Типы развития Западной цивилизации

В настоящее время в Западном мире можно условно выделить пять со­циально-экономических моделей:

1. Англосаксонская либеральная модель названа по одноименнной европейско-американско-австралийской общности.

Модель, в первую очередь это относится к США, отличается относите­льно низким уровнем социального страхования наряду с развитой системой частной благотворительности. Государство выступает в роли «последнего убежища» для граждан, не сумевших вписаться в либеральную экономику. Модель характерна высоким показателем в неравенстве доходов самых вы­сокооплачиваемых и самых низкооплачиваемых слоев населения.

2. Скандинавская модель. Характерна для северо-европейских стран. Отличается консенсусом между капиталом, профсоюзами и государством. Государство проводит эффективную политику занятости, особое внимание уделяет техническим и технологическим изменениям, рационализации об­щественной жизни и модернизации экономики.

3. Корпоративная модель Бисмарка. Получила распространение среди германской общности. Еще ее называют «рейнским капитализмом». Наибо­лее яркий представитель — Германия. В ее экономике особую роль играют банки, находящиеся под контролем государства. Суть ее — в тесном пере­плетении банковского и промышленного капитала, поскольку все крупные банки и страховые компании владеют значительными пакетами акций про­мышленных концернов.

Основана на рынке труда, согласованном между занятым населением и профсоюзами, страхующими безработицу, болезни, старость. Профсоюзы участвуют в управлении предприятием. Эти страховые отношения не рас­пространяются на слой населения, не охваченный рынком труда и завися­щий лишь от частной благотворительности. Высокая безработица означает, что многие люди выпадают из связанной с постоянной работой схемы воз­награждений.

4. Французская модель. Ключевое слово — солидарность, т. е., все дол­жны скинуться в общественный котел, в первую очередь и больше всех — богатые. Перераспределение осуществляется в пользу наиболее обездолен­ных слоев населения. Социалистка М. Орби так выразила суть этой поли­тики: «Рынку чужды такие ценности, как солидарность и справедливость, и их обязано обеспечивать государство, гарант равенства прав»¹. Поэтому во Франции к концу XX в. был самый высокий в Западной Европе уровень налогового бремени — 45,7 % ВВП (1999 г.), что сильно сказывается на конкурентоспособности французской экономики. Подсчеты показывают, что работающий француз трудится на государство больше половины года (до 13 июля). ^[23]

5. Южноевропейская модель представляет южно-романскую общность Европы. Социальное обеспечение осуществляется гражданскими института­ми: церковью, семьей, частной благотворительностью при слабом участии государства в финансировании пенсий и социальных пособий. Модель от­личается высоким уровнем безработицы, коррупции и фискальной слабо­стью.

Если же присмотреться более внимательно, то мы увидим, что по сущес­тву западноевропейская цивилизация представлена двумя типами цивилиза­ционного развития: океаническим, к которому относятся, прежде всего, США, а также, в значительной степени, Великобритания, Канада, Австра­лия, Новая Зеландия, Ирландия и некоторые другие страны, и европейским, куда входят континентальные страны Западной Европы. Рассмотрим их по­дробнее.

Океанический тип цивилизационного развития сегодня наиболее ярко представлен США. До конца XIX в. в мировом промышленном производст­ве лидировала Великобритания. На нее в 1880 г. приходилось 22,9 % миро­вого промышленного производства. К 1900 г. ее обогнали США — их доля достигла 23,6 % (а доля Великобритании снизилась до 18,5 %). К началу Первой мировой войны США обогнали Великобританию и по среднедуше­вому доходу, таким образом окончательно перехватив знамя первенства у Вел икобритан и и.

Развитию США способствовали те же факторы, которые в свое время вывели Великобританию в лидирующие страны, а именно:

1. Дух соперничества (конкурентности).

2. Организованный внутренний рынок с развитой инфраструктурой.

3. Финансовая сфера.

4. Ориентация на спрос.

5. Специализация и разделение труда ^l.

Дополнительно можно отметить следующее:

1. Освоение необъятного рынка Северной Америки и массовая иммиг­рация активного населения.

2. Создание монополий, а впоследствии ТНК, что способствовало росту производительности труда.

3. Изобретение Фордом конвейера и массового производства.

4. Расширение английской идеи национального долга в глобальных мас­штабах. Создание мировой валюты — доллара.

5. Незначительное влияние «культа мертвых» в экономических центрах США, т. е., прошлое в минимальной степени сковывало инициативу нации. Можно даже сказать, что в США родился культ новизны и страсти к изобре­тательству.

6. Активное стимулирование спроса и потребления привело к созданию «общества потребления» и культу вещей.

7. Наилучшим образом среди других стран был организован механизм обновления правящей элиты, что обеспечивает высокую социальную моби- ^[24]льность и является одним из путей осуществления «американской мечты». Этому способствовало изначальное отсутствие аристократии и деспотичес­кой власти церкви.

В то же время этой модели присущи резкий контраст между богатыми и бедными и достаточно запущенная система школьного образования. Опре­деленное промежуточное место между США и Европой занимает Канада.

