства привело к образованию здесь российских административных центров. Россияне (чиновники, военные, торговцы и т. п.) начали селить­ся в укрепленных пунктах среди казахских степей. Дети казахской знати начали приобщаться к русской культуре и переходить на службу империи. В 1845 г. в русское подданство окончательно переходит и Старший жуз, а в 1854 г. в предгорьях Заилийского Алатау возводится форт Верный (Алматы).

Большинство казахов и киргизов занимались кочевым и отгонным ското­водством, но на юге, в предгорьях, практиковали также поливное земледелие, выращивая бахчевые культуры, виноград, фрукты. Среди казахов и киргизов были развиты разные промыслы, кустарные ремесла. Их земли считались государственными и использовались в соответствии с обычным правом. Тогдашние этнографы отмечают выдержку этих народов, их замечательное зрение и слух, гостеприимство, уважение к старшим, любовь к поэзии, ин­дифферентность к религии. Шариат почти не отразился на правовых отно­шениях, и женщины пользовались значительной свободой. Муллы, в обязан­ность которых входило и образование детей, были преимущественно из волж­ских татар. Среди самих казахов и киргизов была отдельная социальная группа ходжей, которые находились вне родовой организации. Они, имея

арабские корни, считались потомками Магомета, а потому пользовались значительным авторитетом и уважением.

Царское правительство содействовало переселению в пригодные для зем­леделия районы Казахстана крестьян-колонистов русского и украинского происхождения. У казахов они покупали продукты скотоводства, поставляя им зерно. Развивалась торговля с другими регионами Российской империи, в особенности после сооружения Транссиба (1891—1904 гг.). В крае начали по­являться и немецкие колонисты, которые обзаводились образцовым хозяйст­вом, занимались ремеслами, работали инженерами, управляющими и т. п.

В середине XIX в. Россия прочно закрепилась в Семиречье, на нижней Сырдарье и на полуострове Мангышлак. На юге ей противостояли три мусуль­манских государства: Кокандское ханство с ядром в Ферганской долине, Бу­харский эмират с основными жизненными центрами в бассейне р. Зерафшан и Хивинское ханство в нижнем течении Амударьи, поход против которого (1839—1840 гг.). закончился неудачей для русских.

Тем не менее, и центральноазиатские государства, сохраняя средневеко­вое общественное устройство, не имели промышленности и современного огнестрельного оружия. Кроме того, между ними, особенно Кокандом и Бу­харой, существовали давние распри. Неспокойно было и на границе с Афга­нистаном, где из-под власти Бухары стремились освободиться беки Гиссара. Еще более напряженной была ситуация в Кокандском ханстве, правящие круги которого стремились не только сохранить независимость от Бухары и удержать за собой Ташкент и Чимкент, но и распространить свою власть на киргизов и казахов, которые в борьбе против этих посягательств ориентиро­вались на помощь со стороны России и часто принимали русское подданст­во. В свою очередь из-под власти Хивы стремились выйти каракалпаки и со­седствующие с ними туркмены.

В 1858 г. в ответ на разрушение русскими войсками укреплений Пишпек и Токмак кокандский хан объявил России священную войну (газават) и в октябре 1860 г. двинул на город Верный. Однако его войска были разбиты русской армией, после чего под власть империи перешло все Семиречье, а в 1863 г. и прежде зависимые от Коканда киргизские земли севернее Тянь- Шаня. Летом 1864 г. русские захватили Чимкент, а в мае 1865 г. — Ташкент. Бухарский эмир, противодействуя Петербургу, посадил в Коканде своего ставленника, но сам был разбит русскими войсками, после чего Россия в 1866 г. заняла Ходжент, Ура-Тюбе и Джизак, тем самым отрезав Коканд (ко­торый был вынужден заключить с империей кабальный договор) от Бухары.

В 1868 г. войска бухарского эмира были снова разбиты, после чего рус­ские овладели Самаркандом и крепостью Катта-Курган. После следующего поражения эмир был вынужден согласиться на мирный договор, по которо­му часть его земель переходила к России, а сам он признавал себя вассалом царя, предоставляя россиянам свободу предпринимательской деятельности в границах своих владений.

Покорение Бухарского эмирата сделало Российскую империю господст­вующей силой во всем Западном Туркестане. Но независимость еще сохра­няла Хива, установить контроль над которой Россия пыталась еще со времен Петра I. К началу 70-х гг. XIX в. владения империи окружали Хивинское

ханство с трех сторон. Весной 1873 г. русские войска под командованием К. Кауфмана начали наступление на Хиву, и 29 мая город капитулировал. По мирному соглашению от 12 августа 1873 г. хивинский хан признал себя вассалом российского императора, отказался от самостоятельной внешней политики, обязался выплатить контрибуцию, передал России свои владения на правом берегу Амударьи и предоставил русским предпринимателям право свободно вести дела на подвластных ему территориях.

Вместе с тем обострялось недовольство зависимостью от России и уси­лением налогового давления в Коканде. В 1873 г. против хана восстали кир­гизы Ферганы и предгорий Памира, жители кишлаков и аулов, которых под­держали мусульманское духовенство и оппозиционная часть знати. Несмот­ря на действия правительственных войск восстание распространилось по всему государству и 1875 г. хан бежал, а русские войска заняли Фергану и в сентябре 1875 г. вошли в Коканд. Оказывавшие им сопротивление повстан­цы были разбиты. 19 февраля 1876 г. Кокандское ханство было официально упразднено, а на его землях создано Ферганскую область в составе Туркестан­ского генерал-губернаторства. Под юрисдикцию России перешли и ранее подвластные Коканду киргизские племена и роды, жившие в Ферганской долине и на Памире.

Покорение Хивы и присоединения Ферганы предоставило России воз­можность сосредоточить усилия на завоевании Закаспийской территории, заселенной туркменами. В 1881 г. русские войска овладели Геок-Тепе и Аш­габатом. В том же году была организована Закаспийская область в составе Кавказского наместничества. В 1884 г. к ней присоединены занятые рус­скими войсками Мервский и Тедженский оазисы, а в 1885 г., после победы над афганцами на Кушке — и Пендинский оазис. Все это, а в особенности взятие Мерва, поставило Россию на грань войны с Британской империей, которую беспокоила возможность дальнейшего наступления россиян в сто­рону Индии, но дело удалось решить дипломатическими путями, и новые границы Российской империи были признаны Великобританией и Афгани­станом. Демаркация границы завершилась в 1887 г. Таким образом, к концу XIX в. под власть России перешла вся территория западной части Централь­ной Азии до границ с Ираном и Афганистаном на юге.

В 1865 г. на захваченных землях создана Туркестанская область, реорга­низованная затем в Туркестанское генерал-губернаторство с центром в Таш­кенте. В его состав входили Самаркандская, Семиреченская, Сырдарьин- ская и Ферганская области, которые возглавляли военные губернаторы. Об­ласти были разделены на уезды, управление которыми сосредоточивалось в руках уездного начальника, при котором было два помощника: старший (из россиян) и младший (из местного населения). Уезды делились на волости с волосными начальниками, а волости — на аулы с аульными старостами. Эти начальники и старосты избирались из местного населения, как и судьи, ко­торые разбирали внутренние дела по обычному праву. Под контролем гене­рал-губернатора фактически находились также Бухарский эмират и Хивин­ское ханство, где сохранялось прежнее административное деление и тради­ционное право.

Во время организации Туркестанского генерал-губернаторства и его об­ластей национальный фактор практически не учитывался. В Самаркандской и Ферганской областях основными народами были узбеки и таджики, при­том что таджики составляли большинство населения таких значительных го­родов, как Бухара, Самарканд и Ходжент. В городах возрастало количество восточных славян, армян, евреев, немцев, а в Ферганской области — в зна­чительном количестве жили киргизы. В Сырдарьинской области основными народами были узбеки и казахи, в Семиреченской — казахи и киргизы при большем, чем в других областях генерал-губернаторства, проценте русских и украинцев (преимущественно колонистов-казаков и крестьян). Такими же пестрыми в этническом отношении были Бухарский эмират (основная мас­са жителей — узбеки и таджики) и Хивинское ханство (узбеки, каракалпаки, туркмены).

Основная масса населения Туркестана прочно стояла на позициях исла­ма. Однако российское господство в западной части Центральной Азии, кроме прочего, способствовало зарождению в общественном сознании на­родов региона светского, внеконфессионального мировоззрения, враждеб­ного по отношению как к традиционной системе ценностей, так и к колони­альному правлению. Объективно это способствовало актуализации нацио­нального сознания — с его дальнейшей конкуренцией с конфессиональны­ми, сословными и земляческими формами самоидентификации.

Это, в частности, было характерно для казахов, для которых, в отличие от узбеков или таджиков, мусульманская самоидентичность не была столь важной, а национально-этническая составляющая самоидентификации мог­ла опираться на традиционное родоплеменное деление. Но реально нацио­нально-демократическое движение охватывало лишь просвещенную, коли­чественно незначительную часть казахского общества. Иные формы демок­ратическое движение приобрело в среде узбеков и таджиков. Восприятие импульсов со стороны русской народнической традиции и знакомство с ев­ропейскими ценностями способствовало распространению здесь новых идейных течений.

В целом же, накануне потрясений 1917—1920 гг. подчиненные России народы Центральной Азии еще не имели сколько-нибудь выразительных на­ционально-государственных идеологических течений и направлений. В их среде распространялись, с одной стороны, антиколониальные настроения (общемусульманского и, отчасти, пантюркистского характера), а с другой, но в гораздо меньшем масштабе, — демократическо-народнические взгля­ды, оппозиционные по отношению к традиционалистско-клерикальному местному общественному порядку. Как первые, так и вторые в значительной мере стимулировались давлением со стороны Российской империи. Но если первые были реакцией на русское господство, то вторые, наоборот, форми­ровались под решающим влиянием русской демократическо-народниче­ско-социалистической интеллигенции, на идейный уровень которой и ориен­тировались местные демократы. Все это обусловило раскол среди социально активной части представителей народов Центральной Азии в последующие годы.

Таким образом, Туркестан уже более двенадцати столетий в цивилиза­ционном отношении представляет собой гомогенный мусульманско-суннит­ский, ирано-тюркский в этноязыковом отношении регион. Исламская иден­тичность была для местного населения первичной, гораздо более важной, чем этноязыковая. Поэтому не удивительно, что с оживлением культурной жизни в начале XX в. население западной части Центральной Азии консоли­дировалось не по этноязыковым или классовым признакам, а именно соглас­но мусульманской идентичности. После провозглашения царского манифес­та от 17 октября 1905 г. активизировалась работа относительно формирова­ния в России общемусульманских политических структур, и в конце того же года состоялся I Общероссийский съезд мусульманских народов России. На нем была создана первая объединенная политическая партия русских мусульман — «Иттифак» во главе с лидером крымских татар И. Гаспринским. О солидарности народов ислама в рамках Российской империи говорит и тот факт, что в составе всех четырех государственных дум существовала му­сульманская фракция, в которую входили все депутаты-мусульмане незави­симо от национальности.

Мусульманско-тюркская идентичность являлась наднациональным фак­тором, хотя некоторое распространение в регионе пантюркистских идей под влиянием турецкой пропаганды накануне и во время Первой мировой вой­ны способствовало некоторому обособлению от основной тюрко-исламской массы таджиков, последствия чего сказались в 1920-х гг.

Становление национально-государственных образований Средней Азии и Казахстана в советский период

Февральская революция 1917 г. для населения туркестанских и казахстан­ских областей была полной неожиданностью, хотя неструктурированные политические силы разных направлений уже начали консолидироваться. Первой местной партией стала созданная в марте 1917 г. в Ташкенте Шур-и-Ислам (Исламский совет). В ней объединились преимущественно представители мусульманской интеллигенции либерального направления, а также местные предприниматели, землевладельцы, представители ислам­ского духовенства. Уже в конце марта филиалы этой организации были соз­даны в большинстве городов Западного Туркестана.

