Центральная Азия как географический регион и зона цивилизационного стыка в узловой точке Великого шелкового пути

В менталитете каждого народа закреплены стойкие представления о собственном происхождении, генезисе и месте среди других этнических образований. Коллек­тивная память и мифологемы питают национально-па­триотические чувства наций и содействуют укреплению их государственности.

Центральноазиатский регион не является исключе­нием из этого правила. Тот или другой этнос, который проживает на его территории, в определенный период занимал в нем доминирующие позиции, а потому может аппелировать к исторической памяти во имя националь­ного самоутверждения. Так, таджики вспоминают вре­мена династии Саманидов, туркмены — империи Сель­джуков, узбеки — государство Тимура, казахи и киргизы обращаются к временам Чингизхана и т. п. Поэтому ссылка на историческое прошлое помогает понять как природу национальных амбиций, так и современную эт­нополитическую ситуацию в Центральной Азии.

Современное название «Центральная Азия» (что соответствует международной географической номенк­латуре) введено в официальный оборот в 1993 г. на встрече глав новых независимых, посткоммунистиче­ских государств региона. До этого времени в советских источниках для обозначения этого пространства упо­треблялось словосочетание «Средняя Азия и Казах­стан», понятие «Центральная Азия» относилось к тер­риториям восточнее Памира и Алтая — к Восточному Туркестану (Синьцзян-Уйгурии), Монголии и Тибету.

Хозяйственно-экономический уклад жизни населения в Центральной Азии зависит от рек, искусственных ирригационных сооружений и оазисов с благоприятными условиями для земледелия, на базе которого возникали и развивались древние цивилизационные центры региона. Эти ведущие хо­зяйственно-культурные центры располагали соответствующими формами общественно-политической организации и культуры, были взаимосвяза­ны и предусматривали налаженный товарообмен между их представите­лями.

Условия ландшафта не способствовали четкому размежеванию земле­дельческих и кочевнических зон, как это наблюдалось в других местах евра­зийского континента (Китай или Русь по отношению к Великой Степи). Степи, полупустыни и пустыни прорезались реками, граничили с благопри­ятными для земледелия предгорьями, а по их обширным просторам были разбросаны небольшие оазисы. Поэтому для Центральной Азии характер­ным является скорее сосуществование и взаимопроникновение цивилиза­ций и культур земледельческо-городских и кочевых обществ, чем их проти­востояние. Это обстоятельство отразилось на менталитете населения, обусловило ряд особенностей протекания этнополитических процессов и формирования государственных образований в регионе. Ни одна политиче­ская сила не могла продержаться продолжительное время без сохранения определенного равновесия между своими городскими, земледельческими и кочевническими составляющими.

В военно-стратегическом отношении упомянутый выше регион относи­тельно легко доступен с северо-востока, откуда номады (гунны, тюрки, мон­голы) чаще всего и совершали свои набеги, а также — с северо-запада — се­вера, со стороны окрепшей в течение XVIII в. и осуществившей покорение Западного Туркестана в течение XIX в. России. С юго-запада регион защи­щен пустынями, однако со странами Передней Азии его традиционно объе­диняли торговые пути и интенсивные контакты с этнически родственным и культурно близким населением Иранского плато. Эти связи были настолько устойчивыми, что земледельческие области Западного Туркестана можно с полным правом считать органической составляющей переднеазиатского ци­вилизационного комплекса (сперва ирано-зороастрийского, а с начала VIII в. мусульманского), а прилегающие, занятые номадами степные и полу­пустынные пространства — его северо-восточной периферией. Вторжения персов, эллинов, арабов, происходившие в разные исторические периоды, за­метно повлияли на историю и характер цивилизационного развития региона.

С востока и юго-востока Центральную Азию защищают мощные горные массивы и потому влияние Индийской и Китайской цивилизаций было не таким интенсивным, хотя в определенные периоды и весьма существенным. Китай в периоды своего наивысшего могущества (в частности, во времена правления династий Хань в древности и Тан в средние века) контролировал южные области Восточного Туркестана, по которым проходила южная трас­са восточного участка Великого шелкового пути. Однако вторжения китай­ских войск дальше на запад, в Ферганскую долину, давали лишь непрочные кратковременные результаты. Со стороны Индии значительного военного

давления не было никогда, если не принимать во внимание эпизод британ­ской экспансии в Афганистан. Скорее наоборот — Центральная Азия слу­жила плацдармом для вторжения в Индию индо-арийских или тюрко-мон­гольских племен, войск Александра Македонского, Махмуда Газневидского, Чингизхана, Тимура, Бабура и других полководцев.

