СТАНОВЛЕНИЕ СТРУКТУРЫ ТРАДИЦИОННОЙ КИТАЙСКО-ВОСТОЧНОАЗИАТСКОЙ МАКРОЦИВИЛИЗАЦИОННОЙ СИСТЕМЫ

По отношению к Индостану формирование Китайского раннецивилиза­ционного центра опережающего развития запоздало более чем на тысячеле­тие, и возникновение древнейшей в Восточной Азии Шан-Иньской цивили­зации в среднем течении Хуанхэ датируется не ранее середины II тыс.

Однако для адекватного понимания данного процесса необходимо учиты­вать еще как минимум две группы обстоятельств. Во-первых, с древнейших времен Северный Китай периодически испытывал стимулировавшие его раз­витие импульсы с запада, через Центральную Азию и широкую полосу Евра­зийских степей. Во-вторых, параллельно с Северокитайским в эпоху бронзы наблюдалось активное формирование и Южнокитайского раннецивилизаци­онного центра, оказавшегося в первой половине I тыс. до н. э. периферийным по отношению к первому.

В настоящее время можно говорить о том, что в древности южная часть современного Китая, Индо-Китай и северо-восток Индии в некотором смыс­ле представляли собой единый хозяйственно-культурный регион, оказывав­ший заметное влияние на развитие островных народов Азии — от Цейлона до Японии, включая Индонезию и Филиппины ^[183].

На стадии протонеолита обитатели предгорий Центрального Индокитая начинают разводить бахчевые культуры и бобовые растения, а со времен разви­того неолита осваивают поливное рисоводство. На протяжении эпох энеоли­та — бронзы наиболее быстрыми темпами развивались племена, овладевшие ирригационным земледелием в бассейнах великих рек региона: Янцзы, Сицзя- на, Меконга и пр.

Однако в силу своей дороговизны бронзовые орудия не могли вытеснить каменные и обеспечить необходимый для выхода на рубежи раннеклассовых отношений рост производительности труда.

данном направлении произошел здесь уже в раннежелезном веке, при все воз­растающем воздействии Северокитайского раннецивилизационного центра эпохи Чжоу.

Особой проблемой является вопрос о роли местного субстрата и западных импульсов в формировании Северокитайского раннецивилизационного цент­ра. Абстрагируясь от размышлений, приходящих на ум в связи с сенсационным открытием родства северокавказских и сино-тибето-бирманских языков ^[184], раз­деление которых должно было иметь место не позднее мезолита, отметим пло­дотворную гипотезу Л.С.Васильева относительно возможного воздействия на формирование неолитического земледелия Северного Китая древнеземледель­ческих культур южных областей республик Средней Азии V— IV тыс. до н. э. ^[185]А его концепция образования Шан-Иньской цивилизации при участии ското­водческих, вероятно, индоевропейского происхождения, племен, распростра­нявшихся в III — перв. пол. II тыс. до н. э. степным поясом Евразии с запада на восток и принесших на берега Хуанхэ бронзолитейное производство, коневод­ство и боевую колесницу, может считаться вполне доказанной ^[186].

Таким образом, Северокитайская цивилизация второй половины II тыс. до н. э., базируясь на развитой местной хозяйственно-культурной базе, в сво­ем формировании была связана с утвердившими свою власть над местными племенными структурами бассейна Хуанхэ (и в этнокультурном отношении растворившимися в них) колесничими скотоводами Евразийских степей эпо­хи бронзы. Очень вероятно, что они могли принадлежать к индо-арийской (или ближайшей к ней) ветви индо-ирано-арийской племенной массы, пре­обладавшей в первой половине II тыс. до н. э. в степных просторах Евразии и активно распространявшейся в различных направлениях.

Утверждение в среднем течении Хуанхэ ранней цивилизации Шан-Инь привело в скором времени к началу наращивания вокруг нее цивилизацион­ной периферии в виде многочисленных, ближайших к ней местных постпле­менных княжеств, признававших себя вассалами дома Шан.