Шур-и-Ислам поддерживала Временное правительство, выступая за ав­тономию и самоуправление Туркестана в составе России. В скором времени возникли и начали быстро обостряться разногласия между умерен но-исла­мистским, либерально-демократическим крылом джадидов и клерикалами- консерваторами, представлявшими большую часть духовенства и феодаль­но-байскую аристократию. Последние вышли из состава Шур-и-Ислам в июне 1917 г. и создали собственную панисламистскую организацию Шу- ра-и-Улем (Совет духовенства). Ее руководители взяли курс на провозгла­шение полной независимости Туркестана в виде отдельного мусульманского государства под эгидой Турции, о чем было заявлено на съезде в сентябре 1917 г. Шура-и-Улем идейно ориентировалась на доктрину панисламизма. Среди значительной части ее представителей, главным образом узбеков, на­

чинал приобретать популярность и пантюркизм, неприемлемый для таджи­ков. Ни Шур-и-Ислам, ни Шура-и-Улем не считали себя национальными организациями и на самом деле таковыми не были.

На IV Чрезвычайном краевом съезде мусульман 26—29 ноября (9—12 декабря) 1917 г. в Коканде был создан Туркестанский временный со­вет и Временное правительство Туркестанского края (Кокандская автоно­мия). Совет не признал власти большевистских советов и вошел в контакты с правительствами Бухары и Хивы, а также с уральским казацким атаманом А. Дутовым. Началось формирование вооруженных отрядов, позднее став­ших основой местного движения сопротивления (басмачество — от тюрк, басмак — атаковать, неожиданно нападать). Создание Кокандской автоно­мии мотивировалось не национальными соображениями, а стремлениями мусульман противостоять большевистской власти.

Вместе с тем консолидировались и силы просоветской ориентации, ко­торые опирались почти исключительно на русскоязычное население края. В Туркестане, кроме нескольких тысяч чиновников, офицеров, инженеров, врачей, учителей и предпринимателей, оно состояло приблизительно из 20 тыс. промышленных рабочих (преимущественно на фабриках по перера­ботке хлопка) и 40 тыс. работников железной дороги. Кроме того, в крае бы­ли размещены русские войска, рядовой и унтер-офицерский состав которых был склонен к восприятию большевистской пропаганды, в особенности ан­тивоенных лозунгов.

В ноябре 1917 г. власть в Ташкенте перешла к местному совету рабочих и солдатских депутатов, а III Краевой съезд советов провозгласил установле­ние советской власти на всей территории Туркестана и избрал Туркестанс­кий совнарком. Преодолевая сопротивление исламистов весной 1918 г. власть большевиков была установлена во всех областях Туркестана (впро­чем, в Закаспийской она была вскоре ликвидирована) и V съезд Советов Туркестанского края 30 апреля 1918 г. провозгласил создание Туркестанской АССР в составе РСФСР.

Но сопротивление местного населения набирало силу, и осенью 1919 г. под контролем мусульманских отрядов оказалась практически вся террито­рия Ферганы. В то же время красным войскам Туркестанского фронта уда­лось прорвать блокаду и по железной дороге Оренбург — Ташкент соеди­ниться с силами Туркестанской советской республики, взяв под свой конт­роль большую часть Семиречья. В апреле—июле 1919 г. части Красной ар­мии перешли в наступление с востока в сторону Каспия и в мае завладели Мервом, в июле — Ашгабатом, а 6 февраля 1920 г. вошли в Красноводск, установив таким образом полный контроль над Закаспийской областью. После этих побед М. Фрунзе сосредоточил силы против повстанцев Ферган­ской долины и весной 1920 г. занял большую ее часть, завладев всеми основ­ными городами.

После Февральской революции политические процессы активизирова­лись и в Казахстане. В июле 1917 г. на I Всекиргизском (казахском) съезде была образована партия Алаш мусульманского и пантюркистского направ­ления, выдвинувшая лозунг автономии Казахстана в составе обновленной России. В декабре 1917 г. в Оренбурге собрался II Всекиргизский съезд, ко-

торый создал собственное правительство — Алаш-орду во главе с А. Бу- кейхановим. Это правительство организовало свои филиалы в Уральской, Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской областях, создало собствен­ные вооруженные формирования, состоявшие из этнических казахов, и установило теснейшие контакты с Кокандским правительством. Во время гражданской войны алашордынские силы совместно с белыми частями А. Колчака и казаками А. Дутова сражались против красноармейских частей, но потерпели поражение. В марте 1920 г. алашордынское правительство бы­ло ликвидировано. Но идея национальной государственности на протяже­нии 1917—1919 гг. вошла в сознание казахов. 4—12 октября 1920 г. на съезде Советов в Оренбурге была провозглашена Киргизская (с 1925 г. Казахская) АССР в составе РСФСР.

После установления большевистской власти в туркестанских и казахстан­ских областях на очереди стало покорение Хивы и Бухары. Первым пала Хи­ва, которой красные овладели 2 февраля 1920 г. 26 апреля того же года на ее основе была провозглашена Хорезмская народная советская республика. Фактически же был установлен оккупационный русско-большевистский ре­жим, подписавший 13 сентября с РСФСР союзный договор.

За Хивой наступила очередь Бухары. 2 сентября 1920 г., после шкваль­ного обстрела, Бухара была взята, а последний эмир бежал в Афганистан. 8 октября 1920 г. была провозглашена Бухарская народная советская респуб­лика, а 4 марта 1921 г. между нею и РСФСР был заключен союзный договор. Так было завершено второе завоевание Восточного Туркестана россиянами, на этот раз — большевиками. Однако во многих, преимущественно гористых областях партизанское (басмаческое) движение не прекращалось до конца 30-х гг. Терпя поражения от численно превосходящих и куда лучше воору­женных сил красноармейцев повстанческие отряды отходили на территории Синьцзян-Уйгурии, Афганистана и Ирана, чтобы, оправившись, вновь на­падать на подконтрольные большевикам территории. Продолжительное со­противление чужой власти сформировало в местном населении соответству­ющие традиции исторической памяти и ценностные ориентации. Это, в част­ности, проявилось в ходе таджикского конфликта 1990-х гг.

Советская власть сначала заняла относительно мусульманских народов довольно лояльную позицию. Подчеркивалось уважение к традициям, осуж­дался царский колониализм, декларировалось право мусульманских народов на свободное исповедание их веры и сохранение привычного уклада жизни. Мусульманам возвращались конфискованные царским правительством культовые сооружения. Более того, большевики старались убедить населе­ние, что коммунизм и шариат не противоречат друг другу, поскольку обоим учениям присущи лозунги социальной справедливости и взаимопомощи. И эти шаги имели определенный успех: даже часть не очень просвещенных, но демократически настроенных мулл выдвинула лозунг: «За советскую власть, за шариат!»

Решением ЦК от 18 мая и Среднеазиатского бюро ЦК РКП(б) от 20 мая 1922 г. были восстановлены упраздненные накануне суды шариата, возвра­щены конфискованное вакуфное имущество и мечети. В Ташкенте из пред­ставителей духовенства было создано Духовное управление (Махкам-и-Ша-

рия) мусульман Туркестана, возглавленное известными деятелями ислама (обратной стороной этой акции было установление большевистского конт­роля над религиозной жизнью Туркестана). А в декабре 1923 г. было прове­дено совещание местных коммунистических деятелей и мусульманского ду­ховенства под лозунгом: «Советская власть не противоречит исламу».

О том, что большевики с самого начала рассматривали мусульман как гомогенное социально-политическое целое свидетельствует тот факт, что созданный при Наркомнаце мусульманский комиссариат, в отличие от запад­ных комиссариатов, формировавшихся по национальному признаку (литов­ский, белорусский, польский и т. п.), был создан по конфессиональному принципу и ориентировался на работу среди мусульман как таковых.

К моменту провозглашения СССР подконтрольная большевикам Центральная Азия состояла из Киргизской (Казахской) АССР и Туркестан­ской АССР, входивших в состав РСФСР, а также Хорезмской и Бухарской народных советских республик, которые имели с РСФСР союзно-договор­ные отношения. Границы этих образований в целом совпадали с дореволю­ционным территориальным делением. Политические соображения и необ­ходимость экономического планирования обусловили создание в 1922 г. Среднеазиатского бюро ЦК РКП(б), призванного отвечать за проведение преобразований в регионе. Проблема административной реорганизации ре­гиона состояла, прежде всего, в определении базовых принципов ее осущест­вления — исламско-тюркского и этнонационального.

Первый подход исходил из имевшегося в пределах Туркестана этнокон- фессионального и социокультурного единства населения, которое было в большинстве своем (кроме таджиков) тюркоязычным. До 1920-х гг. между таджиками и узбеками, которые, особенно в больших городах, традиционно проживали вместе, трений на национальной почве практически не происхо­дило, а среди тюркоязычных народов границы между этносами были вообще довольно условными. Преобладало осознание конфессионального, макроэт- нического и территориального единства. За единство выступали и мусульман­ские лидеры, и местные политические авторитеты: большевики и лояльные к новой власти вожди.

Общетуркестанский вариант административного устройства с дальней­шим областным делением имел основания и при определенных условиях мог быть реализован. Тем не менее, руководство в Москве и местных авто­номий избрало второй подход — национально-государственное размежева­ние. Такое решение не имело достаточного социально-экономического обос­нования и исходило из политических соображений. Опыт гражданской вой­ны и борьбы с басмаческим движением показал, сколь сильным может быть сопротивление местного населения при условии его консолидации на осно­ве общемусульманской идентичности. Поэтому большевики были заинтере­сованы в расщеплении местных сил методом не только классового, но и эт­нонационального деления.

Создание республик по национальному критерию и частичная передача власти представителям местных, поддерживавших большевиков территориаль­но-клановых группировок, с одной стороны, должно было спровоцировать конкуренцию между республиками, споры между которыми могла решать

только Москва, а с другой — содействовать выдвижению на первый план этнонациональной идентичности в качестве альтернативы доминирую­щей, конфессиональной, общей для всего местного населения — мусуль­манской.

При совместном проживании на обширных территориях представителей различных народов территориальное деление по принципу численного пре­обладания одного из них должно было повсеместно создавать проблемы во взаимоотношениях между представителями титульной нации и националь­ными меньшинствами. Кроме того, разрушение старых административных границ, с которыми традиционно были связаны соответствующие конфес­сиональные и родовые структуры, схемы межличностных и межклановых отношений (в особенности в Хорезмской и Бухарской республиках) расчи­щало путь к утверждению новых, большевистско-советских структур и принципов власти и управления.

Большевистский Центр и его представители на местах могли использо­вать трения между представителями титульного народа, допущенными к управлению республикой, с меньшинствами по принципу «разделяй и влас­твуй». Разрушение конфессиональной идентичности входило в общий стра­тегический курс на раскол общемусульманского и пантюркистского движе­ний, вообще — на подрыв и последующее искоренение религиозного созна­ния. Но, как показали последующие события, национальное сознание, укреплению которого в 1920-х гг. способствовали сами большевики, оказа­лось прочнее формально принятой советской идентичности.

12 июня 1924 г. ЦК РКП(б) принял постановление «Относительно на­ционального размежевания народов Средней Азии». На местах развернулись агитационная работа, имевшая целью убедить население в целесообразности осуществляемых мероприятий, и борьба между этнически различными мест­ными кланами за сферы будущего контроля. Политические (большей час­тью клановые) группы, представители которых уже успели инкорпориро­ваться в структуры местной власти, консолидировались теперь именно по этническому признаку, что провоцировало обострение межэтнических от­ношений в регионе, особенно между таджиками и узбеками, в силу как их явного языкового различия, так и, еще более, по причине того, что разгра­ничить узбекские и таджикские земли на значительных территориях бассей­на р. Зеравшан, Ферганской долины и т. п. было практически невозможно. Там, где сельское население составляли преимущественно узбеки, большин­ство жителей городов (в частности, Самарканда и Бухары) были таджиками.

