ФЕОДАЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО И ГОРОД СРЕДНЕВЕКОВОГО ЗАПАДА

В сложной и противоречивой системе средневекового Запада, основания которой закладывались в процессе первых столетий романо-германского син­теза, утверждались и существенно отличные от известных в иных цивилиза­циях структуры социально-экономических отношений.

О высоком уровне развития частнособственнических отношений в Рим­ской империи, в частности, в Галлии, известно достаточно ^[211]. Наряду с разви­той крупной земельной собственностью галло-римских аристократов, все бо­лее укреплявшихся в своих поместьях в течение III—V вв. в связи с варварски­ми вторжениями, развалом имперской структуры и общей натурализацией хо­зяйства ^[212], здесь в это время сохранялось и свободное крестьянство, а также свободные ремесленники и торговцы при широком распространении в сельс­ких районах разнообразных форм личной зависимости. Иными словами, эволюция римской Галлии «порождала оптимальные условия для зарожде­ния элементов протофеодальной общественной структуры» ^[213], начала кото­рых явственно прослеживаются еще в собственно кельтское время. Она уза­конила, ввела в жесткие юридические рамки, и тем самым обеспечила и за­крепила переход от традиционных отношений власти-собственности кельт­ских аристократов к в сущности уже частной собственности на землю про­винциальной галло-римской (как и иберийско-римской, африкано-римской и пр.) знати.

На кельтских территориях, вошедших в состав Римской империи, галло­римский синтез рубежа эр, с одной стороны, привел к активной урбанизации и латинизации (через распространение школьного образования), а с дру­гой, — к утверждению как крупного, так и среднего или мелкого землевладе­

ния на частнособственнической правовой базе. В условиях тяжелейшего «кризиса третьего века», по мере роста фискального гнета и административ­ного произвола, жизнь в городах начинает понемногу замирать.

Черты будущего феодализма проявляются еще ярче, когда в условиях про­грессирующей агонии Западно-Римской империи, усиливающейся анархии и варварских вторжений виллы магнатов начинают укрепляться, а их хозяева — вооружать зависимых от них людей (колонов, слуг, даже рабов), что повышает общественный статус последних. Все это, совместно с упадком городов, зами­ранием торговли и почти полной натурализацией хозяйства, способствовало становлению к середине I тыс. на территории Галлии и других позднеримских провинций по сути уже феодально-крепостнической, в ее экономическом по­нимании, системы, дальнейшее эволюционное развитие которой в некоторой степени было нарушено установлением власти германских королей.

Однако следует подчеркнуть, что здесь мы не видим еще такого важней­шего элемента собственно феодализма, как соединения землевладения с вер­ховной властью, равно как и условного характера землевладения, вассальной иерархии и пр.

Было бы сильным упрощением полагать, что утверждавшие свою власть над бывшими римскими провинциями германцы несли с собой «первобыт­но-общинные отношения». Как вслед за другими современными историками подчеркивает Ж. Ле Гофф, после завоеваний у варваров привязанность клич- ной собственности была даже более сильной, чем у римлян. Франкская Сали­ческая правда особенно дотошна и сурова по отношению к различным фор­мам посягательства на собственность, вплоть до потравы скотом чужой нивы, кошения травы на чужом поле, сбора чужого винограда и пр.

Важно подчеркнуть, что, как о том вскользь уже упоминалось ранее, вар­вары-германцы имели уже весьма развитые собственнические основания сво­его, достаточно стратифицированного в социальном отношении общества. В первые века н.э. германцы, жившие вблизи римской границы, широко поль­

зовались римской монетой, как, впрочем, и славяне Лесостепной Украины того времени. При интенсивной приграничной торговле возможность сбыть свою продукцию за звонкую монету или импортные товары развивала частно­собственнические отношения, однако их базовые интенции определялись уже самой природой проанализированного К. Марксом «германского способа про­изводства». Контакте провинциально-римским обществом, развившим до ве­сьма высокой (по меркам докапиталистической эпохи) степени товарно-ры­ночное производство, лишь актуализировал эти потенции, в своем зароды­ше — в рамках древнеевропейского пути развития — существовавшие если и не с эпохи неолита, то по крайней мере с раннежелезного века.

Достаточно развитой в первые века н.э. у древних германцев была и соци­альная структура. Их общество, согласно А. Я.Гуревичу ^[215], состояло из воена­чальников — «королей», «нобилей» — представителей родо-племенной знати, дружинников, свободных общинников, вольноотпущенников и рабов, что в целом соответствует реконструкции социальной системы вестготов перед их вторжением в пределы Римской империи ^[216]и скандинавского общества бли­жайших столетий ^[217].

