ДУХОВНЫЕ ИСТОКИ И СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ ОСНОВАНИЯ СРЕДНЕВЕКОВОГО ЗАПАДА

Новоевропейская цивилизация сыграла особенную роль в истории чело­вечества. Ее уникальность, как о том уже приходилось писать ^[204], определяется изначально заложенными в ней (на уровне, так сказать, «социокультурного генокода») рационализмом, прагматизмом, индивидуализмом и капитализ­мом, которые в конечном счете определили всемирную индустриализацию, урбанизацию и интеграцию человечества в рамках единой глобальной систе­мы постиндустриально-информационного общества.

Важно иметь в виду, что Западная цивилизация в силу своей природы не является самодостаточной, как цивилизации традиционных типов. Ее эко­номическое развитие предполагает экономическую (а значит, и всякую дру­гую) экспансию, обуславливаемую самим законом расширенного капитали­стического воспроизводства. С момента своего появления и до наших дней Западная цивилизация активно и насильственно воздействовала и воздейст­вует на незападные общества. Реакции последних на разнообразные, в том числе и деструктивные, импульсы со стороны Запада далеко не идентичны (Россия, Япония, Китай, Индия, мусульманские государства, Черная Афри­ка). С развалом СССР и образованием на его территории отдельных госу­дарств жизнедеятельность последних также оказалась зависимой от их взаи­модействия с Западом.

Основания Новоевропейской цивилизации уходят в глубокое прошлое народов Западной Европы, и без пусть даже самого беглого рассмотрения их генезиса понять специфику Запада, неповторимость его духа невозможно. О глубинных истоках Западной цивилизации, о роли в ней позднеантичных, иудео-христианских и варварско-древнеевропейских компонентов в послед-

ние годы уже приходилось неоднократно писать ^[205]. Поэтому, по мере сил из­бегая повторов, вкратце напомним полученные ранее выводы, чтобы затем более обстоятельно сосредоточиться на тех судьбоносных трансформациях, которые определили рождение уникального феномена Запада последних сто­летий.

Духовные основания Западнохристианской цивилизации уходят в рома­ноязычный мир позднеантичного Западного Средиземноморья точно так же, как духовные основания Восточнохристианской цивилизации, в ее первона­чальной, византийской, форме, — в грекоязычный восточносредиземно­морский мир. И Западносредиземноморская, и Восточносредиземноморская субцивилизации поздней Античности в первой трети I тыс. воспринимают мощную инъекцию ближневосточной духовности в виде христианства, почву для восприятия которого подспудно готовили иудеи диаспоры, весьма много­численные в восточносредиземноморских городах.

Латинское христианство с самого начала было гораздо более индивидуа­листическим и рационалистическим, чем греческое. В отличие от грекоязыч­ного Востока, приоритет в культуре которого имела духовная платоновско- неоплатоническая традиция с видением человека и мира в системе теокосми- ческой иерархии, в культуре латиноязычного Запада доминировала юридиче- ски-правовая установка. Поэтому неудивительно, что в западном христианстве индивид изначально осознавался прежде всего как субъект права, чье место в обществе определялось имеющимся законодательством, а отношения с Богом строились по модели «правонарушитель (отягощенный первородным грехом человек) — судья (Бог)».

Детально разработанное римское право с его четкими понятиями о граж­данстве и собственности, о правах и обязанностях представителей различных социальных групп ориентировало человека на осознание своего бытия в мире прежде всего в общественно-правовой плоскости, юридической системе ко­ординат. И сам Господь Бог мыслился как Верховный законодатель и Верхов­ный судья.

В отличие от восточного, греческого христианства, западнохристианское сознание уже с рубежа Античности и Средневековья отличалось такими каче­ствами, как индивидуализм, драматический (эсхатологически окрашенный) историзм, рационализм (предполагавший, разумеется, некоторый «иррацио­нальный остаток» — неподдающуюся окончательному пониманию волю Бо­га), восприятие эмпирической данности как полноценной реальности (что потенциально открывало путь к утилитаризму и прагматизму), независимость Церкви (которая с падением Западной Римской империи остается единствен­ным общим для Западной Европы институтом) от светской власти, склон­ность мыслить и оценивать человеческие поступки в юридически-правовых категориях (откуда потом в католицизме разовьется убеждение в праве Церк­ви не только осуждать, но и физически карать инакомыслящих), взгляд на че­ловечество как на принципиально разделенное единство — на отвергаемое Богом большинство, обреченное на вечные муки, и избранное, шествующее в

Царство Божие меньшинство (которому, как потом это перетолкует кальви­низм, и в этом мире прав и благ полагается больше, чем другим).