В сентябре 1924 г. подготовительную работу по национально-государст­венному размежеванию среднеазиатских республик было завершено. 14 октября 1924 г. II сессия ЦИК СССР принимает решение об отделении от Туркестанской АССР ее автономных единиц — Таджикской АССР и Кара- Киргизской АО (с 1926 г. — Киргизская АССР). Постановлением сессии ЦИК СССР 27 октября 1924 г. были созданы Узбекская ССР и Туркменская ССР. В поледующие годы было осуществлено преобразование Таджикской (в 1929 г.), Казахской и Киргизской (1936 г.) автономных республик в союз­ные, а Каракалпакской АО в автономную республику (1932 г., с 1936 г. — в составе Узбекской ССР). В 1936 г. границы советских республик Средней

Азии приобрели почти современные контуры, претерпев незначительные изменения в 50-х гг.

Завершение национально-государственного размежевания открывало новые возможности для наступления на традиционную культуру и духовенс­тво. Был взят курс на систематическое искоренение ислама, сопровождав­шийся физическим уничтожением местного духовенства и интеллигенции, ориентированной на мусульманские ценности и традиционную культуру, массовым закрытием и, часто, уничтожением мечетей. С конца 1920-х гг. в печати было запрещено употреблять понятие «мусульманские народы», а в партийных рядах начались «чистки», направленные, прежде всего, против тех коммунистов местного происхождения, которые не порывали с традици­ями ислама.

Арабский шрифт был заменен сперва латинским, а в 1938 г. кирилицей. Образование на всех уровнях, в том числе в начальной школе, стало крайне заидеологизированным, направленным на отвращение людей от традицион­ной духовной основы при замещении его суррогатной смесью вульгарного марксизма и партийных лозунгов. Но массовое распространение образова­ния имело и положительное значение: молодежь приобщалась к знаниям, а владение русским языком, обязательным в средней школе, открывало перед ней более широкие возможности для знакомства с достижениями российс­кой и мировой культуры.

Процесс становления и развития национальных культур в советских рес­публиках Центральной Азии имел двойственный характер. Развитию регио­на способствовало распространение образования, создание библиотек, на­циональных академий наук, театров, музеев, литературы и т. п. Это содейст­вовало формированию национального самосознания в республиках, подъе­му экономической и культурной жизни. С другой стороны, в 20—30-х гг. в значительной степени были подорваны глубинные мусульманские духовные основы местной жизни, нарушена духовно-культурная, в частности литератур­ная, преемственность развития. Культура, построенная по принципу «нацио­нальная по форме, социалистическая по содержанию» была в своей основе суррогатной и не могла удовлетворить духовных потребностей общества.

Кроме обострения отношений «титульной» нации с национальными мень­шинствами и территориальных споров, возникавших при размежевании ре­спублик Средней Азии, оказались налицо и другие отрицательные последст­вия. Среди нерусских народов Туркестана появился комплекс националь­но-культурной неполноценности, второсортности. Доминирование русской культуры, обязательное использование русского языка в управленческой среде, в армии и пр. содействовало расширению сферы его употребления. И хотя это и не приводило к заметной русификации населения республик Средней Азии, местные языки, вполне сохраняя свои позиции на уровне бытового общения, теряли престиж в правящих кругах.

Особенно угрожающие масштабы эти процессы приняли в Казахстане, где вследствие массового уничтожения населения во время голодомора в на­чале 1930-х гг., распада традиционной кочевнической системы хозяйствова­ния, оседания коренных жителей в городах и селах, где уже преобладало рус­скоязычное население, широкого переселения в северные и восточные об­

ласти республики в 50—60-х гг. иноэтничной, преимущественно русской и украинской молодежи, посылаемой осваивать целину, казахи в конце 80-х гг. составляли уже меньшинство населения своей страны (28 %) и были значительно русифицированы даже на бытовом уровне.

Стремясь создать в среднеазиатских республиках «национальный фа­сад», Москва ставила на руководящие должности, как правило, выходцев из местной среды — «национальные кадры». Но, не испытывая к ним полного доверия, она назначала их заместителями и помощниками, в особенности в партийно-номенклатурных структурах, преимущественно выходцев из сла­вянской среды. В сталинские времена в национальных республиках был вве­ден институт вторых секретарей партии и первых заместителей глав прави­тельств, которых назначали непосредственно из Центра. Существовала практика, согласно которой первого секретаря партии, глав республикан­ских правительств и верховных советов назначали из представителей титуль­ной нации (это правило нарушалось лишь по отношению к Украине и Бела­руси), но рядом с ними всегда были вторые секретари и первые заместители неместного происхождения.

Вторые секретари руководили двумя наиболее ответственными сектора­ми партийной работы: подбором и расстановкой номенклатурных кадров и «интернационализацией» (то есть русификацией) республик. Они фактиче­ски контролировали работу первых секретарей и докладывали об общем сос­тоянии в республиках непосредственно высшим руководящим органам пар­тии. Без их санкции в республиках не принималось ни одно ответственное решение. Давление Москвы осуществлялось и применительно к республи­канским административным и хозяйственным органам. Непосредственно из Центра назначались первые заместители глав правительств и президиумов верховных советов, командующие военными округами, а часто «силовики» (руководители местных органов госбезопасности и внутренних дел) и дирек­тора предприятий общесоюзного значения.

Таким образом, в сфере партийно-государственного руководства наме­тились две противоречивые тенденции. С одной стороны, партийная номен­клатура республики имела национальный характер, поскольку в своей основ­ной массе пополнялась выходцами из местной среды, а с другой — на протя­жении нескольких десятилетий, в особенности в 30—60-х гг., эта номенкла­тура, находясь под контролем назначенных непосредственно из Москвы лиц, имела ограниченные возможности реально управлять своими респуб­ликами. Массовые репрессии 30-х гг. в значительной мере зацепили и пред­ставителей национальной номенклатуры, прежде всего тех, кто имел собст­венное мнение и занимал более-менее самостоятельную позицию. Это так­же существенным образом повлияло на характер национального управления республиками.

Процесс формирования национально-государственной идентичности народов Центральной Азии начался во 2-й пол. XIX в. и к концу XX в. был еще далеким от завершения. Относительно 1920-х гг. можно выделить не­сколько иерархических уровней идентичности местного населения, причем на некоторых из них наблюдается сложное скрещение и взаимоналожение разных форм.

Высший уровень представлен мусульманской (в суннитской форме) идентичностью, общей для всего автохтонного населения Туркестана, кото­рая определяет его органическую принадлежность к Мусульманско-Афра­зийской цивилизации, но своеобразно корректируется соответственно мак- роэтнической и хозяйственно-культурной структуре населения региона.

В макроэтническом отношении население региона, за исключением от­дельных малочисленных анклавных групп, из древнейших времен, как о том уже шла речь выше, состоит из представителей иранского и тюркоязычного этносов. Первая представлена собственно иранцами (персами), таджиками, пуштунами и другими, преимущественно малочисленными этносами. Между таджиками и персами существует конфессиональный барьер: первые — сун­ниты, вторые — шииты. Между таджиками, по большей части земледельца­ми, ремесленниками и торговцами, жителями городов и оазисов, и пуштуна­ми — скотоводами-кочевниками, издревле существуют хозяйственно-куль­турные различия. Тюркская общность состоит из казахов, киргизов, каракал­паков, туркменов, узбеков и уйгуров. Все они — сунниты, но роль ислама в их быту традиционно разная: для оседлых жителей оазисов и городов, в част­ности для узбеков и таджиков, она чрезвычайно велика, а для традиционно кочевых этносов, как для большинства казахов и киргизов, роль ислама до­статочно низкая.

Народы с более или менее развитым национальным самосознанием и созданными ими государственными образованиями, при условии типичного для региона несовпадения ареалов их расселения и межгосударственных границ, с XVII—XIX вв. обладают собственно этническими формами иден­тичности. Узбеки были представлены в трех государствах, власть в которых находилась в руках их династий. Но в Бухарском эмирате и в значительной мере в Кокандском ханстве они сосуществовали с таджиками и другими народами (в Бухаре — с туркменами, в Коканде — с киргизами), а в Хивин­ском — с большими группами каракалпаков и туркмен. Казахи подразделя­лись на три жуза во главе с собственными ханами и руководящими надпле­менными органами. Подобным образом на несколько племенных групп с зачаточными государственными структурами делились туркмены, киргизы и каракалпаки.

Низший, таксономический, уровень представлен местными землячес­кими общностями, которые часто имели разветвленную родоплеменную структуру. В них сильно развито чувство земляческой идентичности. Имен­но принадлежность к ней (наряду с мусульманской идентичностью) играла первоочередную роль в реальной, повседневной жизни обычного человека, тогда как принадлежность к определенному народу и даже государственное подданство имели до советского периода второстепенное значение.

На такую этнокультурную основу наклалась власть Российской импе­рии с ее территориально-административным устройством. Границы гене­рал-губернаторств и областей не учитывали этническую структуру населе­ния, что тормозило процессы национальной консолидации. Шок от столк­новения разных цивилизаций — отчасти европеизированной Православной и Исламской — актуализировал не столько этническую, сколько религиоз­но-культурную идентичность. Относительно русских и представителей дру­

гих народов, приехавших из европейских губерний России, местное населе­ние ощушало свое единство (как и русскоязычные относительно местного населения). Более того, у первого актуализировалось Ощущение родственно­сти с другими мусульманскими народами Российской империи.

Но, как отмечалось выше, большевики избрали этнонациональный под­ход при своем проектировании дальнейшего развития региона и решили су­дьбу его народов путем распределения их территорий по национальному принципу. В регионах сложилась система национальных образовательных, научных и культурных учреждений, национальные пресса, радиовещание и телевидение. Национальные культуры приобрели современные, довольно разветвленные формы, представители местных народов оказались практиче­ски во всех сферах и на всех уровнях хозяйственной, общественно-полити­ческой и культурной жизни. Это содействовало развитию национального са­мосознания.

Но с получением среднеазиатскими республиками статуса независимых государств актуализировалось несоответствие между требованиями государ­ственной жизни и национальной структурой соответствующих стран, точ­нее — формами национального существования, которые сложились в конце 1980-х гг.

Социально-экономическое развитие новых независимых государств Центральной Азии и формирование приоритетов их международного сотрудничества

В период брежневского правления местные первые секретари центрально­азиатских республик — Д. Кунаев (в Казахстане, 1960—1962 гг., 1964—1986 гг.), Ш. Рашидов (в Узбекистане, 1959—1984 гг.) и др. начали ощущать себя на­стоящими, хотя и вассальными, властителями. Опираясь на местную номен­клатуру, руководители республик удовлетворяли ее запросы, не забывая и о собственных интересах. Считая себя вождями своих народов, они де­монстрировали и определенные национально-республиканские амбиции. Последние сперва проявлялись в форме соперничества между лидерами со­седних республик (борьба Д. Кунаева и Ш. Рашидова за региональное ли­дерство), а потом, с начала 1980-х гг., и в противостоянии Москве. Это вы­звало беспокойство Центра, начавшего искать пути для установления более жесткого контроля над ситуацией.

В 1984 г., после смерти Ш. Рашидова, всплывает «хлопковое дело». Выя­вленные центральной прокуратурой масштабные приписки и злоупотребле­ния послужили причиной ряда арестов среди высшего партийно-хозяйст­венного руководства, включая преемника Ш. Рашидова И. Усманходжаева. Смерть Ю. Андропова, который санкционировал подобные «чистки», спас­ла местную партноменклатуру от окончательного разгрома. Назначенный на должность первого секретаря Узбекской ССР Р. Нишанов послушно внед­рял политику Москвы, все время ощущая глухое сопротивление местной верхушки. В июне 1989 г. в Ферганской долине произошли погромы турок- месхетинцев, что определило смещение узбекского лидера с занимаемой долж­ности.