Относительная доступность региона делает его ареной борьбы между соседствующими с ним могущественными державами (например, Арабским халифатом и китайской империей Тан во 2-й пол. VIII в. или Российской и подчинившей Индию Британской империями во 2-й пол. XIX в.), тогда как ограниченность ресурсов и эффективных средств самозащиты мешает ему сформировать собственное устойчивое цивилизационное и политическое яд­ро. Наиболее значительными образованиями местного происхождения здесь были держава Саманидов в X в. и империя Тимура в конце XIV — начале XV вв. Обе они имели большие геополитические амбиции и существенно по­влияли на исторический процесс в регионе, но оказались непрочными и быс­тро распались. В целом же, Центральная Азия преимущественно находилась под властью внешних сил (персов, греко-македонцев, кушан, гуннов, Тюрк­ского каганата, Арабского халифата, монголов, Китая — Восточный и Рос- сии/СССР — Западный Туркестан), или в состоянии раздробленности при конкуренции небольших государственных образований локального значения.

Особенно тесные связи Западный Туркестан традиционно имел со стра­нами Передней Азии, а восточная часть Центральноазиатского региона — с Китаем.

Разносторонние внешние контакты способствовали обогащению мест­ной культуры, придавая ей в домусульманскую эпоху достаточно синкрети­ческий характер. Особенно явственно синкретизм проявлялся тогда в ре­лигиозной сфере, демонстрируя переплетение местных культов с традици­онными верованиями тюрок — тенгрианством, и монгол — шаманизмом, а также, с классическим (времен Ахеменидов) и поздним (эпохи Сасанидов) зороастризмом, буддизмом (как махаяны, так и хинаяны), христианством (преимущественно в его несторианской и монофизитско-яковитской фор­мах), манхейством, индуизмом, иудаизмом и т. п.

В настоящее время в Центральной Азии проживают преимущественно ираноязычные (таджики, пуштуны, персы) и тюркоязычные (туркмены, уз­беки, каракалпаки, казахи, киргизы, уйгуры и т. п.) народы, а также некото­рые другие этнические группы (китайцы, русские и пр.).

В пределах входящих в состав Китая Синьцзян-Уйгурии в религиозном отношении традиционным для коренного уйгурского населения также явля­ется суннитский ислам, однако широко представлена и Китайско-Восточ­ноазиатская цивилизация во всем разнообразии ее социокультурных форм. Последняя все более явственно инфильтруется в Тибет и Внутреннюю Мон­

голию, для которых традиционным является буддизм махаяны в его ламаист­ской форме, имеющий свои корни в Индийско-Южноазиатской цивилиза­ции. Буддийско-ламаистская культура в настоящее время возрождается в Республике Монголия, а также в пределах Российской Федерации (Бурятия, Тува, Калмыкия).

Абсолютное большинство местного населения западной половины Центральной Азии традиционно составляют мусульмане-сунниты, при том, что персы придерживаются шиитской ветви ислама.

В определенном смысле можно говорить и о том, что по основным при­знакам и характеристикам положение этих стран вполне корректно будет сравнивать с современным состоянием Украины. В первую очередь, по при­чине общего для всех этих постсоветских стран политического и производ­ственно-экономического дискурса, позиционирующего их состояние как переходное (транзитное) от плановой к рыночной экономике и в плане ста­новления гражданского общества, ориентирующегося (по крайней мере, на уровне политической риторики) на либерально-демократические ценности евроатлантической цивилизации.

Последнее обстоятельство дает возможность рассматривать производ­ственно-экономический ресурс этой группы стран в контексте практическо­го использования его потенциала, могущего реализовать совместные и взаи­мовыгодные корпоративные проекты, которые недопустимо слабо (и к взаи­мному и весьма существенному ущербу для всех их) используются.

Последнее десятилетие XX в. определило глобальную реструктуризацию всего комплекса межгосударственных отношений. Это было вызвано, прежде всего, следующими обстоятельствами:

1. Стремительным развитием стран АТР и в особенности Китая, превра­щающегося на наших глазах в мирового гиганта.

2. Распадом СССР, относительной слабостью России и отсутствием со­гласия между странами СНГ, выступающими на международной арене часто в качестве конкурентов.

3. Резким возростанием роли сухопутных и воздушных трансъевразий­ских коммуникаций и товаропотоков по сравнению с доминировавшими с времен Великих географических открытий морскими.

4. Перспективой дальнейшей разработки богатейших запасов нефти и газа в Прикаспии.

5. Широким притоком иностранных инвестиций (преимущественно транснациональных компаний) в добывающие отрасли (особенно нефте-газо- вую) государств Каспийско-Центральноазиатского региона; возрастанием ми­ровой роли этого региона в геополитическом и экономическом отношениях

Все это создает новую диспозицию на пространствах Евразии в ее широ­ком понимании: между Атлантическим, Индийским, Тихим и Ледовитым океанами. В пределах Евразийского континента — причем на его противо­положных (западном и восточном) полюсах — выразительно определились два центра опережающего экономического развития: Западноевропейский и Дальневосточный. В роли более слабых, но также значительных центров на континенте выступают Россия и Индия, где в самое последнее время проис­ходит заметное экономическое оживление.