Все это закрепляется в, так сказать, «социокультурном генокоде» западно­европейского общества, окончательно сформировавшегося в процессе синте­за социально-экономической и общественной жизни вступивших во взаимо­действие романско-позднеантичных и германско-варварских структур, этот синтез и определил уникальное лицо Западнохристианско-Новоевропейской цивилизации.

Такие вполне самостоятельно развившиеся реалии, как варварская и по­зднеантичная общественные системы и латинское христианство, пересеклись и сплавились в трагические века падения Западной Римской империи и рож­дения мира раннесредневекового Запада. Этим были заложены основы новой цивилизационной системы, которой суждено было во второй половине II ты­сячелетия объединить и преобразовать мир, ввергнув его при этом в полосу глобальных (военных, экономических, социальных, экологических) испыта­ний и потрясений.

В течение V в. область за областью вся Западно-Римская империя оказы­вается в руках варварских дружин во главе с их королями. Это были преиму­щественно германцы, принявшие в IV в. христианство в арианской форме. В этническом отношении исключение составляли лишь аланы, быстро слившие­ся с вандалами в Северной Африке, и гунны с целым шлейфом приведенных ими из Евразийских степей и Восточной Европы этнических групп тюркско­го, славянского и того же германского происхождения, в массе своей (кроме германцев и продвинувшихся до Эльбы и Дуная славян) оставивших Цент­ральную Европу после смерти Аттилы в 453 г. Из осевших в пределах провин­ций Римской империи в конфессиональном отношении не арианами были лишь германцы-язычники на севере: франки и англосаксы, принявшие, соот­ветственно, в конце V и конце VI вв. христианство уже в формуле Никейского символа веры.

Разорение Рима вандалами Гейзериха в 455 г. сделало само существование Западной империи чисто фиктивным, так что ее формальная ликвидация в 476 г. путем лишения власти юного Ромула Августа лишь юридически офор­мила реальное положение дел. Совершив этот переворот, командир наемни­ков Одоакр в 493 г.

Как видим, V—VI вв. были столетиями величайшей нестабильности, уси­ливавшей расщепленность общества, его атомаризацию, обнищание, а на психологическом уровне — ощущение заброшенности и отчаяния. Непоколе­бимой в таких условиях оставалась только Церковь. При постоянно меняю­щихся политических границах, властвующих варварских народах и их королях местное романоязычное население бывших провинций естественным обра­зом сплачивалось вокруг местного духовенства, своих городских (при том, что города в условиях натурализации хозяйства скорее походили уже на укреплен­ные села) епископов, которые ориентировались на римского первосвяшенни-

ка. Унаследовавший во многом от величия империи свою славу, Рим церков­ный становился связующей осью для потомков обитателей прежних провин­ций. От него ждали заступничества от своеволия королей-ариан, не говоря уже о вере в то, что ключи апостола Петра от рая находятся у римских пап. И последние умело использовали создавшееся положение для возвышения Ва­тикана.

Рассматривая генезис общества средневекового Запада (на базе которого, пусть в определенном смысле и через его отрицание, на рубеже XV — XVI вв. возникает прообраз Новоевропейской цивилизации) следует подчеркнуть, что своими специфическими чертами он обязан не только антично-древнехристи­анскому наследию (как это обычно подчеркивается), но и традициям варварс­ких, преимущественно кельтско-германских народов.

Именно в Северо-Западной Европе, вследствие саморазвития местных об­щественных структур, сформировалась своеобразная система вполне автаркич- ных в производственном отношении большесемейных домохозяйств, объеди­ненных в общины, выполнявшие по преимуществу политические, культовые и юридические функции.

Данный способ социально-экономического развития отличался не только от древневосточного («азиатского способа производства»), но и от античного, характеризующегося появлением полисной общины с ее специфической фор­мой общественных отношений. Тем не менее общественные системы «германского» и «античного» типов между собой были гораздо ближе, чем ка­ждая из них к восточной («азиатской»), основанной на реализации, говоря словами Л.С.Васильева, принципа государственной власти-собственности ^[206], связанной с возрастанием роли бюрократии в организации производственно­го процесса и централизованным перераспределением (редистрибуцией) про­изведенной обществом продукции.