В декабре 1986 г. Политбюро ЦК КПСС, во главе с М. Горбачовым, уст­ранило от власти в Казахстане Д. Кунаева и назначило на его место Г. Колбина. Но это спровоцировало массовые национальные выступления в Алма-Ате (Алматы) 17—18 декабря 1986 г., жестоко подавленные войсками. Постановления ЦК КПСС «Относительно работы Казахстанской республи­канской партийной организации по интернациональному воспитанию тру­дящихся» от 16 июля 1987 г. и «Относительно неудовлетворительного испо­льзования природно-экономического потенциала аграрно-промышленного комплекса в Узбекской ССР, Таджикской ССР и Туркменской ССР» от 20 июня 1987 г. обострили национальные проблемы региона. Г. Колбина за­менили более приемлемым для местной верхушки Н. Назарбаевым. В Узбе­кистане к власти приходит И. Каримов, первый секретарь Кашкадарьинско- го обкома, компромиссная фигура, не имевшая значительной поддержки ни со стороны Москвы, ни со стороны местной номенклатуры.

По мере ослабления власти Центра в годы «перестройки» правители сове­тских центральноазиатских республик все больше дистанцировались от Мос­квы, что готовило почву для последующего получения государственной неза­висимости. Сам по себе этот процесс мог длиться два-три десятилетия, а в Казахстане, учитывая доминирование русскоязычного населения, не реали­зоваться вообще. Более того, обретение независимости требовало продолжи­тельного подготовительного переходного периода системной реорганизации экономической и общественно-политической жизни, что местные руководи­тели, в частности Н. Назарбаев, хорошо сознавали. К тому же усиление наци­онально-демократической оппозиции, объединенной в движение «Эрк» и «Бирлик» (в Узбекистане) или «Народный фронт» (в Таджикистане), «Азат- лык» (в Казахстане) противоречило их интересам и они всячески старались предотвратить распространение перестроечных веяний демократизации.

С распадом СССР бывшие советские республики региона неожиданно для себя получили независимость и были вынуждены вступить на путь самостояте­льного развития, не будучи к тому подготовленными. Первой реакцией их ли­деров была определенная растерянность и стремление восстановить единое го­сударство под другим названием. Но поскольку эти стремления не осуществи­лись, местные лидеры занялись укреплением своей власти и государственного суверенитета. Главной регулятивной парадигмой деятельности власти при но­вых условиях становятся национальные интересы, которые содержат такие ос­новные компоненты: суверенитет и территориальная целостность, определение и осуществление независимой внешней и внутренней политики, утверждение национальной языково-культурной идентичности, жесткий контроль над про­цессами преобразований в экономической, социальной и политической сфе­рах, их регуляция, а то и непосредственное проведение.

В условиях Центральной Азии это предполагало эволюцию от тоталита­ризма к авторитарной власти, ориентированной в государствах постсовет­ской Средней Азии на умеренный ислам. Это происходило путем преобразо­вания власти бывших первых секретарей в форму президентского правления без смены республиканских лидеров и их окружения. Проявления оппози­ционности были подвержены репрессиям, а элементы демократии и ислам допускались лишь при их подконтрольности властям. Общность интересов

правящих местных номенклатурных сообществ сложилась еще в советские времена в условиях централизованной власти, единой идеологии и при фор­мальном характере институтов демократии. Консолидированность верхуш­ки, с одной стороны, способствовала установлению на определенное время относительной политической стабильности (за исключением пережившего в 1990-х гг. гражданскую войну Таджикистана), но с другой — препятствовала демократизации общества и проведению необходимых реформ. Результатом стало утверждение трагикомического диктаторского режима С. Ниязова в Туркменистане; не такого одиозного, но не менее жесткого авторитарного правления И. Каримова в Узбекистане, провоцирующего рост влияния и ак­тивизацию фундаменталистской исламской оппозиции (сумевшей даже под­нять народное восстание в Андижане в мае 2005 г.); умеренно авторитарных коррумпированных режимов в Казахстане и Кыргызстане (последний пал в ходе массовых выступлений оппозиционных сил в апреле 2005 г.) и наступив­шего после нескольких лет гражданской войны компромисса между проти­воборствующими кланами в Таджикистане при сохранении власти в руках И. Рахманова.

В целом процессы модернизации общества в республиках Центральной Азии пошли по т. наз. китайскому пути. То есть, при сохранении авторитар­ной жестко централизованной системы власти и торможении процессов как демократизации общества, так и его фундаменталистской исламизации (притом, что последняя дает о себе знать в различных формах, в том числе и в виде вооруженного противостояния). Авторитарный характер власти облег­чает контроль над исламским духовенством, которое может стать значитель­ной политической силой, составив конкуренцию нынешнему властвующему сообществу, сформировавшемуся еще в советские времена.

Понятно, что такое положение дел никоим образом не отвечает принци­пам демократии европейского образца. Но возможна ли вообще какая-то ре­альная альтернатива авторитарному обеспечению политической стабильно­сти в современных центральноазиатских условиях? Известно, что слабость авторитарных структур определила возможность гражданской войны в Тад­жикистане. Этот горький опыт убеждает в утопичности надежд на быстрый скачек из традиционной тоталитарной несвободы к демократии в азиатских условиях. К примеру, победа оппозиции в Кыргызстане сопровождалась мас­совыми погромами и беспорядками и не дала надежных гарантий на то, что новая власть не приобретет со временем не менее жесткие, чем в годы прав­ления А. Акаева, формы. Призывы к ускоренной демократизации (часто под мусульманскими флагами) в условиях неготовности к тому общества могут вызвать обратный эффект и привести к полной дестабилизации и самораз­рушению социума с последующим вмешательством внешних сил, имеющих в регионе собственные интересы.

Учитывая значительное влияние ислама на общественную жизнь, пра­вящие режимы всячески стремятся использовать религиозный фактор для консолидации общества вокруг властных структур. В этом смысле представ­ляется вполне логичным, что деятельность религиозных организаций и наз­начения на главные духовные должности находятся под контролем правите­льства, а радикальные религиозно-политические группировки — под запре­

том. Несмотря на это, можно ожидать, что с течением времени, со сменой по­колений и по мере пополнения старого властвующего сообщества политичес­ки влиятельными представителями исламского движения, центральноазиатс­кий авторитаризм может приобрести исламские черты. Такая ситуация долж­на быть выгодна правящим слоям, поскольку, с одной стороны, она будет способствовать сближению их с собственными народами с их культурными и политическими традициями, а с другой — будет предоставлять больше возмо­жностей налаживать сотрудничество с мусульманскими странами и влиятель­ными исламскими международными организациями. Однако на сегодня вла­ствующие сообщества рассматриваемого региона склонны сохранять светс­кий характер государственности и развитие сотрудничества со всеми страна­ми мира, независимо от их идеологического направления.

Наряду с повышением влияния исламистских сил в странах Централь­ной Азии (и не только постсоветской, но и той ее части, которая входит в со­став Китая — в Синьцзян-Уйгурии), важное значение в регионе имеет также русскоязычный фактор. Это особенно заметно в Казахстане, где русскоязыч­ные жители (в том числе и из числа этнических казахов) составляют боль­шинство граждан страны. Феномен русскоязычного населения характерен для всего постсоветского пространства. Эта часть населения во многих но­вых независимых государствах находится в состоянии неопределенности от­носительно собственной идентичности и поэтому может при смене поли­тической обстановки вести себя неоднозначно.

Это имеет особое значение, если учитывать официально провозглашен­ную правительством РФ политику защиты прав русскоязычного населения на территории бывшего СССР и ее готовность принять на своей территории эту часть населения, с возможным вмешательством РФ во внутренние дела бывших советских республик. Тем более, что речь идет не только об этниче­ских русских, поскольку термин «русскоязычное население» является дово­льно расплывчатым. С такой опасностью должны считаться лидеры постсо­ветских государств. При данных обстоятельствах Россия, со своей стороны, имеет весомый рычаг влияния на политику новых независимых государств Центральной Азии.

Авторитарный режим правления при определенных условиях может благоприятствовать проведению жесткого курса реструктуризации экономи­ческих систем молодых государств и обеспечения относительной их стабиль­ности. Как свидетельствует опыт Сингапура, Южной Кореи, Тайваня, а те­перь и континентального Китая, такой путь модернизации может обеспе­чить значительные успехи. Но не всегда, так как по мере проведения рыноч­ных преобразований и укрепления позиций «среднего класса» расширяется социальная база демократии, в силу чего возрастает вероятность усиления конфронтации между обществом и авторитарной властью, что, например, в Грузии и Украине в 2004 г., а в Кыргызстане весной 2005 г. способствовало массовым выступлениям и смене правящих элит.

Наиболее существенными факторами возможной дестабилизации следует считать нерешенность вопросов перспективы развития общества, нацио­нально-государственной консолидации и легитимации власти, формирова­ния правового пространства, ликвидации последствий советско-коммунис­

тического господства, трансформации общественно-экономической системы, урегулирования межэтнических проблем и т. п. Несмотря на приблизительно одинаковые условия существования во времена СССР, социально-экономи­ческие системы стран региона (после получения независимости) развива­лись разными темпами и в разных направлениях. Сегодня все они приобре­ли достаточно устойчивые специфические черты и ищут собственные пути преобразований.

Казахстан, обладая значительным промышленным и сельскохозяйст­венным потенциалом и сырьевыми ресурсами, богатыми и разнообразными полезными ископаемыми, развитой транспортной сетью и т. д., в начале 1990-х гг. имел неплохие возможности модернизовать свою экономическую систему. Его индустриальный сектор специализируется на первичной пере­работке сырьевых ресурсов, а также на машиностроении (строительное обо­рудование, тракторостроение, сельскохозяйственное машиностроение). Од­нако эти возможности не были надлежащим образом использованы на стар­те и вскоре произошел резкий спад промышленного производства (в 1996 г. ВВП сократился на 50 % по сравнению с 1991 г.). К концу 90-х гг. 85—90 % предприятий прекратило работу, другие работали не на полную мощность. Жизненный уровень населения значительно понизился, возросла безработи­ца. Экономический кризис, конечно, не оказывал содействия и политической стабильности общества: дважды распускался парламент (1993 г., 1995 г.), воз­растала социальная напряженность, наблюдался значительный отток русско­язычного населения, то есть, квалифицированной рабочей силы.

Кроме просчетов руководства, причиной всему этому была крайне не­удовлетворительная структура промышленности, работавшей в советское время преимущественно на военно-промышленный комплекс. В результате остро встала проблема структурной перестройки экономики, характерная вообще для всех постсоветских стран. А ее решение невозможно без значи­тельных финансовых ресурсов, которые можно найти лишь на мировом рын­ке, о чем специально речь пойдет ниже.

Экономика Казахстана не является самодостаточной — ее дальнейшее развитие в значительной мере связано с возможностью страны оперативно включиться в мировую экономическую систему. Но особенностью централь­ноазиатских государств является отсутствие прямых выходов к Мировому океану. Поэтому их вовлечение в мировую экономику, главным образом, за­висит от стабильности отношений со странами, омываемыми океанами и свя­занными с ними морями (прежде всего с РФ, Китаем, странами исламского Юга) и безопасности соединяющих с ними путей. Внешняя политика Казах­стана относительно этих государств по определению должна быть гибкой, взвешенной, построенной на компромиссах и учете интересов всех сторон.

Власть в стране полностью принадлежит президенту Н. Назарбаеву, пролонгировавшему в декабре 2005 г. свои полномочия еще на семь лет. В парламенте доминируют пропрезидентские партии и группы, а оппозици­онные движения (например, Ак-Жол и ДВК) не в состоянии создать влиятель­ную оппозицию. Н. Назарбаев известен как довольно гибкий политик. Ри­торика «интеграционизма» в рамках СНГ с опорой на идеологию обновлен­ного «евразийства» сочетается у него с проектами центральноазиатского

альянса или казахско-кавказского сближения. Эти разнонаправленные ини­циативы вызваны потребностью успокоить широкие пласты русскоязычного населения и дезориентировать Москву при обеспечении реализации собст­венных перспективных проектов.