домом Шан, в 1027 г. до н. э. положила начало новому этапу утверждения вос­точноазиатской цивилизационной системы — уже при гегемонии династии Чжоу.

Иньско-чжоусский синтез происходил в условиях массовых депортаций более культурного коренного населения прежнего раннецивилизационного центра в периферийные районы при переселении завоевателей в центральные области. Этим достигалось смешение населения, разрыв традиционных свя­зей кланов с их родовыми землями и ускорение этно-культурно-языковой ин­теграции в пределах обширного раннеполитического объединения Западного Чжоу. Такая интеграция облегчалась изначальной, как предполагают исследо­ватели, этноязыковой близостью иньцев и чжоусцев.

В условиях длительного пребывания в единой, хотя и все более дифферен­цировавшейся на отдельные владения-княжества чжоусской политической си­стеме в течение первой трети I тыс. до н. э. в среднем течении Хуанхэ, с после­дующим распространением к низовьям и в сторону верхнего течения этой ре­ки, складывается макроэтническая общность древних китайцев — «хуася», всту­пающая в разнообразные контакты с обитателями сопредельных территорий.

Исследователи выделяют 3 типа контактов Китайского цивилизационного центра этого времени с втягивающейся в орбиту его влияния периферией.

Первый тип предполагал интеграцию с населением центра попадавших под его власть близкородственных с хуася земледельческо-скотоводческих групп бассейна Хуанхэ, которые быстро и органически воспринимали основы циви­лизации Чжоу (политическую систему, культурные эталоны, письменность и пр.).

Второй тип контактов был связан с распространением чжоусского влияния на юг, в лесистые рисоводческие области бассейна Янцзы и морского побере­жья, население которых принципиально отличалось от хуася как в хозяйствен­но-культурном, так и в этно-языковом, даже в антропологическом отношении.

Третий тип контактов имел место между просоводческими в своей хо­зяйственной основе хуася бассейна Хуанхэ и ранними кочевниками северных по отношению к Китаю степных областей Монголии.

Если второй тип вел к медленному, но верному приобщению южных групп к основам Китайской цивилизации, то третий, при том, что кочевники воспри­нимали отдельные достижения древних китайцев, характеризовался более на­бегами первых на вторых при чрезвычайно трудном продвижении групп коло­нистов в пригодные для земледельческого освоения районы ^[187].

Наибольшее значение для формирования традиционной Китайской циви­лизации имело постепенное втягивание в ее структуру раннеполитических об­разований Южного Китая, представляющих преимущественно древнетайские и австронезийские этносы. Среди них наиболее значительным было объеди­нение Чу, созданное, вероятно, далекими предками современных народов группы мяо-яо. В политическом отношении Чу, распространяя постепенно свой контроль на большую часть бассейна Янцзы, противостояло Чжоу, от­стояв свою независимость от его посягательств в X в. до н. э. ^[188]

К середине I тыс. до н. э. им были поглощены меньшие по размерам, австро­незийские в своей этноязыковой основе царства «восточных и» —- У и Юэ, за­нимавшие низовья Янцзы и приморские районы Восточного Китая.

Все эти южные государства, ведшие свою самостоятельную жизнь и не ока­завшиеся под прямой властью чжоусских ванов, в то же время в течение второй половины I тыс. до н. э. приобщались к основам Северокитайской цивилиза­ции, имея при этом и собственную постпервобытную периферию на юге и за­паде. Влияние хуася распространялось преимущественно в верхушечных слоях их населения, постепенно проникая и в средние слои.