В двух первых случаях («античном» и «германском») мы видим становле­ние и утверждение принципов частной собственности и индивидуальных прав и свобод. Понятно, что античное общество гораздо ранее их сформулировало и законодательно закрепило. Однако, как о том уже приходилось писать ^[207], со­здается впечатление, что варварская Европа рубежа эр на уровне общинного права соблюдала эти же принципы не менее жестко. А уровень индивидуали­зации экономической жизнедеятельности отдельных разбросанных среди ле­сов и болот домохозяйств здесь был, пожалуй, даже более высоким, чем в ан­тичных полисах с их верховной собственностью на землю всего гражданского коллектива (при том, что отдельный индивид был собственником своего участ­ка лишь как член полисной общины).

Тем более сказанное относится к позднеантичному обществу времен упад­ка Римской империи, когда в ходе преодоления «кризиса третьего века» роль военно-бюрократического государства в организации социально-экономиче-

ской жизни принципиально возрастает, создавая основы будущей обществен­ной системы Византии.

Поэтому неудивительно, что, как подчеркивает А.И.Фурсов ^[208], первые рост­ки капитализма (как, добавлю, и гражданских прав и свобод в их новоевро­пейском понимании) прослеживаются именно там, где античное наследие практически не ощущалось, в Нидерландах, Англии, Шотландии и пр.

В отличие от Востока и даже Античности (в ее классическом, полисном виде), Западнохристианский мир с самого начала содержал пусть сперва и ма­лоразвитые, но все же вполне явственные зерна частнособственнических от­ношений и в аграрной сфере. Политическая власть здесь, в отличие от Восто­ка, не была органически связана с организацией экономической деятельнос­ти, но в то же время отчуждала внеэкономическим способом прибавочный продукт у производящих сословий, в особенности у крестьян.

Возвращаясь теперь к вопросу о древнесредиземноморском наследии в социокультурной системе средневекового Запада, следует разграничивать в нем то, что в него вошло, во-первых, из классической античности и импера­торского Рима, и во-вторых, из древнего христианства, складывавшегося, как известно, в качестве идейной, религиозно-нравственной альтернативы позд­неантичному обществу, но затем пошедшего на примирение и даже союз с властью и в середине I тыс. оказавшегося в принципиально различных усло­виях в Восточном и Западном Средиземноморье.

От Античности Запад унаследовал прежде всего (не говоря о научных зна­ниях, технических изобретениях и пр.) выборную систему коммунально-го­родского самоустройства, рационалистический подход к решению проблем и понятие о законодательно оформленном правопорядке, а также, что особенно важно, представление о своей цивилизационной идентичности, основанной на идее единства Западной Римской империи и единстве венчавшейся рим­ским первосвященником (папой) церковной структуры.

И древнегреческие полисы, и во многом подобные им древнеиталийские городские общины (civitas) имели своими элементами отдельные домохозяй­ства, главы которых обладали полнотой гражданских прав и выборным путем формировали органы самоуправления. Во времена эллинистических монар­хий и тем более Римской империи автономные права таких городских общин все более урезались и нарушались, однако традиция муниципального само­управления дожила до конца Античности и перешла в Раннее Средневековье.

На античной почве вырастает и западный рационализм — в его предельно широком понимании, как склонность решать разнообразнейшие проблемы

при помощи преимущественно формально-логических операций. При этом в качестве исходных посылок могли быть постулаты из Библии, авторитетных философов (как, например, у схоластов — из Аристотеля) или «факты» из экс­периментов (как в новоевропейской науке). Разум воспринимается как нечто самодостаточное, поставленное над прочим бытием в качестве судии и оцен­щика.

Не угасли на Западе при переходе от Античности к Средневековью и тра­диции римского права. Свою роль в этом сыграла его кодификация в Визан­тии в правление Юстиниана I (527—565 гг.). На большей части Западнохрис­тианского мира жизнь всю первую половину Средневековья строилась в соот­ветствии с записанным традиционным правом — «варварскими правами» и позднее — феодальными нормами. Однако элементы позднеантичного право­сознания сохранялись в коммунах юга Европы, особенно в североитальян­ских городах. И при первом же оживлении городской жизни, уже в XI в., тра­диции римского права получают здесь новую жизнь, адаптируясь к потребно­стям жизни торгово-ремесленных социумов.