Однако анализ сообщений Тацита о древних германцах, как и характер ар­хеологических источников, показывает, что реальной экономической властью знать над составлявшими основную массу населения свободными общин­никами не располагала и эксплуатировать их сколько-нибудь существенным образом не могла. Производственная самостоятельность отдельных домо­хозяйств определяла личную свободу, воинское гражданское достоинство и соответствующий правовой статус их владельцев ^[218].

Создававшиеся вестготами и остготами, франками и вандалами, бургун- дами и лангобордами варварские королевства накладывали привычные для германцев отношения личной верности-зависимости военных предводите­лей и их дружинников, которым выделялись в управление отдельные облас­ти, на сложившиеся в романоязычных провинциях рухнувшей Римской им­перии общественные формы, включавшие крупное, связанное с эксплуата­цией зависимого населения, колонов, землевладение, самоуправляющиеся коммуны деградировавших городов и уже сформировавшуюся, общую для всей Западной Европы церковную структуру во главе с первосвященником «Вечного города».

Новоиспеченные германские короли для укрепления своей власти вынуж­дены были считаться с авторитетом церкви (даже когда они сами были ариана- ми) и традициями муниципального самоуправления, привлекать на свою сто­рону авторитетную местную землевладельческую аристократию и использовать остатки римской администрации. При этом они присваивали себе земли рим­

ского императорского фиска с проживавшим там свободным крестьянским на­селением, становясь верховными землевладельцами в масштабах складывав­шихся королевств раннего средневековья. Это позволяло им раздавать земли в условное держание, с правом использования в личных целях части местных до­ходов, родственникам, приближенным и доверенным лицам, которые — как графы — направлялись управлять отдельными областями-графствами.

В результате всех этих сложных процессов, при усиливающейся романиза­ции варваров на территории бывших имперских провинний и определенной варваризации быта потомков местной знати, смешавшихся с пришельцами и посредством брачных связей, формировалась более-менее унифицированная социальная структура, в основе которой лежало деление на «могуществен­ных» людей варварского и римского происхождения и «смиренных» обеих эт­нических групп ¹.

В свое время М.Блок высказал поддержанную Л.Февром ^[219][220]и другими ме­диевистами идею о разделении истории средневекового Запада на «два фео­дальных периода» с весьма различными ведущими тональностями. Рубежом между ними французский историк обоснованно считал XI век ^[221]. С этого вре­мени усиливается не только новая аристократия, прочно, по праву наследова­ния, удерживающая свои земли и рассматривающая себя в качестве не коро­левских наместников или чиновников, но за самим королем признающая лишь права «первого среди равных».

К концу названного века начинается «экономическая революция второго феодального периода», заложившая основания последующего роста Западно­христианского мира. Последний, динамично развиваясь в течение XII— XIII вв., переживает мучительный кризис в XIV в. (страшная эпидемия чумы в его середине, разгорающаяся Столетняя война и пр.) и вступает в свою новую фазу — Ренессанса в Италии и того сложного, продолжавшегося до начала XVI в., в сущности до Реформации, времени, которое Й.Хейзинга ^[222]удачно назвал «осенью средневековья».

Оправившаяся от опустошительных нашествий извне (арабских, норман­ских, венгерских) Западная Европа, сохранившая наполненный энергией осе­вших варваров латинский индивидуалистически-рационалистически-практи- цистский потенциал, с XI в. приступает к активной хозяйственной деятельно­сти. Сперва в авангарде этого преобразования стояли организовывавшие на рациональных началах свои крупные хозяйства монастыри, ожившие с нача­лом клюнийского движения за обновление церковной жизни.

Однако вскоре выработанный в монастырях и освященный авторитетом христианства дух уважительного отношения к физическому труду, к деятель­ности изобретателей и инженеров, вообще дух изобретательности и предпри­имчивости постепенно выходит за стены монастырей и проникает в светскую

жизнь, так что его основным носителем становится городской торгово-ремес­ленный люд. Рассудочный рационализм схоластики в лице Роджера Бэкона, предвестника будущего британского эмпиризма, обращается — впервые в ис­тории человеческой культуры! — к опытному изучению природы как основы знания, при том, что целью всех знаний провозглашается увеличение власти человека над природой ^[223].