Таким образом, в эпоху Чун-Цю («Весны и Осени»), во второй четверти I тыс. до н. э., Китайская цивилизация уже представляла собою сложную, в своей основе двучленную структуру, образуемую северокитайским (в бассей­не Хуанхэ) цивилизационным центром макроэтнической общности хуася (со­стоящей из отдельных этнически близких групп населения конкретных, уже практически независимых от чжоусского вана царств и княжеств — Цинь, Цзинь, Вэй, Хань, Чжао, Лу, Янь, Ци и пр.) и воспринимающими его дости­жения южнокитайскими государствами (Чу, У, Юэ и пр.), имеющими различ­ную этноязыковую природу, но, в отличие от просоводов Северного Китая, в одинаковой мере ориентированных на рисоводство.

В это время северные и южные государства уже образовывали единую ма­крополитическую систему, в одинаковой мере (прежде всех Ци, Цзинь и Чу — уже в VII—VI вв. до н. э.) участвуя в борьбе за гегемонию в ней. Механизм ге­гемонии был одним из способов слияния нехуасских, гетерогенных в этниче­ском отношении государств с более старыми северокитайскими государства­ми хуася, вышедшими из политической системы Западного Чжоу ^[189].

Нетрудно заметить, что общая схема формирования этнотерриториальной структуры традиционной Китайской цивилизации во многом подобна той, какую мы реконструировали для Древней Индии. В обоих случаях доминиру­ющий в культурно-политическом отношении Север, чьи традиции становятся ведущими и где складывается достаточно обширная и устойчивая макроэтно- языковая общность, подключает в качестве ведомого члена иноэтничный, ме­нее развитый и внутренне плохо сконсолидированный Юг.

Совершенно иная ситуация складывалась на северных рубежах Китая, где столетиями шла упорная борьба хуася с кочевниками — сперва «красными ди», носителями культуры скифо-сибирского типа, а затем со сменившими их в Монгольских степях сюнну, предками гуннов. Если на юге границы Китай­ской цивилизации в то время были размытыми и слабо маркированными, то

ее северные рубежи были четко обозначены сложными оборонительными ли­ниями, возводившимися сперва силами отдельных приграничных царств, а затем, во времена империи Цинь, объединенными в единую фортификацион­ную систему Великой Китайской стены.

Нельзя назвать особенно быстрым распространение основ Китайской ци­вилизации и в западном и восточном направлениях. На западе этому противи­лись тибетоязычные племена цянов (жунов), а на востоке (точнее, северо-вос­токе), в Корее, в период Чжань-го («Борющихся царств») в Китае (IV—III вв. до н. э.), формирование раннеклассовых отношений только завершалось, и эталоны Китайской цивилизации лишь постепенно начинали там привлекать внимание знати, не проникая еще в толщу народной среды.

Новая эпоха в развитии Китайской цивилизации начинается с образова­нием системы единой централизованно-бюрократической империи — Цинь, вскоре смененной Хань. Объединив царства макрополитической системы Ки­тая (в пределах бассейнов Хуанхэ и Янцзы), Цинь Ши Хуанди всеми силами стремится к ликвидации остатков прежнего политико-культурного партику­ляризма. Он вводит новое единое деление всей страны на округа, уезды и во­лости, реформирует аппарат власти с целью максимально сосредоточить в ру­ках центра контроль над провинциями, проводит унификацию письменнос­ти, законов, мер и весов, ведет политику культурной унификации страны.

Такими жесткими мерами, в смягченной форме продолжавшимися и им­ператорами династии Хань во II в. до н. э. —II в. н. э., единство Китайской цивилизации достигается уже в полной мере. С тех пор, с последней четверти III в. до н. э., Китай представлял собой единую централизованную бюрокра­тическую империю, чего практически никогда (даже при Маурьях, не говоря уже о временах кушан и Гуптов) мы не наблюдаем в Индии.

