ТРАДИЦИОННАЯ ЯПОНИЯ И ЕЕ МЕСТО В СИСТЕМЕ КИТАЙСКО-ВОСТОЧНОАЗИАТСКОЙ МАКРОЦИВИЛИЗАЦИИ

Среди традиционных обществ Востока японская социокультурная систе­ма привлекает особое внимание в силу разного рода причин, среди которых в первую очередь следует назвать такие две.

Во-первых, и это общеизвестно, именно Япония, не отказываясь от сво­их богатых традиций, смогла удачно адаптировать передовые технологичес­кие, экономические и социально-политические достижения Запада. Для по­нимания, как и почему это удалось ей, но не другим восточным обществам, необходим специальный анализ форм и динамики развития традицион­ного японского общества, при особом внимании к обстоятельствам его ста­новления.

Во-вторых, цивилизационное положение средневековой Японии по отно­шению к Китаю во многом подобно аналогичному положению Киевской Ру­си по отношению к Византии, так что, к примеру, АДж.Тойнби колебался, считать ли Русь и Японию самостоятельными цивилизациями или частями Восточно-Христианской и Китайско-Дальневосточной («Синической»). В его окончательной схеме Япония, Корея и Вьетнам названы цивилизациями-спут­никами по отношению к Синической, производными от ее основополагаю­щих принципов.

Однако рассмотрение историко-культурного материала вынуждает кон­статировать гораздо большую (хотя и в общем китайско-восточноазиатском

контексте) самостоятельность и оригинальность Японии по отношению к Ки­таю, чем Кореи или Вьетнама.

В жизни Японии всегда, хотя и по-разному в разное время, огромную роль играла наследственная аристократия, которую, в отличие от других государств региона, не смогло вытеснить или даже блокировать служилое чиновничество конфуцианского образца. При всем значении воспринятых китайско-корей­ских норм основой социального продвижения была не конфуцианская систе­ма государственных экзаменов, а аристократизм, часто дополнявшийся лич­ной воинской доблестью и следованием кодексу чести.

Обратной стороной медали были явственные и дававшие вполне ощути­мые результаты тенденции феодализации, благодаря чему во многие эпохи японской истории мы видим отдельные полусамостоятельные или даже прак­тически независимые княжества с дружинами рыцарей-самураев, связанных со своими князьями отношениями личной верности и преданности.

Аристократизм, воинский дух, наследственное землевладение с властны­ми правами держателей земли по отношению к крестьянам, феодальная поли­тическая система и многое другое принципиально отличают традиционное японское общество от социокультурной системы китайско-корейско-вьетна­мского образца, делая его вместе с тем сопоставимым с обществом средневе­ковой Европы.

Индивидуальное начало здесь проявляется явственно и своевольно. Оно в достаточной степени самостоятельно и по отношению к государству (в отли­чие от Китая), и по отношению к системе сословной сегрегации (в отличие от Индии), при том, что последняя в жизни Японии играла куда большую роль, чем в Китае, Корее или Вьетнаме. Сказанное в первую очередь относится к аристократии и воинскому сословию, однако со времен позднего средневеко­вья тенденции индивидуализации и приватизации жизненных проявлений яв­ственно прослеживаются и в городской среде.

В это время в бесправном состоянии оставалось главным образом крес­тьянство, однако при бесконечных феодальных войнах отдельные выходцы из его среды могли, благодаря личной доблести, выдвинуться в средний общест­венный слой. В отличие от Индии, определенная социальная мобильность здесь имела место, однако средством для нее становились преимущественно не «умеренность и аккуратность» образованного чиновника-конфуцианца, как в Китае или Корее, а индивидуальные волевые качества — мужество, ре­шительность и преданность князю.

В таком контексте и сложились национальные японские формы буддизма, органически сочетавшегося с национальным религиозно-мифологическим комплексом синтоизма, с одной стороны, и воспринятыми с континента ос­новами конфуцианско-даосской образованности, с другой.