Существенным было и то, что Западная Европа унаследовала от Римской империи ощущение единства, которое в идеале мыслилось в виде восстанов­ленной Западной империи. И во времена Карла Великого, Карла V и Наполе­она западнохристианская Европа была к этому близка. От Западной Римской империи и империи Карла Великого Запад сохранил представление о своей цивилизационной идентичности, несмотря на то, что уже в Раннем Средневе­ковье он состоял из двух основных субцивилизационных регионов — южного, романоязычного, где в XVI в. удерживается католичество, и северного, герма­ноязычного, где в названном столетии преимущественно побеждает проте­стантизм.

Размышляя над причинами уникальности Западной цивилизации, Ф.Ги­зо ^[209]в свое время выдвинул положение о том, что если все прочие цивилиза­ции базировались на каком-либо одном начале (централизованная деспотиче­ская монархия, теократия, полисный город-государство и пр.), то в Европе изначально присутствует четыре таких основы, при том, что в течение всего средневековья ни одна из этих сил не смогла взять под контроль три другие.

Речь идет, во-первых, о единой для всего Запада церковной организации, во-вторых, о самоуправляющихся городских коммунах, со временем развив­шихся в средневековые города, в-третьих, об идее легитимной императорской власти и, наконец, в-четвертых, о феодальном начале, связанном с условным владением землей, основанном на личной верности вассала сеньору.

Первые три начала, по справедливому мнению французского историка, восходят к наследию позднего Рима, тогда как четвертое — к образу жизни варварских королей и их дружин. Находясь в перманентной конфронтации друг с другом, эти основания общественного бытия Западнохристианского мира в зависимости от обстоятельств блокировались друг с другом. Так, во времена борьбы Германской империи и папства в XI в., императоры рассчи­тывали в Италии на поддержку феодальных элементов, а папы опирались на городские коммуны, или, с другой стороны, в борьбе с крупными феодалами французские короли опирались на города и т.д.

Названные основания общественной жизни средневекового Запада мож­но разделить на две группы с точки зрения их роли в общецивилизационном интеграционном процессе: Церковь как реальность и «имперство» как идею, а подчас и как действительную силу (со времен Карла Великого до смерти им­ператора Карла V Габсбурга). Оба начала выступали, безусловно, как начала, стремившиеся к консолидации Западнохристианского мира (и ойкумены как таковой) под своим главенством. Однако то, что они стремились к одному и тому же, не желая уступить друг другу пальму первенства, определило их жес­ткую конкуренцию и борьбу, перманентно вспыхивавшую в XI— XIII вв. В результате они блокировали, парализовывали друг друга, что не только не по­зволяло Западу сплотиться в единое политическое целое (чему препятствова­ли и другие факторы), но дискредитировало стремившуюся к мирскому гос­подству католическую церковь, порождая всевозможные ереси и в конечном итоге подготавливая Реформацию, в результате которой Западнохристиан­ский мир утратил конфессиональное единство.

Если папство и «имперство» выступали как общецивилизационные силы, то коммунально-городское и феодально-королевское начала действовали на региональном уровне. Однако со временем ситуация начинает несколько из­меняться. Приблизительно с рубежа XII—XIII вв. в отдельных частях Запад­ной Европы королевская власть, опираясь на города и служилое дворянство, начинает борьбу с крупными феодалами, закладывая основы будущих сослов­ных монархий, в пределах которых и вызревали европейские народы-нации последующих столетий. Наиболее ярко этот процесс начался в северной поло­вине современной Франции, вокруг Парижа, в царствование Филиппа II Ав­густа (1180—1223), но аналогичные тенденции в XIII в. были характерны уже и для Англии, Кастилии, Арагона и некоторых других территорий.

Выкристаллизовывавшиеся центры этнополитической консолидации еще мало соответствовали привычным очертаниям европейских националь­ных государств последующих веков. Первостепенное значение тогда имели со временем сошедшие с исторической сцены Прованс и Лангедок с Тулу­зой, Бургундия — королевство Арелат, Неаполитанское королевство и пр. Но так или иначе молодые сословно-монархические государства повсемест­но укреплялись, выдвигали на первый план династический принцип леги­тимности власти, устанавливали между собой бесчисленные договорные и династические связи «по горизонтали», все более, а в XIV—XV вв. и оконча­тельно, выходя из-под контроля как папского, так и императорского престо­лов. Этим они не только не подрывали цивилизационное единство Запада, но еще более скрепляли и обеспечивали его, заменяя несостоявшееся (как это стало вполне очевидно в середине XIII в., со смертью императора Фрид­риха II в 1250 г. и его врага папы Иннокентия IV в 1254 г.) объединение Ев­ропы «сверху» ее самоорганизацией на полицентрической, государственно­этнической основе.