Утвердившись в пределах Китая, Цинь Ши Хуанди развернул широкую внешнеполитическую экспансию. Однако если в борьбе с кочевниками-сюн- ну решающих успехов добиться не удалось и император принял решение отго­родить от них страну Великой стеной, то в юго-восточном направлении, в приморских районах Южного Китая, он имел больший успех. В 214 г. до н. э. к империи Цинь были присоединены земли наньюэ, что стало началом ки­тайской экспансии на территории раннегосударственных образований пре­имущественно вьетских этносов крайнего юга Китая и Северного Вьетнама, принесшей свои плоды в деле приобщения их населения к основам Китай­ской цивилизации уже в эпоху династии Хань.

К этому времени в пределах очерченного ареала уже сложились многочис­ленные, но весьма рыхлые вьетские государственные образования (Чанша, Диен, Елан, Тэйау, Намвьет, Манвьет и пр.), вслед за которыми в последние века до нашей эры — первые нашей эры и на территории Индокитая возника­ет целая серия раннеклассовых государств, базировавшихся на орошаемом рисоводстве (Аулак, Тьямпа, Фунань, Аилао и др.). Параллельно, как об этом уже шла речь ранее, при активном участии индийских торговцев и колонистов по берегам Малаккского пролива и во всей приморской зоне Юго-Восточной Азии появляются города-государства буддийско-индуистской культурной ориентации.

Эпоха Хань демонстрирует медленное, но основательное расширение Ки­тайской цивилизационной системы. Главным ее направлением оставалось

южное. В течение II в. до н. э. в состав Китайской империи были интегриро­ваны государства Южного Китая (Намвьет, Аулак и пр.), этнокультурная ас­симиляция населения которых продвигалась весьма медленными темпами. В это время в районе дельты Красной реки (Северный Вьетнам) происходит консолидация лаквьетского этноса. В начале I в. н. э. лаквьеты выступают против китайских завоевателей, однако в 43 г. их восстание было подавлено ханьскими войсками ^[190]. Власть в Северном Вьетнаме перешла непосредствен­но в руки китайской администрации, активно взявшейся за мелиорацию зе­мель, внедрение законодательства китайского образца и культурную ассими­ляцию местной знати. На полтора столетия лаквьеты вошли в состав центра­лизованного Китайского государства, восприняв основные принципы его ци­вилизации.

Эти события заложили основы Вьетнамско-Индокитайского ареала Ки­тайско-Восточноазиатского макроцивилизационного комплекса, получающе­го самостоятельное развитие после краха империи Хань, с III—IV вв., когда на территории Северного Вьетнама начинают складываться условия утвержде­ния собственной социокультурной системы. Однако на протяжении последу­ющих веков, за исключением промежутка времени между 544—603 г., когда существовало независимое государство Вансуан, Северный Вьетнам в той или иной форме находился в политической зависимости от Китая или просто вхо­дил в его территориально-административную структуру, вплоть до достиже­ния независимости в 939 г. с утверждением династии Нго.

Понятно, что тысячелетнее пребывание в составе держав различных ки­тайских династий (от Хань до Сун) определило утверждение во Вьетнаме ос­новных базовых принципов китайской традиционной цивилизации, оказывав­шей все большее влияние на средневековые государства Индокитая. Однако последние в своем большинстве, как о том шла речь ранее, сохраняли буддий­ско-индуистский облик. Сказанное в полной мере относится к раннегосу­дарственным образованиям тайских, бирманских и тибетских этносов, не го­воря уже о более южных государствах типа империй Ангкора или Шриваджей.

Как отмечают исследователи, за пределами политической власти последу­ющих императоров распространялись лишь немногие элементы китайской культуры (письменность и пр.), да и то лишь там, где китайцы были единст­венным примером (Корея, Япония). В конкурентной борьбе с индийской культурой они проиграли везде, где не стояли войска их империи, да и на своей территории в I тыс. н. э. они очень многое (в частности, буддизм и свя­занный с ним богатейший культурный комплекс) восприняли из Индии. Это относится даже к возникшему примерно во II в. в Южном Вьетнаме на авст­ронезийской этноязыковой основе государству Тьямпа и тем более к вполне индианизированной державе Фунань на Нижнем Меконге.