В 1995—1996 гг. с принятием соответствующей правительственной про­граммы темп экономического реформирования ускорился и был сформиро­ван значительный частный сектор. Руководство страны взяло курс на при­влечение иностранных инвестиций в нефтегазовую отрасль, надеясь полу­чить необходимые финансовые средства для подъема жизненного уровня населения. С 1997 г. наметился некоторый подъем производства в черной металлургии, нефтегазовой и некоторых других областях. Но в целом расче­ты на инвестиции оказались напрасными, поскольку нефтяные кампании имели главной целью закрепиться на казахстанском нефтяном рынке на от­даленную перспективу и не были готовы вложить в экономику страны зна­чительные средства.

После 1991 г. ускорился процесс формирования самоидентичности ка­захского общества. Общность интересов правящих кругов и достаточно вы­сокий уровень их консолидации, сложившийся еще в советские времена, способствовали установлению относительной политической стабильности в стране, управляемой на принципах авторитаризма при полном доминирова­нии государства над обществом. Однако сохраняющиеся угрозы побуждают власть уделять все больше внимания укреплению силовых структур. В конце 1990-х гг. в Казахстане была принята новая военная доктрина, направленная на усиление и модернизацию вооруженных сил, а также всей системы над­зорных и репрессивных органов страны.

Ситуацию в Туркменистане определяют: небольшое количество насе­ления, ландшафтные особенности (фактически страна состоит из четырех оазисов, окруженных песками), отдаленность от цивилизационных центров опережающего развития и наличие больших запасов газа, по уровню добычи которого страна занимает четвертое место в мире и второе — по объему его экспорта. Туркменистан в значительной мере отсталая страна, в которой преобладает традиционное скотоводство и интенсивное земледелие. Поло­вина орошаемых земель используется для выращивания хлопка.

Благодаря высоким мировым ценам на нефть и газ в 1990-х гг. экономи­ка Туркменистана находилась в лучшем состоянии по сравнению с боль­шинством других бывших советских республик, однако периодически также испытывала большие трудности. В 1996 г. авторитарное руководство госу­дарства, персонифицированное в лице С. Ниязова («Туркмен-баши»), сох­раняя полный контроль над народнохозяйственным комплексом, разработа­ло стабилизационную программу, направленную на развитие рыночных механизмов экономики: предоставление кредитов на аукционных основах, установление четких границ бюджетного дефицита и т. п. В ограниченном объеме была проведена приватизация, плодами которой воспользовалась, главным образом, номенклатурно-клановая верхушка страны во главе с пре­зидентом. Туркменистан рассматривает новые пути поставок газа на миро­вой рынок через Иран, Турцию и даже, в случае стабилизации положения в

этой стране, Афганистан. Однако, учитывая нестабильность в этой части ре­гиона, реализация таких проектов — дело отдаленного будущего.

Туркменистан способен получать около 80 млрд куб. м природного газа ежегодно, из которых экспортировать 70 млрд. Запасы его голубого топлива оцениваются от 3 до 21 трлн куб. м. Вместе с нефтяными запасами (около 6 млрд т) это составляет 20 % от общих нефтегазовых ресурсов арабских стран. Данное обстоятельство вызвало огромный интерес к природным бо­гатствам Туркменистана со стороны ведущих нефтегазовых корпораций ми­ра: «Unocal», «Exxon», «Mobil», «Chevron», «Delta Oil», «Газпром» Статус нейтральной страны разрешает Туркменистану успешно сотрудничать со странами разного геополитического направления.

Но активная внешнеэкономическая позиция государства почти не влия­ет на общий невысокий уровень жизни его населения. Среднемесячная за­работная плата составляет всего около $ 20. Поскольку большая часть терри­тории страны непригодна для земледелия, продукты питания ей нужно заку­пать за границей, что создает трудности в снабжении ими рядовых граждан. Высокие цены на промышленные товары делают их недоступными для ши­роких слоев населения, однако на предметы первой необходимости власти поддерживают заниженные цены, а бытовой газ и электричество отпускает­ся населению бесплатно.

По причине предельно жесткого, авторитарного характера посткомму­нистического режима и родоплеменного построения социальной системы многопартийность в Туркменистане не сложилась, а существовавшая на заре независимости единственная альтернативная партия самораспустилась. Вся система власти в Туркменистане построена по территориально-клановому принципу, который базируется на традиционном распределении сфер влия­ния между пятью доминирующими племенами. Но хотя президент С. Ниязов идентифицировал себя с наиболее авторитетным в стране кланом Теке, он не имел со стороны последнего достаточной поддержки, поскольку не принадлежал к клановой элите. Вследствие этого «Туркмен-баши» стре­мился учитывать интересы и других кланов, проводя умеренную национали­стическую политику и поддерживая в полной мере зависимое от руководства страны мусульманское духовенство.

Узбекистан, являясь засушливой страной, имеет лишь 10 % территории, пригодной для земледелия в орошаемых долинах рек и немногочисленных оазисах. Он был одной из беднейших республик бывшего Советского Сою­за, более 60 % населения которого работало в специализировавшихся на вы­ращивании хлопка колхозах и совхозах. Ныне Узбекистан является третьим в мире экспортером хлопка, добывает золото, полиметаллы, газ, в большом объеме производит химические вещества и в региональном масштабе лиди­рует в области машиностроения.

Узбекистан получил в наследство многочисленные проблемы, связан­ные с усилением влияния исламистов в Ферганской долине, что особенно ярко продемонстрировали имевшие там место в 2005 г. кровавые события. Высокая плотность быстрорастущего населения при хлопководческой, до­ставшейся в наследство от советских времен, специализации сельского хо­зяйства, создает трудности в плане обеспечения граждан продовольствием.

Раньше нефть и зерно поставлялись из РФ. После обретения независимости руководство государства сначала пыталось поддерживать выпуск товаров пер­вой необходимости с помощью дотаций и жесткого государственного конт­роля над работой предприятий и ценами. Но ввиду высокого уровня инфля­ции правительство И. Каримова взяло курс на осуществление ограниченных реформ, соединяя монетарную политику с процессом приватизации.

В результате проведенных реформ к концу 1990-х гг. роль государства в экономике несколько снизилась и улучшились условия для работы иност­ранных инвесторов. Вскоре Узбекистан достиг энергетической и зерновой стабильности, не допустив масштабного спада производства, осуществил ре­организацию сельского хозяйства и при этом сохранил прежний уровень вы­ращивания хлопка — 4 млн т ежегодно. Модель экономики Узбекистана ориентирована на производство собственных товаров потребления, и с 1995 г. страна постоянно наращивает объемы их производства. План даль­нейших реформ предусматривает развитие ведущих сфер производства с це­лью создания устойчивой экономической системы при условии одновре­менного функционирования программы социальной защиты населения.

Специфику политического устройства в центральноазиатских республи­ках узбекский президент И. Каримов определил как «восточную демократию», подчеркивая при этом приоритетность авторитаризма и политической ста­бильности относительно западных методов реформирования общества. Хотя в Узбекистане официально существует многопартийная система, реальные оппозиционные политические силы, часть которых стоит на платформе му­сульманского фундаментализма, находятся под запретом. Однако в послед­ние годы деятельность радикальных исламистских группировок, особенно в имеющей наиболее низкий в стране жизненный уровень Ферганской доли­не, заметно активизируется. Яркий тому пример — жестоко подавленное правительственными войсками восстание в Андижане в мае 2005 г.

Ввиду важного в геополитическом отношении местоположения страны, США провозгласили Узбекистан своим стратегическим союзником и созда­ли на юге страны свою военно-воздушную базу — Ханкала. Узбекистан мож­но считать главным фактором центральноазиатской интеграции. Его руко­водство скептически относится к перспективам СНГ, однако страна претен­дует на роль регионального лидера, проводит вполне независимую от Рос­сии политику и играет важную роль в урегулировании конфликтов в Таджи­кистане и, отчасти, Афганистане. Сперва она входила в подозрительно отно­сящееся к Москве объединение ГУУАМ, но со временем потеряла к нему интерес и в 2005 г. из него вышла.

Однако после майских событий 2005 г., когда западные страны решитель­но осудили чрезмерные репрессивные меры правительства по подавлению народных волнений, власти Узбекистана радикально изменили внешнепо­литические приоритеты. В одностороннем порядке был денансирован дого­вор об аренде военно-воздушных баз западного альянса на территории стра­ны и изгнаны международные фонды. Вместо них в Узбекистан были при­глашены военные и экономические структуры России и Китая, для которых антидемократические действия узбекских властей представляются вполне приемлемыми.

Кыргызстан — небольшая и сравнительно бедная природными ресурса­ми страна, расположенная в горной местности. Здесь доминирует аграрный сектор экономики, построенный на производстве хлопка, шерсти, мяса. Эта продукция составляет традиционные статьи экспорта республики. Промыш­ленный экспорт включает золото и редкие металлы.

От других стран Центральной Азии Кыргызстан отличает то, что он с самого начала перестройки решительно заявил о выборе западной модели политического и экономического развития, а бывший президент А. Акаев видел его в будущем как «азиатскую Швейцарию». Эта риторика содейство­вала принятию страны в ВТО и получению иностранных инвестиций. На протяжении 1993—1996 гг. Кыргызстан получил надушу населения креди­тов больше, чем любое другое государство СНГ. На поддержку националь­ной валюты — сома — ежегодно предоставлялась помощь в размере $ 100 млн. В 1996 г. МВФ предоставил Кыргызстану режим наибольшего содействия и увеличил объем помощи. Благодаря осуществлению стабили­зационной программы уровень инфляции упал с 88 (в 1994 г.) до 32 % (1996 г.). Большинство государственных предприятий при этом было при­ватизировано.

Однако эти меры мало способствовали улучшению жизни обычных граждан. Внешние кредиты использовались большей частью для освоения ресурсов страны и создания инфраструктуры для вывоза сырья. Низкий уро­вень платежеспособного спроса, отсутствие материальных и финансовых ресурсов, рост внешней задолженности, неконкурентоспособность произ­водства неуклонно подрывали экономику страны, приводя к резкому возра­станию имущественного неравенства между богатыми и бедными слоями населения.

Властвующее сообщество Кыргызстана разделено на два основных кла­на — северный и южный, между которыми поначалу наблюдалось относите­льное равновесие. После перераспределения собственности в 1992—1995 гг. северный клан приобрел значительное преимущество, сосредоточив в своих руках основные рычаги власти и контроля над ресурсами страны. Но ситуа­ция на юге страны была слабо контролируемой. Город Ош превратился на своеобразную региональную столицу наркотрафика. В южных горных мест­ностях находят приют афганские, таджикские и узбекские боевики.

Обострение борьбы между оттесненным от власти в столице южным и доминировавшим в политической жизни страны северным кланами на фо­не неприкрытой коррупции и неизменного падения жизненного уровня, вероятно, не без помощи извне привело к взрыву народного негодования и падению режима А. Акаева в апреле 2005 г. Будет ли это способствовать де­мократизации и повышению уровня жизни рядовых граждан или социаль­но-экономическая структура страны придет к краху, покажет уже ближай­шее будущее.

Таджикистан, возможно, является наиболее проблемной страной реги­она. Во времена СССР он имел наиболее низкий уровень ВВП и наивысший уровень прироста населения. В стране сохраняется крайне низкий жизнен­ный уровень наряду с высоким уровнем инфляции. В экономике доминиру­ет аграрный сектор, основанный преимущественно на производстве хлоп­

ка-сырца. В недрах страны имеются запасы ценных металлов — серебра, зо­лота, алюминия, урана и вольфрама, но разрабатываются они в минималь­ных объемах по причине отсутствия небходимых капиталовложений. Про­мышленность состоит из крупного алюминиевого завода и значительного количества небольших предприятий легкой и пищевой промышленности с устаревшими технологиями, которые ориентированы на местные рынки.