Формирование эффективной системы сельского хозяйства к северу от Альп и Луары, связанный с этим рост народонаселения и его колонизацион­ная деятельность в самой Западной Европе и на ее периферии, от плато Ис­пании до болотисто-лесистых низменностей Прибалтики, развитие у знати жажды престижного потребления, стимулировавшего развитие торговых от­ношений с соседними цивилизациями, и многое другое способствовало взлету городской экономической жизни, основанной на духе рационализма и прагматизма, связанной с деньгами и расчетом, постоянной взаимокон- вертируемостью потребительской и меновой стоимостей. Это развивало абс­трактное мышление с акцентацией внимания на количественных, в ущерб качественным, категориях, с привязанностью к плоскости эмпирически данного бытия.

Оцениваемая абстрактными количественными категориями конкретика деловой жизни становится основой ориентации бюргерского сознания, что подготавливает проанализированную М.Вебером ^[225]в ее связи со становлени­ем капитализма протестантскую деловую этику накопительства, труда и пред­принимательства.

Эволюция экономики в этот период повлекла за собой настоящую пере­оценку социальных ценностей. Если ранее немногочисленные и рассеянные ремесленники и купцы, в отдельных случаях иногда даже игравшие важную роль, как общественные группы не имели никакого значения, то с конца XI в. они консолидируются в пределах коммун и становятся во многих местах важ­ной, а в некоторых регионах (Северная Италия, затем Северная Германия и отчасти Нидерланды с Фландрией) со временем и ведущей силой. Прежде всего выдвигается образующее, по преимуществу, городской патрициат купе­чество, торговый и связанный с ним ростовщический капитал.

Феодальный строй, с анархизмом и своеволием которого безуспешно пы­тались в X—XII вв. справиться папство и императорская власть, с XII—XIII вв. начинает изнутри подрываться (а в Северной Италии, вокруг таких процве-

тавших городов, как Венеция, Флоренция или Генуя, и ликвидироваться) раз­витием городов, параллельно, начиная с Северной Франции, затем Англии, а также Пиренейских государств (где он был развит куда слабее), сверху обуз­дываться королевской властью. Но если королевская власть в течение XIII— XV вв. формировала каркасы и контуры новоевропейских территориально-го­сударственных структур, в пределах которых зарождались современные на­ции, то в городах складывались новые типы социально-экономических связей и соответствующие им формы менталитета, столетиями пользовавшиеся пе­реосмысливаемыми по-своему, но воспринимаемыми из официального хрис­тианства идее-образами.

Такого рода новое, исходящее не от католической церкви, а часто и созна­тельно направленное против нее переосмысление христианства, часто с замет­ными нехристианскими или по крайней мере неортодоксально-христиански­ми инъекциями, неизменно порождало учения, объявлявшиеся папами ерети­ческими. С такими течениями католическая церковь боролась жестко и бес­пощадно, как о том свидетельствует история преследований вальденсов и ка­таров в XII в., разгром и истребление южнофранцузских альбигойцев при па­раллельном введении инквизиции в начале XIII в., маниакальная охота на ведьм и пр., вплоть до гуситского движения и Реформации.

Базовые принципы Новоевропейской цивилизации, во многом наследо­вавшей и развивавшей, но зачастую категорически отметавшей основания За­паднохристианского мира феодального периода, вырабатывались и утвержда­лись в течение всей первой половины II тысячелетия именно в городах, являв­шихся по своей природе по отношению к господствовавшему феодализму чу­жеродными элементами. Как первым млекопитающим, им удалось выжить и окрепнуть в условиях засилья феодальных динозавров, выработав в себе те ка­чества, бороться с которыми (когда те достаточно окрепли) господствовавшие ранее силы оказались не в состоянии.

Но победили не столько города сами по себе, сколько выработанный в их среде дух индивидуализма, сочетавшийся с высокой способностью к самоор­ганизации, рационализма и прагматизма, предпринимательства и практичес­кого расчета, склонного переводить все стоимости и ценности на денежный эквивалент. Поэтому средневековый город, как бы далеко он ни отстоял от реалий развитого капитализма, можно считать эмбрионом буржуазности, соз­ревавшим в лоне феодально-католического Западнохристианского мира.

Специфика и уникальность средневекового города на широком историче­ском фоне, в его совершенно справедливом противопоставлении типу восточ­ного города и определенном, но вовсе не абсолютизируемом сближении с го­родом античным (с которым он и был связан тонкой пунктирной линией ис­торической преемственности), были раскрыты в специально посвященном этой теме исследовании М.Вебера.

Немецкий ученый обоснованно подчеркивал, что средневековый запад­ный город был «не только экономическим центром торговли и ремесла, поли­тической (обычно) крепостью и часто местонахождением гарнизона, админи­стративно судебным округом, но также скрепленным клятвой братством» ^[226].