Постепенно начинала изменяться и роль городов. Раннесредневековый западный город, немноголюдный, с населением, в большинстве своем связан­ным с сельскохозяйственной деятельностью, прежде всего был средоточием власти политической и религиозной, резиденцией короля, графа или еписко­па. Но, как отмечает Ж. Ле Гофф, между X и XIII в. произошел взлет, и образ западных городов изменился. В них возобладала экономическая, торговая и

ремесленная функция, и города стали центрами хозяйственной деятельности, стягивая вокруг себя ближайшую сельскую округу ^[210].

Освобождаясь от власти феодальных сеньоров и епископов, города в од­них случаях (Англия, Франция, Кастилия, Арагон) непосредственно перехо­дили под верховную, но еще не ущемлявшую их внутреннего самоуправления, власть королей, в других (Ломбардия, Фландрия, северонемецкий Ганзейский союз) — объединялись на более или менее прочных конфедеративных основа­ниях, в третьих — превращались в самостоятельные городские республики, такие, как Венеция, Генуя, Флоренция и пр.

Последние два типа характерны, в первую очередь, для Германии и Ита­лии, где города в позднем средневековье составляли экономический, полити­ческий и культурный каркас соответствующих территорий, но вместе с тем не менее, чем германские княжества, противились централизации.

Превращаясь в ведущие экономические и культурно-образовательные (университетские) центры, города становятся узлами связей в пределах всего Западнохристианского мира, обеспечивая безотносительно к границам коро­левств и феодальных владений движение, обмен и трансформацию товаров и идей. Основные, связывающие Запад в единое целое линии коммуникаций, от города к городу, в XIII в. проходили главным образом по землям современ­ных Западной Германии (вдоль Рейна) и Восточной Франции, от Нидерлан­дов до Италии, при том, что вдоль побережий Франции, Англии, Нидерлан­дов, Германии и в бассейне Балтики преобладала морская торговля, точно так же, как и в Средиземноморье с выходом через Константинополь в Черное мо­ре — к Трапезунду и Кафе.

При этом отдельные города становились своеобразными воротами Запад­нохристианской цивилизации в иные миры: Венеция и Генуя — в сторону Мусульманского и южных филиаций Восточнохристианского, Любек, а затем и Рига с Ревелем (Таллинном) — в сторону северных областей Руси, где их ве­дущим контрагентом был Новгород.

Таким образом, со второй половины XIII в. Западнохристианский мир конституируется не по принципу его охвата единой иерархической, светской или церковной структурой, а как полицентричная самоорганизующаяся сис­тема, целостность которой скрепляется бесконечным множеством переплета­ющихся и взаимоналагающихся экономических, политических (особенно ди­настических), культурных, но также и собственно церковных, иерархически упорядоченных отношений.

В общественной сфере в это время взаимодействуют такие основные си­лы: утверждающаяся в виде отдельных сословных монархий центральная го­сударственная власть, опирающаяся, в первую очередь, на формирующееся чиновничество (легистов-законников), мелкое служилое дворянство и в зна­чительной степени города; феодальная система, выступающая системообразу­ющим фактором в сфере поземельных отношений, организации структуры политической власти на местах и характера личностных отношений в среде господствующего феодального класса, властвующего над огромным большин­ством населения — крестьянством; города как средневековые городские ком­

муны, противящиеся феодальной системе и там, где они сильны, приобрета­ющие статус городских республик, а там, где слабы — идущие на союз с коро­левской властью.

Значение императорской власти с пресечением династии Гогенштауфенов (1254) все более падало, и пришедший к власти Рудольф Габсбург (1273— 1291), как и большинство его преемников, за исключением лишь Карла V (1519—1556), прежде всего стремился к удержанию своих властвующих пози­ций в самой Германии за счет округления собственного домена. С конца XIII и особенно в XIV вв. катастрофически падало и значение папства.

Вехами на этом пути могут считаться начало «Авиньонского пленения пап» (1308) и его окончание (1378), повлекшее сорокалетнюю смуту вокруг первосвященнического престола, преодоление которой на Констанцском со­боре (1414—1418) уже не могло воспрепятствовать обновлению Запада, явны­ми симптомами которого в то время стали распространение гуманистических умонастроений в Италии и гуситское движение в Чехии.