Таким образом, на пространствах Евразии вырисовывается своего рода структура вытянутого вширь ромба, западный и восточный углы которого создают между собой некое силовое поле — оно же и пространство интенсив­ных транспортных коммуникаций, в котором оказывается Центральноазиа­тский регион. В последнем:

а) сосредоточены огромные запасы энергоресурсов, а также широкая номенклатура других ценных полезных ископаемых (полиметаллические ру­ды, драгоценные камни);

б) с древнейших времен пересекаются трансъевразийские корридоры сухопутных, а теперь и воздушных транспортных коммуникаций;

в) ощущается геополитический вакуум при стремлении ведущих миро­вых сил (России, Китая, США и Запада в целом, также Ирана, Турции и пр.) заполнить его своим присутствием;

Таким образом Центральноазиатский регион приобретает все более важ­ное значение, сопоставимое с тем, которое он имел в Средние века — до то­го, как, начиная с XVI в., Запад стал утверждаться в качестве ведущей силы, локомотива развития, перенеся основной объем мировых транспортных ко­ммуникаций на просторы морей и океанов.

С одной стороны, Центральноазиатский регион становится узловым звеном транспортных коммуникаций между Европой и Дальним Востоком, а также (особенно после стабилизации в Афганистане, которая когда-ни­будь все же наступит) Европой с Россиею и Индостанским субконтинен­том. В этом смысле речь идет о восстановлении, но уже на принципиально новом техническом уровне, сети транспортных коммуникаций, отработан­ных человечеством приблизительно к началу Средневековья и условно на­зываемых трассами Великого шелкового пути. (Здесь имеются в виду не ка­раванные, а железнодорожные и шоссейные пути, в целом прокладываемые по издревле разведанным торговцами маршрутам.)

Чрезвычайно важную роль в историческом развитии обществ Централь­ной Азии с рубежа эр играла система трансазиатских торговых коммуника­ций по трассам Великого шелкового пути¹. В его обслуживании принимали участие как населения оазисов, так и кочевники. Большинство караванов двигалось с востока на запад и в обратном направлении, притом что из Центральной Азии отдельные трассы ответвлялись на Юг — к Индии, на Се­вер — к Сибири и Уралу, на Северо-Запад — в Европу.

См.: Взаимодействие кочевых культур и древних цивилизаций. — Алма-Ата. 1989; Петров А. М. Великий шелковый путь. — М., 1995; Павленко Ю. В. История мировой цивилизации. Философский анализ. — К., 2002. — С. 524—531; Гриневич О., Коломієць В. Великий шовковий шлях ИПолітика і час. — 2004. — № 1. — С. 81—89.

Задолго до нашей эры в пределах Западной (Передней и Средней), Юж­ной и Восточной Азии, а также евразийского степного коридора (от Дуная и Карпат до Хуанхэ и Хингана) сложились региональные системы транспорт­ных коммуникаций. Около рубежа эр в районе современных Узбекистана — Таджикистана — Северного Афганистана они сомкнулись, что привело к становлению основной оси трансъевразийских товаропотоков I — 1-й пол. II тысячелетий между Ближним Востоком, Индией и Дальним Востоком.

На рынках региона полностью доминировали товары китайского произ­водства, двигавшиеся на запад: шелк, фарфор, чай, пряности и пр. Их путь начинался в бассейне Хуанхэ, от китайских столиц Лояна, Чанани или Пе­кина, затем шел на запад до мощного города-крепости Даньхуан у южной границы пустыни Гоби и далее раздваивался, огибая пустыню Такла-Ма- кан с юга, северными предгорьями Тибета — Куньлуня, через оазисы Хота- на и Яркенда — до Ферганы (Ходжент), и с севера, вдоль южных склонов Тянь-Шаня, через оазисы Турфана и Куча до Баласагуна (в районе совре­менных Алматы — Бишкека) и далее — до Чача (Ташкента), смыкаясь в Са­марканде.

В то же время трассы торговых путей в направлении Центральной Азии тянулись со стороны Ближнего Востока и Малой Азии. Начинались они от Константинополя, средиземноморских (Антиохия) и причерноморских (Трапезунд) портов и, пересекая Приевфратскую Сирию (Эдесса, Нисибин), Ирак (Мосул, Багдад) или Армянское нагорье (Двин), сходились с юго-запа­да (через Хамадан) или с северо-запада (Тебриз) в Рее (южное предместье современного Тегерана). Далее караванный путь вел на восток через Ниша- пур и Мерв к Бухаре.