Таджикская экономика ослаблена четырехлетней гражданской войной со множеством человеческих жертв и беженцев, а также потерей традиционных рынков сбыта своей продукции и дотаций из Москвы. Таджикистан в значительной мере зависит от России и Узбекистана и нуждается в между­народной гуманитарной помощи. Политические неурядицы способствовали ослаблению контроля правительства над рядом районов страны, а пребывание у власти клановых лидеров усложняет осуществление экономических реформ.

Однако при сохранении многих отрицательных тенденций в последние годы, по сравнению с серединой 1990-х гг., в Казахстане и во всех среднеази­атских государствах были отмечены признаки экономического роста. Уже в 2000 г. годовой прирост ВВП в Казахстане составил 10 %, в Туркмени­стане — 18 %, Таджикистане — более 8 %, Кыргызстане — 5 % и Узбекиста­не — 4 %. Однако истинность многих макропоказателей вызывает сомнение в независимых экспертов. Тем не менее, в целом, по постсоветскому Цент­ральноазиатскому региону в последние годы динамику макроэкономичес­ких показателей можно оценивать положительно.

Примечательно, что наибольший рост показателей происходит именно в богатых нефтью и газом Туркменистане и Казахстане, в Таджикистане (после катастрофического падения экономики) он объясняется, главным образом, относительной внутриполитической стабилизацией после прекращения во­оруженного конфликта, в то время как менее богатые природными ресурса­ми, пользующимися повышенным спросом на мировом рынке, Кыргызстан и Узбекистан оказались по темпам экономического развития позади своих соседей. С завершением строительства Каспийского трубопровода появи­лась возможность транспортировки нефти к порту Новороссийска (КТК), а также поставки ее для трубопровода Баку—Джейхан, что позволило Казах­стану значительно увеличить объем экспортных поставок сырой нефти. По­тенциально такая перспектива открывается и перед Узбекистаном, где в 2001 г. в нефтегазовый комплекс было направлено 22,9 % общего объема ин­вестиций и кредитов¹.

Итак, как и в России (или Нигерии и Венесуэле), в постсоветской Центральной Азии можно наблюдать становление сырьевой модели экспорта, при которой позитив от прибылей, при условии изменения конъюнктуры на мировом рынке и объемов иностранного инвестирования (непосредственно зависимых от социально-политической стабильности в получающих их странах), в любой момент может обернуться негативом.

Мировой опыт говорит о том, что в условиях сырьевой экспортно ориен­тированной экономики непродолжительные периоды быстрого экономиче­ского роста могут резко смениться периодами не менее стремительного эко- ^[806]

номического спада. Тем более, что полученные дивиденды от продажи неф­ти, газа и других полезных ископаемых здесь, как и в России, не столько вкладываются в национальную экономику, сколько оседают на счетах пост­номенклатурных приватизаторов национального богатства в оффшорных зонах и в зарубежных банках. Ведь в Казахстане и в еще большей степени в постсоветских государствах Средней Азии и Южного Кавказа злоупотребле­ния во время форсированной приватизации наиболее прибыльных сфер экономики были еще более беспардонными, грубыми и откровенными, чем в России и в Украине.

Ни в одном из государств СНГ не было до конца осуществлено разделе­ние власти и собственности. Сгруппировавшиеся в конкурирующие кланы и «группы интересов» олигархи провели приватизацию и переориентацию экономики в свою пользу с целью скорейшего получения сверхприбылей. Но по сравнению с Россией или Украиной, не говоря уже о Беларуси, в Центральной Азии и на Южном Кавказе этот процесс приобрел более нега­тивные формы. И как результат — укрепление в большинстве случаев авто­ритарно-коррумпированных режимов, органически связанных с лидерами легального и нелегального (теневого) бизнеса.

Накануне и, тем более, после распада СССР экономика Казахстана тре­бовала коренной структурной перестройки. Но, как и в России или Украи­не, в основу экономических реформ была положена неолиберальная моне­таристская модель перехода к рынку, в соответствии с которой роль государ­ственных рычагов регулирования была сведена к минимуму. Здесь, как и в большинстве других постсоветских странах, рассчитывали, что рыночные механизмы автоматически начнут регулировать ситуацию и обеспечат эко­номический рост. Но это было невозможно в принципе, тем более в странах с полным преобладанием добывающей промышленности и сельского хозяй­ства, при низком уровне развития перерабатывающих отраслей¹.

В постсоветские годы отраслевая структура экономики Казахстана, сло­жившаяся во времена СССР, еще больше упрочилась. Об этом, кроме про­чего, свидетельствует направленность прямых иностранных инвестиций. Наиболее привлекательными для инвесторов являются области Западного Казахстана, где сосредоточены наибольшие месторождения углеводородно­го сырья. При этом, при возрастании добычи нефти в 2001 г. до 800 000 барелей в день 70 % ее экспортируется. Инвесторы также проявляют интерес к месторождениям меди, железа, марганца и угля в Центральном Казахстане, а также золота и полиметаллов в Восточно-Казахстанской обла­сти. Соответственно, в 2002 г. инвестиции в добычу углеводородного сырья составляли более $ 2,1 млрд, меди — $ 206,7 млн, полиметаллов — $ 185,5 млн, железа и марганца — $ 110,5 млн, золота — $ 43,7 млн, хроми­тов — $ 38,9 млн, алюминия (бокситы) —- $ 22,7 млн, урана — $ 25,4 млн^[807][808].

При наличии в республике большого количества полезных ископаемых, пользующихся повышенным спросом на мировом рынке, соблазнительной становится жизнь за счет их эксплуатации. Это имеет определенные поло­

жительные последствия для текущего потребления обычного гражданина. В долларовом эквиваленте в Казахстане в 1999 г. была наиболее высокая среди стран СНГ среднемесячная зарплата ($ 91,8), которая в 2001 г. вырос­ла до $ 100, а в 2002 г. достигла отметки $ 116. При этом уровень зарегистри­рованной безработицы составлял лишь 3,9 %^l. Но добывающая (с акцентом на нефтегазовый комплекс) экономическая специализация Казахстана, при игнорировании сферы наукоемкого информированного производства, обус­лавливает увеличение отставания страны от уровня передовых государств мир-системного ядра, закрепляет за ней сырьевой статус.

Такая экономическая политика в Казахстане, как и во многих других го­сударствах СНГ начиная с России, не в последнюю очередь определяется и поведением «нового класса» национальных компрадоров. Впервые за свою историю казахстанское общество столкнулось с элитами, которые отдают предпочтение имитаторской и плагиаторской активности, ориентированной на скорейшее получение сверхприбылей и не берущей на себя никаких обя­зательств перед собственным народом. Возникший класс (и это относится не только к Казахстану, но в значительной степени и к России, Украине и другим постсоветским государствам) изначально не отождествляет себя со своим народом: он хранит свои капиталы, имеет недвижимость и дает обра­зование своим детям за границей. Соответственно, долгосрочные перспек­тивы своей страны и ее народа остаются за пределами его интересов^[809][810]. Это ведет к стремительному увеличению пропасти, и не только социально-эко­номической, но и социокультурной, между квазиглобализованной верхуш­кой, принадлежащей к планетарному сверхклассу богатеев, и обществом практически повсюду на пространствах СНГ, но едва ли не наиболее выра­зительно — в государствах Центральной Азии.

На первом этапе своего экономического развития в качестве независимых государств попытка искусственной переориентации центральноазиатских ре­спублик на рынки за пределами СНГ привела к закреплению неэффективной структуры их экономик с преобладанием ресурсодобывающих отраслей. Как показывает мировой опыт, интеграционный потенциал таких экономик не­значителен. Поэтому на переходном этапе, чтобы сохранить экономический и технический потенциал, свою инфраструктуру, республики ЦА оказались перед необходимостью продолжить экономическое взаимодействие между собой и (не все из них) с Россией и Беларусью в рамках ЦАС (Центрально­азиатское экономическое сотрудничество) и ЕврАазЭс (Таможенный союз России, Беларуси, Казахстана, Кыргызстана и Таджикистана).

Побудительным мотивом к образованию этих региональных объедине­ний выступили, в первую очередь, экономический интерес и вопрос коллек­тивной безопасности. Однако результативность действия этих союзов пока еще невелика, что объясняется слабостью институциональной и правовой структуры центральноазиатских государств, а также несогласованностью их экономической стратегии в области интеграции и выборе оптимальных на­правлений реформирования экономик.

При этом важность встречных торговых связей для новых независимых государств ЦА неодинаковая. Так, торговое сотрудничество с региональными партнерами в рамках ЦАС для Казахстана не имеет принципиального значе­ния. Зато внутрирегиональные связи остаются важными для Кыргызстана и Таджикистана в плане поставок энергоносителей из Казахстана и Узбекиста­на. Кроме того, Кыргызстан привязан к рынкам Казахстана и Узбекистана и по части экспорта продукции своей пищевой и текстильной промышленнос­ти, Таджикистан — к рынку Узбекистана по вывозу необработанного алюми­ния и электроэнергии. В то время, как для Узбекистана внутрирегиональная торговля (в чисто экономическом плане) имеет второстепенную роль, являясь эффективным рычагом влияния на своих соседей по региону.

Центральноазиатские государства стараются расширить свою нишу в гло­бальном рынке и интегрироваться в мирохозяйственную систему, однако их интересы зачастую не совпадают, а внешнеэкономические курсы порою про­тиворечат друг другу. Это касается, в частности, разного выбора приоритетов стратегического партнерства этими республиками, что, в свою очередь, приво­дит к несогласованности в делах тарифного и нетарифного регулирования, унификации налогового законодательства, устранения бюрократических барь­еров на пути свободного перемещения товаров и услуг, капиталов и населения.

В республиках ЦА наблюдается разный уровень либерализации эконо­мик. Более слабые в рыночном отношении республики боятся конкуренции на международном рынке и часто используют методы административного регулирования (квотирование, лицензирование, другие ограничения), что приводит к неконкурентоспособное™ их товаров при либерализации внеш­неэкономических связей. Поэтому при заключении межгосударственных договоров возникает много разногласий в деле снижения или отмены торго­вых барьеров, что усложняет торговое сотрудничество республик и связи с внешними стратегическими партнерами.

Примером этому служит вступление Кыргызстана во Всемирную торго­вую организацию (ВТО). Устав последней требует от членов организации устранения протекционистских ограничений, что находится в противоречии с торговыми режимами других участников региональных группировок, в ко­торые входит эта страна. Остается надеяться на то, что в дальнейшем осталь­ные государства ЦА и ЕврАзЭс тоже будут интегрироваться во ВТО и общая цель — создание единого экономического пространства — приведет к гармо­низации отношений и унификации режимов.

На данном этапе регулирования интеграционными процессами на цент­ральноазиатском пространстве важно было бы выяснить общее и различное в экономических интересах соответствующих стран, и «точки пересечения» интересов закрепить институционально. Такими точками могут быть: транс­портно-коммуникационные коридоры, единая энергетическая система, сис­тема коллективной безопасности, согласованность в выборе стратегического партнерства (например, Китай и Россия в границах Шанхайской группы со­трудничества).

Определенные стимулы для развития тенденций относительно объедине­ния интересов создает скоординированное участие стран ЦА в Специальной программе ООН для экономик ЦА. Каждая центральноазиатская республика

является координатором в определенной сфере: Казахстан — в развитии транспортной инфраструктуры и в упрощении процедур пересечения госу­дарственных границ; Кыргызстан и Таджикистан — в рациональном исполь­зовании водно-энергетических ресурсов; Узбекистан — в вопросах развития промышленной сферы с целью создания региональных конкурентоспособ­ных предприятий и т. п.

Если для наиболее мощных государств мира и Евросоюза региональная политика — это политика инфраструктурной или культурной экспансии, то для других — это политика регионального подчинения. Региональный вы­бор стран ЦА это не выбор экспансии, а выбор региональной подчиненнос­ти: евразийской, пророссийской или проамериканской.