Следующей характерной чертой традиционной Японии, выразительно от­личающей ее от ближайших конфуцианско-буддийских государств и прежде всего Китая, является ее чрезвычайно высокий (по азиатским меркам) дина­мизм социальных трансформаций. Если Китай нашел свою формулу общест­венного бытия в начале последней четверти I тыс.

вала новые социокультурные формы, очень часто связанные с творческим во­сприятием континентальных традиций.

Постоянная (за исключением эксперимента с искусственной самоизоля­цией страны в XVII — сер. XIX вв.) установка на восприятие и адаптацию к своим условиям и традициям достижений соседей, живой интерес к чужому, умение находить гармоническое сочетание заимствованного и полученного от предков выразительно отличает Японию от традиционного Китая, тысячеле­тиями жившего в убежденности в своем превосходстве над всем миром и за­имствовавшего извне один лишь махаянистский буддизм (да и то только в то время, когда вся его система переживала глубочайший кризис, а весь север страны — основной регион его цивилизации — оказался в руках кочевников). Способность к заимствованию передовых достижений соседей выразительно отличает традиционную Японию и от Индии, веками игнорировавшей хоро­шо известные ей западноазиатские образцы.

Нельзя сказать, что Япония в своей способности к восприятию соседних цивилизационных влияний была чем-то уникальным. Синтез заимствован­ных и местных социокультурных форм является типичным в истории об­ществ, переходящих на стадию цивилизации на периферии и при том или ином воздействии со стороны более развитых соседей. Примерами могут служить не только азиатские культуры, такие, как тибетская или яванская, но и многие раннесредневековые общества Европы (Русь, Скандинавские страны) или даже Тропической Африки (средневековые империи Западного Судана).

Однако в этих случаях мы, как правило, наблюдаем либо застывание, око­стенение, наступающее после достигнутого синтеза (Корея, Вьетнам, Бирма, Тибет или, скажем, Эфиопия и мусульманские державы Судана), или же, что встречается гораздо реже, периодическую замену культурных форм (свидетель­ствующую о том, что ни одна из них не пустила глубоко корни), как, напри­мер, на Яве, где, по словам Г.С.Померанца, буддизм, шиваизм и ислам сменя­ли друг друга, как театральные декорации ^[196].

В Японии же удавалось на каждом этапе действительно достигать синтеза традиционного и заимствованного, так что новая синтетическая форма куль­туры становилась для народа органически своей, в то же время способной в своем последующем движении вступить в новый синтез с заимствованными достижениями иного рода.

В отличие от яванской системы, легко отказывающейся от прошлого и тем самым теряющей внутренний стержень саморазвития (предполагающего устойчивый стержень преемственности и самоидентичности), Япония восп­ринимала новое через его синтез со своим традиционным, не отказываясь от самой себя. Таким образом, традиционное периодически обновлялось, при том, что установка на самообновление через заимствование и последующую адаптацию воспринятого сама становилась неотъемлемой частью националь­ной традиции. Открытость (кроме отмеченных времен позднего сегуната) со­четалась с устойчивой самоидентичностью, что в значительной степени и определило феномен «японского чуда».

Многие тысячелетия ранней истории Японии проходили в относительной изоляции ее обитателей, оставшихся на островах после поднятия уровня ми­рового океана и затопления перешейков, соединявших их с континентом, в конце ледникового периода. Древнейшим этническим пластом здесь выступа­ет протоайнский, близкий в антропологическом отношении к населению ря­да районов Юго-Восточной Азии и особенно Полинезии, но имевший свой особый язык. С предками Современных айнов, ныне сохраняющихся лишь на севере Японии, связывают яркую неолитическую рыболовческо-охотничье- собирательскую культуру дземон, датирующуюся с начала VIII тыс. до н. э. приблизительно до 300 г. до н. э. ^[197]

Вплоть до своего заключительного этапа культура дземон не знала эле­ментов производящего хозяйства, чем разительно отличалась от практически всего Старого и в значительной мере Нового Света. Отсутствие земледелия и животноводства компенсировалось использованием большого разнообразия естественных морских побережий, рек и озер, лесов, гор, долин и пр.