В течение всей истории Вьетнама конфуцианско-китайская основа в нем сочеталась с относительной слабостью собственной политической админист­рации, функционировавшей по традиционной китайской модели, включая систему государственных экзаменов для получения чиновничьих должностей. Слабость власти при сохранении принципов конфуцианства как доктрины

способствовала сочетанию тенденций трансформации основ традиционного общества на феодальных, даже в какой-то степени на собственнических нача­лах, с утопическими идеями о социальном равенстве и справедливости, не­редко становившимися лозунгами крестьянских восстаний во Вьетнаме так же, как и в Китае ^[191].

Более важным во всемирно-историческом плане направлением расшире­ния традиционной Китайской цивилизации был Дальний Восток: Корея, Маньчжурия и Япония.

Наиболее ранние контакты населения Среднекитайской равнины с пле­менами, обитавшими в южной части Маньчжурии и на Корейском полуост­рове, относятся к VII в. до н. э., когда на территорию царств Янь и Ци вторг­лись с северо-востока «горные жуны» ^[192]. В течение второй половины I тыс. до н. э. эти в целом древнекорейские в этноязыковом отношении племена были объединены в пределах раннегосударственного образования Чосон, в котором в начале III в. до н. э. власть захватил китаец Ван Мань.

Однако весьма проблематично, следует ли рассматривать это событие как свидетельство включения данного политического образования в Китайский цивилизационный мир, тем более, что, как говорят источники, сам назван­ный правитель приспосабливался к местным традициям и манерам. Действи­тельное приобщение населения данного региона к основам Китайской циви­лизации началось в те же годы, что и в Северном Вьетнаме — с правления хань­ского императора У-Ди, завоевавшего в 108 г. до н. э. Чосон и образовавшего на его территории четыре округа с китайской администрацией ^[193]. Этим были заложены основы традиционной корейской социокультурной системы, пред­ставляющей, как и вьетнамская, синтез китайско-конфуцианских и адаптиро­ванных ею местных элементов, к которым (в обоих случаях) во второй четвер­ти I тыс. н. э. добавился буддизм.

Под непосредственным воздействием империи Хань с рубежа эр на Ко­рейском полуострове интенсифицируется процесс становления раннеполити­ческих структур, сперва в пределах постплеменных образований Махан, Пёхан и Чинхан, а с III в. появляются и первые раннегосударственные объе­динения — Когурё, Пэкче и Силла, в свою очередь стимулировавшие процесс становления раннеклассовых отношений на юге Японии ^[194]. Их политические институты и формы социальных отношений развивались под воздействием соответствующих китайских институтов, причем проводником этого влияния было конфуцианство, ставшее основной идейной доктриной всех трех госу­дарств древних корейцев.

С конца IV в. в Корею из Китая проник буддизм в его китаизированной махаянистской модификации, причем здесь его влияние с этого времени ста­новится более существенным, чем оно было в Китае. Во второй половине

VII в., после нескольких столетий междоусобиц, Корея была объединена цар­ством Силла, организовавшим свою жизнь в соответствии с китайско-конфу­цианской моделью. При дворе вполне восторжествовала китайская письмен­но-литературная и художественно-изобразительно-архитектурная традиция, однако народная культура длительное время оставалась почти без изменений. Все это аналогично тому, что наблюдалось и во Вьетнаме

Утверждение основ цивилизации китайского образца в Корее, при нали­чии и собственно китайского влияния, в условиях отсутствия конкуренции с каким-либо иным макроцивилизационным эталоном способствовало распро­странению ее влияния на Маньчжурию и Японию. В Южной Маньчжурии на основе племен сумо-мохэ к началу VIII в. складывается государство Бохай, а вскоре державы киданей и чжурчженей, принимающие на китайский манер названия, соответственно, империй Ляо и Цзинь. Последние, господствовав­шие в Северном Китае в XI — нач. XIII вв., подверглись особенно сильной китаизации во всех сферах общественной и культурной жизни, однако это, как и в Корее или Вьетнаме, касалось главным образом верхушки общества.