Таким образом, в бассейне реки Зеравшан, у Самарканда и Бухары, смыкались трассы, которые шли сюда от Средиземного моря и Китая. Отсю­да, в свою очередь, выходили торговые пути в сторону Индии и Восточной Европы.

Путь в Южную Азию, выходя из Бухары или Самарканда, вел к Термезу и дальше по Кабулу, Хайберскому перевалу и Пешавару выводил в долину р. Инд, где и раздваивался. Одна ветка шла прямо на юг, вдоль этой реки до Индийского океана (района современного Карачи), куда подходил и менее удобный маршрут со стороны Герата и Кандагара. Другая же по Пенджабу и Индрапрастху (Дели) вела в долину Ганга — до Бенареса, Паталипутры и дель­ты этой реки, в район современной Калкутты.

Дорога в Восточную Европу из глубин Азии также начиналась в торго­вом узле Бухара — Самарканд. От них — вниз по течению Амударьи — из­древле шел путь на северо-запад к Хорезму, который располагался в дельте этой реки у Аральского моря. От Хорезма уже в античные времена одна до­рога вела к Каспийскому морю вдоль русла ныне пересохшего Узбоя в район Красноводска (ныне Туркменбаши), откуда товары переправлялись в Баку и дальше через Южный Кавказ попадали в Причерноморье и Малую Азию. Тогда же функционировал и второй маршрут: из Приаралья в обход Каспия с севера, по Нижней Волге к устьям Дона (древний Танаис) и Днепра (Оль­вия), а также к транспортному узлу в районе Керчинского пролива (древний Боспор, древнерусская Тмутаракань).

В эпоху раннего Средневековья, по мере становления государств в сре­дней полосе Европы и в Балтийском бассейне, северо-западная система от­ветвлений Великого шелкового пути, начинаясь от Самарканда и Бухары и продолжаясь до Хорезма, значительно расширилась. С образованием Хаза­рин на Нижней Волге через ее столицу Итиль начал развиваться торговый путь в направлении Среднего Приднепровья и далее — Западную Европу. От низовий Волги он шел к месту ее сближения с Доном (где в 830-х гг. был по­строен город-крепость Саркел, древнерусская Белая Вежа), и далее — не толь­ко к Азовскому морю, но и через Донецкие степи в район Харькова (где сто­ял алано-булгарский город-крепость, известный как Салтовское городище), потом — к Киеву, где издревле была переправа через Днепр. Дальнейший путь лежал через Прикарпатье — Краков — Прагу — Регенсбург к Прирейн- ским землям и Парижу, расходясь в сторону Северного и Средиземного морей.

Разгром Хазарии Святославом в середине 960-х гг. привел к тому, что степи Восточной Европы были заняты печенегами, затем торками и полов­цами, что делало их небезопасными для купеческих караванов. Торговый путь прежних времен продолжал функционировать, однако более надежным становился обходной маршрут: из Центральной Азии, от низовий Сырдарьи или Амударьи, по Южному Уралу на Среднюю Волгу, где с IX в. усиливается Волжская Булгария, прообраз будущего Казанского ханства. Она связывает Центральную Азию со странами Балтийского бассейна.

С падением Хазарии северо-западный отрезок трансъевразийских маги­стралей функционирует преимущественно по дуге Киев — Булгар (в районе Казани) — Хорезм — Самарканд, при том, что такой широкомыслящий по­литик, как князь Владимир Святославич, прилагает все усилия для его безо­пасности. При этом торговля с востоком продолжается и через Донетчину на Северный Кавказ и Нижнюю Волгу, и во времена Владимира Мономаха Киевская Русь укрепляется на этом направлении, овладевая аланско-булгар­скими городами (Балин, Шурукань и пр.) в районе Харькова.

Учитывая трехтысячелетний опыт развития торговых трасс Евразии меж­ду Восточной Европой и Центральной Азией, можно глубже осознать перс­пективность участия Украины в транснациональном консорциуме евразийс­ких государств по созданию современной системы транспортных коммуни­каций (железных и шоссейных дорог, трубопроводов, авиалиний и пр.). Украина может стать воротами Европы в Центральную Азию и далее — в сторону Китая, а в перспективе (когда урегулируется обстановка в Афганис­тане) и Индии. В этом плане перспективным выглядит сотрудничество не только с государствами группы ГУАМ, но и (не менее) с Казахстаном и Ира­ном, также с Россией, Китаем и с заинтересованными в проекте трансазиат­ских коммуникаций Японии и Кореи с одной стороны, Турции и Сирии — с другой.

Каспийско-Центральноазиатский регион приобретает особое положе­ние в мире в связи с его энергетическими, прежде всего нефте-газовыми, ре­сурсами. Их транспортировка к потребителям предполагает развернутое строительство сети трубопроводов и дорог.