Рыболовческо-охотничье-собирательский комплекс, господствовавший здесь еще в то время, когда в Греции жили Платон и Аристотель, а Китай выхо­дил на рубежи создания централизованно-бюрократической империи, обеспе­чивал весьма скромный образ жизни и быта людей, однако уже тогда население островов изготовляло изысканную в художественном отношении керамику и своеобразные статуэтки. На этом этапе также фиксируются отдельные внешние импульсы, доходившие до Японии со стороны культур островного мира Юго- Восточной Азии, однако принципиально облик хозяйства и культуры корен­ных обитателей Японии такого рода спорадические контакты не меняли.

Ситуация начала принципиально изменяться на рубеже IV—III вв. до н. э., когда на острова Южной Японии с Корейского полуострова несколькими вол­нами переселяются рисоводческие, знакомые с металлургией бронзы прото- японские племена — носители культуры яей. Южная Япония в хозяйствен­но-культурном плане образует с Южной Кореей один ареал, причем местное население островов частично ассимилируется пришельцами, частично же на­чинает перенимать их достижения ^[198]. Основой общественной организации были разветвленные и иерархически соподчиненные в пределах небольших территориальных объединений родовые группы, о которых с I в. до н. э. появ­ляются первые упоминания в китайских источниках.

Новые качественные изменения в жизни Японии относятся ко второй по­ловине III в. и были опять-таки связаны с мощной волной мигрантов со сто­роны Кореи. Завоеватели принесли культуру железного века, развитый ком­плекс оружия, коня, традицию курганного погребального обряда для аристо­кратии. Покорив местные рисоводческие группы населения, они образовали несколько самостоятельных раннеполитических объединений, поддерживав­ших связь с континентом, в том числе и китайским царством Вэй.

Ввиду неурядиц в Северном Китае и Корее после падения династии Хань, отсюда на острова устремляется поток переселенцев, в частности, ремеслен­ников и лиц иных, дефицитных в Японии того времени профессий. А борьба между самими южнояпонскими, постепенно распространявшими свое влия­ние на север княжествами ведет к усилению государства Ямато в центральной части о.

Ямато распространяет свою власть на соседей, однако у них в полной мере сохраняется принцип иерархической клановой организации ^[199]. Оно имело ти­пичную раннегосударственную структуру во главе с правителем, которого окружала родовая знать, занимавшая ключевые должности и управлявшая округами. Основную массу населения составляли платившие в казну ренту- налог крестьяне. Кроме них, имелись более жестко зависимые от государства или аристократических домов иноплеменники-бэ, часто — ремесленники, выходцы с материка и их потомки, и небольшая прослойка рабов, преимуще­ственно иноэтничного происхождения ^[200].

В пределах государства Ямато в течение IV—VI вв. начинает осуществля­ться синтез первоначальной синтоистской народной культуры с принесенны­ми на острова китайско-корейскими переселенцами основами конфуцианс­ко-даосского комплекса, к которым несколько позднее присоединяется и буд­дизм.

При дворе распространяется китайское иероглифическое письмо, импе­раторы назначают воспитателями своих детей выходцев с континента, в выс­ших кругах становится престижным следование китайским обычаям и модам. Молодых людей начинают направлять для обучения в корейские государства и даже в Китай. В стране разворачивается буддийское монастырско-храмовое строительство с ориентацией на континентальные образцы. В области изобра­зительного искусства японцы осваивают китайско-корейские навыки, знако­мясь с китайскими переводами буддийской литературы.

Распространение континентальных достижений и традиций в политичес­кой сфере ознаменовалось общественными реформами первой половины VII в. На первом их этапе к 604 г. был введен 12-ступенный табель о рангах и принят «Закон из 17 статей», в котором были сформулированы основанные на конфуцианстве и буддизме принципы управления, в том числе принцип выс­шего суверенитета правителя и строгого подчинения младших старшим.