Так, в частности, на примере чжурчженей прослежено, что в данных усло­виях развитие культуры шло быстрыми темпами, но неравномерно по всей тер­ритории, осложняясь социальной ее дифференциацией. Круг культурных ин­тересов чжурчженей в Северном Китае все более отличался от запросов их со­родичей в Маньчжурии. Верхушка чжурчженьского общества — воспитанни­ки школ и знатоки китайской литературы — далеко отошла от простого наро­да, воспринимала как религию буддизм и внешне мало отличалась от китай­цев ^[195]. То же, в сущности, можно сказать и о других восточноазиатских наро­дах, утверждавших свою власть над частью Северного Китая (как тангуты) или же покорявших всю его территорию (как монголы — династия Юань или маньчжуры — династия Цинь).

Однако следует отметить, что если земледельческие народы Дальнего Вос­тока, в частности, Кореи и Маньчжурии, как в известном смысле и Японии, в конечном счете органически восприняли основы цивилизации Китая, образо­вав единую с ним Китайско-Восточноазиатскую макроцивилизационную сис­тему, то кочевники приобщались к ней лишь в случае их переселения в Ки­тай, с вытекающей из этого сменой всего их образа жизни.

Тому способствовали как принципиальные отличия в хозяйственно-куль­турных типах земледельцев и кочевников, так и многовековое их военно-по­литическое противостояние. Поэтому не удивительно, что, к примеру, монго­лы, буряты или калмыки высшие духовные принципы своих национальных культур воспринимали не из Китая, а от Тибета — в ламаистской форме буд­дизма, алфавитным письмом индийского происхождения.

Таким образом, контуры Китайско-Восточноазиатской макроцивилиза- ционной системы, как она оформилась ко II тыс., в общих чертах начинают проясняться. В ее основе лежит собственно Китай, в экологическом, хозяйст­венном, культурном, антропологическом и многих других отношениях четко разделяющийся на Северный и Южный. Первый выступает в качестве пер­

вичного центра всей рассматриваемой макросистемы, тогда как второй посте­пенно воспринял основы его цивилизации. В этом смысле до III в. Южный Китай был своеобразной периферией Северного.

Однако по крайней мере дважды, в IV—V и XI—XIII вв., в века разорения и завоевания кочевниками бассейна Хуанхэ, функции цивилизационного центра перебирал Южный Китай, принимавший беженцев с севера и играв­ший роль хранителя и продолжателя общекитайских цивилизационных тра­диций. К середине II тыс. уровень развития обеих частей Китая вполне выров­нялся, однако их различия остаются существенными до наших дней.

При этом на южной и северо-восточной периферии собственно Китай­ской цивилизации, в пределах Вьетнама, с одной стороны, и Кореи с Маньч­журией (а в сущности и Японией) — с другой, образовались ко второй поло­вине I тыс. две вполне оформившиеся на китайских в своей основе, конфуци­анско-буддийских принципах субцивилизационные зоны, развивающиеся в последующие века более или менее самостоятельно.

Однако если Вьетнам, Маньчжурия и в значительной мере Корея преиму­щественно находились в орбите политической активности Китайских импе­рий, то Япония всегда была совершенно независимой от великой континен­тальной державы, активно воспринимая при этом ее культуру.

Попытки же Китайско-Восточноазиатской цивилизации распространить­ся на регионы Центральной Азии (Монголия, Синцзянь, Тибет) успеха не имели, так что даже прямое включение этих территорий в состав империи Цинь в XVII—XIX вв. не привели к культурной переориентации их народов на китайско-конфуцианские ценности.