С изменением геополитической и экономической ситуации в Централь­ноазиатском регионе изменился также характер и конфигурация международ­ных отношений между странами Азии. Первоначальные активные попытки Турции, Ирана, Пакистана и Индии задавать тон и определять геополити­ческую картину в регионе натолкнулись на стратегически более прочные позиции России и Китая, имеющие со странами ЦА традиционные истори­ческие связи. В настоящее время свои стратегические интересы в регионе с переменным успехом пытаются обеспечить Соединенные Штаты и ЕС.

Турция на современном этапе развития сотрудничества с республиками ЦА не имеет приоритетного значения ни в политическом, ни в экономиче­ском отношении. Центральноазиатские республики стараются, прежде все­го, опереться на такие более влиятельные государства мира, как США, Рос­сия и Китай. По доле инвестиций в экономику региона Турция занимает од­но из предпоследних мест. В то же время строительство нефтепровода Ба­ку—Тбилиси—Джейхан потенциально содействует росту ее влияния в ЦА и реанимации здесь идей пантюркизма.

Следует отметить также влияние Ирана на республики региона, осо­бенно на те, что имеют выход к Каспию (Казахстан, Туркменистан). Теге­ран пытался заключить соглашение об общем использовании ресурсов Ка­спия прибрежными государствами и таким образом стать ключевой фигу­рой на прикаспийско-центральноазиатском пространстве, однако это ему не удалось. В то же время стратегический альянс между Россией и Ираном дает последнему политические и экономические преимущества перед Тур­цией и выступает сдерживающим фактором относительно политики США.

В последнее время, наряду с усилением российско-китайских отноше­ний, наблюдается активизация сотрудничества некоторых стран ЦА с Китаем. Развитие киргизской, узбекской и туркменской, прежде всего экономической и военной, дипломатии в китайском направлении свидетельствует об усиле­нии экономического и военного присутствия КНР в этих странах. Это опре­деляет необходимость политического и экономического сбалансирования ев­ропейского и азиатского компонентов их внешней политики.

За последние годы странам Центральной Азии удалось приступить к со­зданию комплексной региональной инфраструктуры, включающей желез­нодорожные, шоссейные и воздушные коммуникации, что содействует до­вольно активному росту оборота торговли, интенсификации прямых связей между предприятиями, научно-техническому и культурному обмену между

сторонами. По показателям объемов внешней торговли КНР со странами СНГ, центральноазиатские страны, после России и Украины, занимают ве­дущие места. Однако характер торгово-экономического сотрудничества меж­ду ними, в основном, остается бартерным, осуществляется по линии пригра­ничной торговли и не носит программно-отраслевого характера.

Существующий уровень торгово-экономического сотрудничества обус­ловлен не только внутренними проблемами и трудностями центральноазиат­ских стран, но и несовершенством региональной инфраструктуры транспор­та и связи, отсутствием цивилизованных форм взаиморасчетов. Методы и формы, например, киргизско-китайского взаимного сотрудничества, выра­женные, в основном, бартерным характером пограничной торговли из СУАР (Синьцзян-Уйгурский автономный район Китая), уже исчерпали себя. Внешнеторговые сделки, которые не выходят за рамки торговли с эко­номическими структурами СУАР, не отвечают намерениям сторон интенси­фицировать и диверсифицировать торговые отношения с Китаем, а, в даль­нейшем, также с Юго-Восточной Азией и с другими государствами Азиатс­ко-Тихоокеанского региона (АТР). Вероятность китайского давления на весь комплекс сотрудничества со странами Центральной Азии обусловлена намерениями Китая монополизировать транспортировку каспийской нефти на гигантский рынок АТР.

Рассматривая развитие сотрудничества стран Центральной Азии с Кита­ем следует отметить, что в последнее время Китай сменил выжидательную политику относительно республик на более активную. Это обусловлено не то­лько расширившимся рынком сбыта его товаров и возможностью перенесе­ния своих производств в государства региона, но и заинтересованностью в укреплении военно-технического сотрудничества с целью ослабления роли американского и российского факторов в регионе. Китайское руководство положительно оценивает известную позицию центральноазиатских стран в вопросе о Синьцзян-Уйгурской автономной области, которая является доста­точным условием сохранения существующего политического равновесия в регионе. Вместе с тем, новый этап китайской политики означает трансформа­цию политических интересов в Центральной Азии в конкретные экономичес­кие цели. Можно прогнозировать, что уже в среднесрочной перспективе Ки­тай может значительно укрепить здесь свои позиции, успешно конкурируя с Россией, США, Ираном, Турцией и другими странами.

Следует отметить многосторонний механизм региональной безопасности и экономического сотрудничества государств ЦА в рамках Шанхайской орга­низации сотрудничества (ШОС). Создаваясь на экономической платформе, организация приобрела заметные признаки антитеррористической структуры в регионе, что позволяет укреплять сотрудничество стран — участниц ШОС в целом, и стран Центральной Азии в частности в сфере безопасности, разви­вать региональные механизмы борьбы с терроризмом, сепаратизмом и экс­тремизмом, а также с наркобизнесом, незаконной торговлей вооружением и т. п. Следует, однако, отметить, что в пределах ШОС пока еще наблюдается очень медленное развитие экономического сотрудничества.

Россия, которая занимает центральные позиции в региональных груп­пировках ЕврАзЭс и ШОС и на сегодня имеет значительное экономическое

и политическое влияние на республики Центральной Азии. Общность эко­номических интересов России со странами региона связана с взаимозависи­мостью базовых отраслей их национальных экономик. Так, товарооборот России в рамках ЕврАзЭС с входящими в него центральноазиатскими госу­дарствами составлял 49,1 % в 2001 г.

В политическом плане Россия в последние годы несколько уступала в регионе США. Однако основные усилия Вашингтона в Центральной Азии направлены, прежде всего, на достижение глобальных целей — осуществле­ние «стратегии переламывания» и закрепление Брюссельско-Вашингтон­ского мироустройства. США стремятся закрепиться в Центральной Азии под лозунгами распространения либерально-демократических ценностей и борьбы с международным терроризмом. В то же время Соединенные Штаты не способны полностью контролировать региональную ситуацию. А воен­ные базы в Средней Азии имеют не только они, но и Россия (в Таджикиста­не и Кыргызстане) К тому же, как говорилось выше, осуждение странами Евроатлантического сообщества жестокого подавления выступления оппо­зиции в Фергане весной 2005 г., повлекшего гибель сотен мирных жителей, определило резкую переориентацию правительства И. Каримова на Россию.

Обостренный интерес к Центральноазиатскому региону связан не толь­ко с его запасами энергоресурсов, но и с его ключевым положением в геопо­литическом пространстве на стыке силовых полей мировых конкурирующих сил в контексте взаимоисключающих влияний «атлантизма», «евразизма» и «исламизма».

В этой связи следует упомянуть о восстановлении товарооборота по трас­сам давнего Великого шелкового пути от Дальнего Востока до Западной Ев­ропы с разветвлениями в сторону Индии, Ближнего Востока и России. В его восстановлении существенную роль сыграл Европейский Союз. Конечным пунктом этого маршрута на Востоке, наряду с Китаем, становятся Япония и Южная Корея. Как финансовая сверхдержава «Страна восходящего солнца» выступает донором по отношению к государствам, принимающим участие в развитии центральноазиатской инфраструктуры, и действует в соответствии с программой, принятой Кабинетом министров страны в январе 1998 г. Токио стремится открыть для себя выход в Центральную Азию, на Кавказ, в Иран и в Турцию, а также к европейским государствам, а потому финансирует ряд проектов, в том числе и строительство транспортно-коммуникационных ин­фраструктур. Один из проектов — транзитная железная дорога Азия — Евро­па, которая выйдет из Китая и пройдет по Казахстану, России, Беларуси, Польше и Германии в Голландию. Другой проект — Трансазиатская магист­раль, которая связывает Китай, Казахстан, Узбекистан, Туркменистан, Иран и Турцию.

За счет использования энергоресурсов Центральной Азии, главным об­разом Казахстана и Туркменистана, Япония надеется уменьшить зависи­мость своей экономики от импорта из нестабильных стран зоны Персидско­го залива и Ближнего Востока. Заглядывая в будущее, Япония принимает участие в программах по разведыванию и разработке нефтяных и газовых месторождений, а также добыче цветных и редкоземельных металлов в Туркменистане, Узбекистане, Казахстане, Кыргызстане и Таджикистане.

В частности, наряду с Китаем и США, она проявляет готовность принимать участие в финансировании проекта гигантского газопровода Туркменис­тан — Узбекистан — Казахстан — Китай — Южная Корея — Япония.

На Востоке заинтересованность в восстановлении Великого шелкового пути, наряду с Китаем, Японией и Южной Кореей, проявляют Таиланд, Малайзия и другие государства. Малайзия является организатором и коор­динатором проектов присоединения стран Юго-Восточной Азии к трансъев­разийским транспортно-коммуникационным коридорам. Один из этих про­ектов предполагает сооружение трансконтинентальной магистрали Синга­пур — Европа, которая пересечет Центральноазиатский регион.

Индия традиционно делает акцент на развитие отношений с Ираном. Она стремится использовать транспортные возможности этого государст­ва и стран Центральной Азии для развития своего рынка. Такой возмож­ностью может стать сооружение газопровода Иран — Пакистан — Индия с дальнейшим подключением к нему Туркменистана и Казахстана. Не же­лает оставаться в стороне и Пакистан. Он, в частности, финансирует про­екты строительства некоторых газопроводов и высказывает готовность предоставить свою территорию для прокладки трубопроводов к Индийс­кому океану и в Индию. Заинтересованность в развитии транспортных коммуникаций по направлению Север — Юг проявляют и многие страны Ближнего Востока.

Восстановление трансъевразийского товарооборота древними трасса­ми Великого шелкового пути будет содействовать ускорению интеграцион­ных процессов между ЕС и АТР при посредничестве транзитных регионов Восточной Европы, Кавказа, Ближнего Востока и Центральной Азии, что неизбежно повысит экономическое и геостратегическое значение централь­ноазиатских государств.

Центральная Азия как зона столкновения интересов конкурирующих государств

Согласно теории Г. Макиндера¹, для любого государства самым выгод­ным географическим положением является «срединное». С планетарной точ­ки зрения, центр мира — это Евразийский континент, в ядре которого, в свою очередь, находится «сердце мира» — «хартленд», концентрация конти­нентальной массы Евразии, ключевая геостратегическая территория Афро- Евразийского Мирового острова. По «хартленду» проходит гипотетическая «географическая ось истории» («осевой ареал»). В общих чертах она соответ­ствует Центральноазиатскому региону, прежде всего его западной половине, включающей Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан, Узбекистан, Туркмени­стан и северные провинции Афганистана с районом Кабула, которые зани­мают чрезвычайно важное геостратегическое положение и вместе с регио­ном Каспия обладают огромными природными, прежде всего энергетиче­скими, ресурсами. ^[811]

Концентрическая модель—структура Мирового острова включает в себя окаймляющий Евразию внутренний, или окраинный, полумесяц «римленд», геополитический пояс, совпадающий, в общем и целом, с береговыми зона­ми Евразийского континента, в которых исторически наиболее интенсивно развивалась цивилизация, так или иначе связанная со стыками водных (океа­нических, морских, речных) и континентальных пространств. За пределами «хартленда» и «римленда» находится внешний (островной) полумесяц, внеш­няя в географическом и культурно-цивилизационном отношении зона ми­ра. В соответствии с теорией Г. Макиндера, «тот кто доминирует над «Харт­лендом», доминирует над Мировым островом, тот кто доминирует над Ми­ровым островом, доминирует над всем миром»¹.

Специфика политической жизни новых центральноазиатских госу­дарств определяется рядом особенностей. Несмотря на то, что записано в их конституциях, все они, в большей (Туркменистан) или меньшей (Казахстан) степени, являются недемократическими и не имеют устойчивых, эффектив­но взаимодействующих государственных и общественных институтов. Их (за исключением Кыргызстана, где в ходе массовых выступлений в апреле 2005 г. был свергнут режим А. Акаева) возглавляют те же лидеры, что были при власти в последние годы коммунистического режима.