Начавшаяся государственная реформа вызвала противодействие старой аристократии, объединившейся в борьбе с централизаторским курсом вокруг дома Cora. Однако двор, широко приглашая специалистов из Кореи и Китая, добивается победы и в 645 г., в ходе «реформ Тайка» достигает решительной реорганизации всего государства по китайскому образцу. Последующие указы закрепили преобразования.

В результате сложилась своеобразная общественная система, основываю­щаяся на конфуцианских принципах, но сохраняющая и собственно япон­

ские черты. Знать признала себя слугами императора (принявшего по китай­скому образцу титул «сына Неба») и смирилась с тем, что доходы она получает не от своих земель, а из государственной казны. Земля провозглашена госу­дарственной собственностью, и управление осуществляется через чиновни- чье-бюрократический аппарат. Однако наследственная аристократия сохра­нилась как занимающая высшие должности социальная группа, при том, что служащие получали должностные бенефиции ^[201].

Япония была реорганизована по китайскому образцу, однако аристокра­тия вполне сохранила свои позиции, а бенефиции закладывали основу феода­лизации страны в последующие столетия. Аналогичным образом и в культуре восприятие конфуцианства и буддизма проходило не через отрицание древне­го синтоизма («пути духов»), а через синтез с этим учением, во многом обога­щенным за счет китайского даосизма.

При мирном и добровольном, не навязываемом заимствовании китай­ско-корейского опыта Япония сохраняла собственную традицию. Носитель­ницей последней выступала старая аристократия, чьи привилегированные по­зиции во многом и определялись традиционным мировоззрением. В результа­те вокруг императора не сложилось мощного самодовлеющего чиновничьего аппарата конфуцианского образца, воспроизводящегося на основании систе­мы экзаменов, как это было в Китае, Корее и Вьетнаме.

Реальная власть сохранялась в руках аристократических домов, боровших­ся за влияние на императора и за власть в стране в сущности так же, как и до «реформ Тайка», только несколько иными методами. Это происходило на фо­не быстрой феодализации региональной администрации, главы которой ста­новились наследственными правителями областей, оставляли при себе значи­тельную часть налоговых поступлений и формировали вокруг себя отряды служилых воинов-самураев, ставших с XI—XII вв. основой власти крупных, уже практически независимых от двора феодальных владетелей. Как отмечает Л.С. Васильев, в отличие от Китая и почти всех других стран Востока, в Япо­нии власть имущие и почти вся система администрации опирались не на чи- новничье-бюрократическую или воинскую прослойку, находящуюся на служ­бе у государства, а на состоящих на службе у знатных домов рыцарей-самура­ев, преданных своим господам ^[202].

Последующий режим сегуната, в его децентрализованно-феодальной фор­ме конца XII — конца XVI вв. или в виде централизованно-феодальной систе­мы диктаторского типа с рубежа XVI—XVII вв. до революции Мейдзи 1868 г., лишь варьировал возможности, заложенные в такой общественно-политиче­ской системе, когда почитаемый всеми император, символ государственно­национального единства страны, практически не участвует в управлении, а реальной властью обладает представитель побеждающего в междусобной бо­рьбе и устанавливающего на некоторый срок наследственное правление арис­тократического дома (Минамото, Асикага, Токугава), опирающегося на своих самураев.

При этом в пределах общей формулы режима сегуната наблюдается доста­точно высокий динамизм внутренних трансформаций. Не останавливаясь на

этом весьма сложном вопросе более обстоятельно, приведем лишь точку зре­ния Н.И.Конрада, по мнению которого эволюция «дворянской империи» се­гунов демонстрирует переход от военной диктатуры дома Минамото (конец XII — начало XIII вв.) через «демократическую тиранию» рода Ходзе (XIII — начало XIV вв.) к сословной империи дома Асикага (сер. XIV — конец XV вв., при номинальном сохранении сегуната Асикага до сер. XVI в.), разваливаю­щейся к началу XVI в. на самостоятельные враждующие княжества, взаимо- поглощение которых приводит в последней четверти XVI в. к новому объеди­нению страны на основе «демократического абсолютизма» Набунаги и Хидэе- си, на смену которому приходит режим «феодальной империи» дома Токугава (нач. XVII - сер. XIX вв.).