Как и в древнегреческом полисе, отношения между его полноправными граж­данами-собственниками строятся по горизонтали, как союзно-договорные, с выборными и отчетными перед гражданами органами власти.

Индивид выступает собственником, гражданином и воином, полноцен­ным и свободным контрагентом любых экономических, общественно-поли­тических или культурных отношений. Налагаемые же коммуной запреты и са­моограничения в конечном счете призваны служить интересам если не всех поголовно, то по крайней мере основной массы их членов. И до тех пор, пока в самой бюргерской среде разделение по признаку богатства и бедности не за­ходило уж очень далеко, эти ограничения не воспринимались враждебно даже наиболее преуспевавшими предпринимателями, понимавшими, что их част­ный интерес непосредственно связан с процветанием города как целого.

Коммунально-цеховая система была взорвана изнутри ее обогатившимися членами лишь с созданием централизованных государств, преимущественно уже в эпоху абсолютизма, в XVI—XVII вв., когда интересы и права молодой бур­жуазии берется защищать утверждающееся национальное государство. И поэ­тому (хотя, естественно, не только поэтому) капитализм в указанные столетия бурно развивается в Нидерландах, Англии и Франции, тогда как Италия и Гер­мания, не создавшие таких государств, резко отстают. Но основы индивидуаль­ных прав и свобод, в том числе и в первую очередь в сфере экономики, пред­принимательства, были заложены именно в средневековых западных городах.

Таким образом, подводя итоги сказанного, следует подчеркнуть, что в условиях противостояния и борьбы основных начал средневекового Западно­христианского мира в первой трети II тысячелетия в городских коммунах ро­ждается опирающаяся на собственность индивидуальная, юридически оформ­ленная свобода, реализующая свои возможности в первую очередь в утилита­рно-предпринимательской, рационализированной деятельности. К XIV— XV вв. Западная Европа созрела для идеи личной, в том числе и духовной, свобо­ды, нашедшей свое выражение в двух разных, стремящихся опереться на ан­тичную и раннехристианскую традиции формах.

Имеется в виду, с одной стороны, романский, сперва собственно итальян­ский, гуманизм, делающий акцент на индивидуальности в ее чувственно-ху­дожественном, гедонистическом и эстетическом отношении к миру, и, с дру­гой стороны, немецкая (а затем швейцарская и пр.) реформация, акцентирую­щая внимание на активно действующей в материально-практической плоско­сти индивидуальности в ее конечной связи с трансцендентным первонача­лом — Богом.

Отсюда — этическая насыщенность протестантского менталитета, сочетаю­щаяся (в отличие от православного или даже католического сознания) с рели­гиозным санкционированием обогащения как основы дальнейшей практиче­ской деятельности, направленной в сущности на еще большее обогащение. Это, естественно, вело к накоплению капитала, тогда как возрожденческая психология (вполне в соответствии со столь почитавшеюся ею античной цен­ностной шкалой) смотрела на приобретенные богатства с точки зрения их реа­лизации во внеэкономической сфере: от создания художественных шедевров до бытовой роскоши и утонченных чувственных наслаждений.

Во времена Возрождения и особенно Реформации в Западнохристианс­ком мире человеческая личность находит опору в самой себе через утвержде­

ние своей конечной укорененности в божественном первоначале бытия. Но если романский мир эту укорененность трактует в ключе пантеистически вос­принятого неоплатонизма (с его последним аккордом в натурфилософии Джордано Бруно), что снижает трагизм персональной драмы каждого из жи­вущих, делая малозначимым для повседневной практики трансцендентную деперсонализированную первореальность, то германский мир доводит драму исключительно личных — без посредников — взаимоотношений каждого ве­рующего с Богом до предельного напряжения, получающего свое абсолютное выражение в философии С. Кьеркьегора. Глубокое созвучие последней с ин­туициями Б. Паскаля и с по духу полупротестантским движением янсенизма в целом убеждает, что соответствующие умонастроения были характерны и для втянутых в эпицентр становления Новоевропейской цивилизации северных областей романско-католического мира, куда относилась и Северная Фран­ция с Парижем.

Индивидуальное «я» мыслится в той мере, в какой за ним (и в связи с ним) стоит непосредственно Бог. Обратной стороной этого выступает уверенность новоевропейской буржуазии в своей «богоизбранности» и превосходстве над всеми прочими людьми, особенно — представителями других цивилизаций.