Центральноазиатские страны связывают между собой Европу и Азию, гранича с динамично развивающимся Китаем, нестабильным Афганистаном и антиамерикански настроенной Исламской республикой Иран. Здесь взаи­модействуют изрядно выхолощенные коммунистически-атеистической про­пагандой советского времени христианство и ислам, определяя стыковый в цивилизационном отношении характер региона.

Ввиду огромных запасов энергоносителей к Центральноазиатско-Кас­пийскому региону наблюдается повышенный интерес со стороны мировых нефтяных монополий, прежде всего американских ТНК и их российских конкурентов, борющихся за контроль над местными нефтяными и газовыми месторождениями и транспортировкой энергоносителей на мировые рынки. Еще одним обстоятельством, определяющим пристальное внимание вели­ких государств к центральноазиатскому региону, является то, что Иран и Ирак на данном этапе почти что закрыты для мирового нефтяного бизнеса. Ряд западных исследователей, среди которых можно выделить А. Коена^[812][813], считает, что нефтегазовые богатства бывших советских республик Каспий­ско-Центральноазиатского региона станут решающими для обеспечения по­требностей мировой экономики на протяжении следующих ста лет. Они оцениваются в 30—50 млрд бар. Контроль над этими энергетическими ре­сурсами и экспортными путями из Евразии быстро перевоплощается в одну из центральных проблем периода мировой политики, наступившего после окончания «холодной войны».

Поэтому «Центральная Азия превратилась из стратегической заводи в тигель международной дипломатии. США быстро утверждают свое военное

присутствие в регионе.... Военно-воздушные силы США закрепили присут­ствие на афганских базах в Баграме и Кандагаре, равно как и в Ханабаде в Узбекистане и Манасе в Кыргызстане. Эти преимущества помогут американ­ским военным достичь воздушного господства по всей Центральной Азии и даже на Ближнем Востоке. Расширенное и углубленное американское при­сутствие в Центральной Азии влечет за собой интенсификацию конкурен­ции и соперничества с Россией, Китаем и Ираном в так называемой новой «Большой игре»¹.

Свободный доступ США и стран Запада к нефтяным и газовым место­рождениям ЦА может вызвать ослабление Российской Федерации на между­народной арене, с одной стороны, и содействовать некоторой модернизации экономических систем, а отчасти и политических режимов стран региона, — с другой. Для достижения последнего важно заинтересовать страны Централь­ной Азии в развитии сотрудничества, главным образом, по линии Организа­ции экономического сотрудничества — за пределами СНГ или созданного в октябре 2000 г. несколькими его членами во главе с Россией Евразийского Экономического Сообщества^[814][815].

В связи с развертыванием активной военной кампании США в Ираке, а также с объявлением президентом США «оси зла», в которую был включен и Иран, имеющий давние традиции отношений со странами Центральноазиат­ского региона, последним были брошены новые политические вызовы. Так, по словам председателя Международного консультативного совета по безо­пасности Великобритании генерала Г. Джонсона, произнесенные им во вре­мя афганской кампании, «... внешнеполитическая стратегия США в даль­нейшем будет направлена на развитие демократических институтов в стра­нах исламского мира, в том числе Ближнего и Среднего Востока. При этом сотрудничество центральноазиатских государств с Вашингтоном будет скла­дываться в зависимости от следующих условий: модернизации политичес­ких режимов стран региона, а также укрепления и развития регионального сотрудничества стран Центральной Азии на основе реальной конкуренции, которая не переходит в конфронтацию»^[816].

Такая постановка вопроса не вызвала критики со стороны представите­лей верховной власти в государствах Центральной Азии, однако они прило­жили все усилия, вопреки России, чтобы американские войска воспользова­лись их территорией и военными базами. Некоторые эксперты полагали, что военно-политическое присутствие Запада в Центральной Азии должно ока­зывать содействие демократизации политических режимов. Тем не менее

подобные изменения не состоялись, если не считать свержение А. Акаева в Кыргызстане соперничуюшими кланами в условиях системного кризиса на волне массового недовольства. Однако то, в какой степени смена властной вертикали будет способствовать демократизации страны, покажет будущее.

Понимая современные проблемы политической модернизации, Запад заинтересован в том, чтобы центральноазиатские государства, сохраняя свою независимость, остались секуляризированными и прозападными. Для достижения этих целей США действуют совместно с Турцией. Однако аме­риканское вмешательство в процессы, происходящие в центральноазиат­ских государствах с целью их подключения к геополитическому курсу США, может (как то уже имело место в Иране в 1970-х гг.) вызвать противополож­ный эффект и способствовать контрмодернизации, росту общественного со­противления вестернизации и, как следствие, политической дестабилизации в регионе.

Одним из наиболее слабых игроков в ЦАР выступает Европейский Со­юз. «Сначала европейцы попробовали не отставать от американцев в новой «Большой игре». В Парижской хартии ЕС 1990 г. был отмечен Каспийский регион как зона «общих европейских интересов». Тем не менее, в дальней­шем ЕС отказался от собственных «геополитических амбиций» на Кавказе и в Центральной Азии.

Еще 8 ноября 2001 г. Федеральный канцлер ФРГ Г. Шредер требовал от немецкого бундестага большего привлечения Европы к делам Центральной Азии. С целью реализации этого проекта была разработана новая Централь­ноазиатская политическая концепция федерального правительства ФРГ, «концентровавшаяся исключительно на экономическом и общественном восстановлении в Каспийском регионе»¹. Тем не менее, на сегодняшний день как ФРГ, так и ЕС в целом более целесообразным считают представ­лять свои интересы в регионе с помощью посредников — ТНК или Россий­ской Федерации.

По мнению узбекских исследователей, сегодня и Россия, учитывая свои снизившиеся возможности, предпочитает действовать в регионе чужими ру­ками и становится главным энергетическим партнером стран Запада, будучи уверенной, что при любом повороте событий исторически близкая ей Центральная Азия будет нуждаться в ее политической и экономической под­держке. Кто бы (США, Китай) не стал в регионе ведущим, каждое централь­ноазиатское государство будет заинтересовано в Москве для обеспечения баланса сил и стабильности^[817][818]. Таким образом, Российская Федерация, не­смотря на военное присутствие США в регионе, еще не проиграла стратеги­ческое соперничество с Западом в Центральной Азии.

Фундаментальная проблема богатых энергоносителями центральноази­атских государств состоит в том, что все трубопроводы, предназначенные для экспорта энергетических ресурсов из этого, лишенного доступа к миро­

вым рынкам и к морю региона, идут с юга на север¹. Российские предприя­тия до недавнего времени имели монопольный контроль над транспортиров­кой каспийских ресурсов. Поэтому правительство Соединенных Штатов под­держало концепцию создания многосторонних трубопроводов с целью ли­шить Россию такого контроля.

Реализацией плана стало строительство пущенных в действие в 2005 г. двух больших трубопроводов: Баку—Тбилиси—Джейхан, доставившего азер­байджанскую нефть в глубоководный средиземноморский порт Джейхан, и газопровод Шах Дениз, подключивший азербайджанский газ к турецкой га­зовой сети. Поэтому важное место в центральноазиатских делах занимает Турция. Но ее политика в рассматриваемом регионе носит несколько проти­воречивый характер. С одной стороны, она является оператором стратегии Запада в регионе, а с другой, как полагают некоторые эксперты, — направ­лена на реализацию собственных пантюркистских амбиций в этих странах, хотя последнее утверждение наталкивается на то, что в самой Турции идеи пантюркизма преследуются в уголовном порядке. К примеру, запрещена партия Боз Курти (Серые волки).

В целом же турецко-центральноазиатские отношения строятся на взаи­мовыгодном сотрудничестве. Все стороны преследуют, прежде всего, собст­венные интересы, а участие Турции в развитии рыночной инфраструктуры в регионе носит не миссионерский характер, а основано на прагматическом подходе. Например, выделяя кредиты странам Центральной Азии, она укреп­ляет с ними выгодный для себя режим и условия торговых отношений и таким образом создает емкие рынки сбыта для своих товаров. Помогая раз­рабатывать нормативно-правовую базу бизнеса и развивать банковскую сис­тему, Турция обеспечивает благоприятные условия для работы в ЦА собст­венных фирм. Обучая студентов из региона в турецких вузах и открывая учеб­ные заведения в странах региона, она знакомит людей со своей культурой, содействуя сближению тюркских народов и формируя прослойку знаюших и адекватно воспринимающих ее людей^[819][820]. По мнению турецких исследовате­лей, Запад должен смотреть на Турцию не только как на союзника, но и как на фактор стабильности в регионе, противодействующий фундаменталист­ской пропаганде Ирана в Центральной Азии и Азербайджане^[821].

Свою выгоду в Центральной Азии определяет и Китай, заинтересован­ный в обеспечении доступа к богатейшим запасам углеводородного сырья и гидроресурсам региона. Пекин принимает участие в освоении Актюбинско­го и Мангышлакского нефтяных месторождений и строительстве нефтепро­вода Казахстан—Синьцзян. Достигнута договоренность об участии китай­ских энергетиков в завершении строительства Рогунской и Нуренской ГЭС в

Таджикистане. Прорабатывается вопрос относительно строительства газо­провода Туркменистан—Китай и железнодорожной магистрали Китай—Кыр­гызстан—Узбекистан к порту Торугарт¹. Непосредственное соседство со странами региона и повышение уровня экономического сотрудничества КНР с большинством центральноазиатских стран являются важными факторами такого сотрудничества.

Сегодня распространяет свое влияние в Центральной Азии и Индия. Ей, по словам министра иностранных дел страны, «исторические связи... с Центральной Азией обеспечивают условия для создания эффективных взаи­моотношений со странами этого региона, вместе с которыми мы изучаем новые возможности сотрудничества и прокладываем новые торговые пути по земле, воздуху и морю. Индия была одной из первых стран, которые уста­новили дипломатическое отношение с государствами Центральной Азии. С самого начала Индия принимала участие в Конференции по взаимодейст­вию и созданию доверия в Азии. Мы также заинтересованы в участии в Шанхайской организации сотрудничества»^[822][823]. Индия, темпы экономического развития которой сейчас являются одними из наибольших в мире, все актив­нее выступает игроком на центральноазиатском пространстве и, по мере ро­ста своего экономического потенциала, будет увеличивать влияние на стра­ны Центральной Азии.

К числу региональных игроков в Центральной Азии можно отнести так­же Пакистан и Иран. Международное политическое влияние первого являе­тся более высоким, чем реальные геополитические и военные возможности Тегерана. В этом отличие Пакистана от Ирана, который некоторое время безуспешно пытался играть доминирующую роль в Центральной Азии и прикаспийских государствах. Именно через понимание обострившегося со­перничества с Пакистаном, в котором последний выполняет функции опе­ратора политики США, необходимо толковать характер отношений между Ираном и Центральной Азией.

Заслуживающим внимания является и японский фактор. Активизация японского капитала в Азербайджане, в странах Центральной Азии и в При- каспии проходит в русле новой внешнеполитической стратегии Японии, из­вестной как «евразийская дипломатия». Поддержка республик Центральной Азии и Закавказья в процессе их государственного строительства имеет боль­шое значение для развития отношений Японии не только с этими новыми независимыми государствами, но и с их соседями — Россией, Китаем и ис­ламскими странами, что способствует расширению ее влияния на всем Ев­разийском континенте и в мире в целом^[824]. Еще в январе 1998 г. Кабинетом министров Японии была принята программа, предусматривающая предостав­

ление кредитов странам, по которым пройдет воскрешаемый Великий шел­ковый путь, на реконструкцию и строительство автомобильных и железных дорог, аэропортов, трубопроводов, на развитие современных телекоммуни­каций и расширение инфраструктуры.