При этом, как отмечает исследователь, на каждом из этапов истории Япо­нии кроме господствующей социальной силы следует искать и «сопутствую­щее влияние» восходящего сословия (при господстве родовой аристокра­тии — дворян-самураев, при диктатуре опиравшихся на самураев сегунов — средних и зажиточных городских слоев и пр.). Существенным является и спе­цифическая форма взаимодействия на протяжении всей истории «Страны во­сходящего солнца» светской и духовной власти, при том что наследственная монархия выполняла более сакральные, нежели административно-политичес­кие функции ^[203].

Иными словами, власть в Японии никогда не была жестко монополизиро­вана какой-либо одной общественной силой. В раннем периоде родовую ари­стократию уравновешивало служилое чиновничество китайско-конфуциан­ского образца, позднее выдвигаются самураи, оттесняющие старую аристок­ратию и устанавливающие режим сегунов, но их влияние ограничивается уси­ливающимся буддийским монашеством и городским людом, тогда как альтер­нативой сегуну остается фигура боготворимого, ничем не запятнанного импе­ратора-микадо. Ничего подобного нигде более в Азии мы не видим, однако такого рода динамические взаимоотношения между сословиями, а также свет­скими и духовными властями кое в чем напоминают средневековую Европу. Поэтому и не удивительно, что в условиях кризиса 60-х гг. XIX в. император и его окружение, как альтернативная и сакрально легитимизированная фигура, принимает сторону горожан и части аристократии в их борьбе с самурайско- чиновничьей диктатурой режима сегуната Токугавы. Победа оппозиционных к сегуну сил в 1868 г. открыла перед Японией новые горизонты.

Таким образом, в жизни дореформенной Японии мы находим не только оптимальную формулу сочетания традиционализма с открытостью к восприя­тию чужого опыта при последующем органическим синтезе своего и заимст­вованного, но и высокий уровень социально-политического динамизма, свя­занного с конкурентностью и борьбой различных социальных групп, находя­щих ту или иную форму компромисса в борьбе за власть и контроль над ре­сурсами и богатством.

В отличие от Китая, Кореи и Вьетнама, в Японии сословно-корпоратив­ный принцип всегда доминировал над чиновничье-бюрократическим, одна­ко, в отличие от Индии, сословия не застывали в иерархической незыблемо­сти, а формировались, развивались и конкурировали в обшественно-полити-

ческой жизни. В течение почти всего II тысячелетия даже высшая власть была построена по дуальному принципу.

Сегуны не только фактически держали в своих руках бразды правления, но в глазах народа реально несли ответственность за происходящее, часто вы­ступая объектом локализации отрицательных эмоций общества. Сакрализо- ванная же фигура императора, который реально ни за что не отвечал, неиз­менно воплощала в себе высшие, божественные, позитивные принципы, что, как показали события и первой половины VII в., и второй половины XIX в., способствовало облегчению коренных, системных социокультурных преобра­зований, в целесообразности которых убеждался двор, но которые во многом шли вразрез с текущими интересами властвующих корпораций.

Как видим, при всей своей причастности к Китайско-Восточноазиатско­му макроцивилизационному миру Япония с самого начала занимала в нем особое место. После Вьетнама и Кореи и она вошла в зону преобладающего китайского влияния, однако, в отличие от них, воспринимала его доброволь­но, постепенно, «дозированно», синтезируя заимствованное со своим собст­венным, традиционным. В этом из древних обществ она подобна Хеттскому царству, а из средневековых — Киевской Руси или государствам Северной Ев­ропы, которые также воспринимали основы Восточнохристианской и Запад­нохристианской цивилизаций «добровольно», хотя и с более резким отказом от многих из своих прежних, «языческих», традиций.