Легко можно объяснить, почему именно США, Канада, Австралия, Но­вая Зеландия, ЮАР и частично Англия относятся к океаническому цивили­зационному типу. Все эти страны сформированы эмигрантами, и их основу составляет маргинальное население, формирующееся под влиянием массо­вой культуры. В то же время не следует забывать и о консерватизме населе­ния в провинциальных районах США, менталитет которого детально иссле­дован У.

Западноевропейский тип цивилизационного развития в значительной мере опирается на традиции «старой Европы». Ядро составляют страны с доминированием католицизма: Франция, Италия, Испания, Португалия. Сюда же можно отнести и Германию, которая постепенно в этой субциви­лизации вытесняет с лидирующих позиций Францию. Германия значитель­но позже была вовлечена в промышленную революцию. В стране в XIX в. доминировали землевладельцы, которые были враждебны к каким-либо пе­ременам в отношении массы безземельного крестьянства и сопротивлялись промышленному развитию. Особенно отсталой была Восточная Германия. Только в 1832 г. от остатков феодальной зависимости были освобождены крестьяне Германии, и лишь после революции 1848 г. ее примеру последова­ла Австро-Венгрия.

После революции 1848 г. наступила реакция, которая повлекла за собой массовую эмиграцию с германских земель. Фактически, промышленное раз­витие Германии началось только во второй половине XIX в., ускорилось по­сле объединения Германии. В германском обществе доминировали интересы государства, интеллигенция в основном находилась на государственной служ­бе. В экономической политике господствовал протекционизм и т. наз. госу­дарственный социализм, предложенный реакционером Вагенером и поддер­жанный Бисмарком. Получил распространение лозунг «Германия, Германия превыше всего!». На рубеже XIX—XX вв. чрезвычайно популярным стал Ф. Ницше с его идеей сверхчеловека и новой философией «воли к власти».

Фактически, Германия в своем развитии опиралась на архаическое соз­нание масс, связанное с культом земли, что нашло отражение не только в названии Германии — Deutschland(немецкая земля), но и в названии роди­ны: Vaterland (земля отцов, отечество). Был реанимирован культ Зигфрида и культ предков.

Возрождались языческие обряды, поскольку основная масса населения сохраняла связи с землей, а идеи христианства, в сравнении с более передо­вой юго-западной частью страны, в значительно меньшей мере были осоз­наны народными массами. Близкий и понятный населению патернализм оказался плодотворным. Доля Германии в мировом промышленном произ­водстве выросла с 8,5 % в 1880 г. до 14,8 % в 1913 г.¹

В желании захватить лидерство в Европе Германия обратилась к своим богам, а в действительности — к фундаментальному пессимизму германской мифологии. «В своей попытке отбросить христианские ценности и восста­новить духовные истоки «расы», то есть нордического язычества, нацизм попытался оживить германскую мифологию. Но с точки зрения психоана­лиза, такая попытка являлась, фактически, приглашением к коллективному самоубийству, так как эсхатон, проповедуемый и ожидаемый древними гер­манцами, был не чем иным, как рагнарёком, то есть катастрофическим кон­цом света, — пишет М. Элиаде. — Тем не менее, поменять христианскую ми­фологию на нордическую означает сменить богатую на утешения и обещания эсхатологию (так как у христиан «конец света» завершает и в то же самое вре­мя возрождает историю) на откровенно пессимистический эсхатон»^[25][26].

Реализация этого мифа оказала влияние на А. Гитлера и, в известном смысле, привела ко Второй мировой войне, которая на некоторое время зна­чительно отбросила Германию назад. И основная причина заключается в культе мертвых, в устремленности в прошлое. Эта эсхатология кладбищенс­кого порядка, который господствует над миром живых, особенно остро про­явилась у М. Хайдеггера, который в своих сочинениях, по выражению Б. Маркова, заботливо печется «о смерти как соседке жизни»^[27].

Откуда в Германии появился источник энергии развития и какие при­чины привели к послевоенному «немецкому чуду»? Несомненно, ответ ле­жит в событиях, связанных с оккупацией Германии Соединенными Штата­ми и предпринятым последними рядом мер:

1.

2. Влияние американской администрации и приобретение опыта новой организации труда, что особенно заметно на примере Франкфурта-на-Май­не — более американского, чем немецкого города.

3. В значительной мере отказ от культа прошлого — стремление забыть прошлое и Вторую мировую войну, что позволило нескольким поколениям немцев жить устремлением в будущее.

4. США обеспечили зонтик безопасности, благодаря чему Германия значительно сократила военные расходы и могла сконцентрировать усилие на достижение экономического лидерства в Европе.

Казалось бы, Соединенными Штатами были созданы все условия для превращения обновленной Германии в локомотив Европы и объединения европейских стран в самостоятельный дееспособный европейский союз под

ее лидерством. Однако, как верно подметил 3. Бжезинский, «проблема за­ключается в том, что истинной европейской “Европы” как таковой не суще­ствует». И далее этот известный политолог продолжает: «Даже остаточный европейский антиамериканизм, в настоящее время очень слабый, является удивительно циничным: европейцы сетуют по поводу американской «геге­монии», но в то же время чувствуют себя комфортно под ее защитой»¹.

То, на что обратил внимание 3. Бжезинский, очень важно: американ­ский созидательный дух, внедренный в послевоенную Европу, к середине 1990-х гг. фактически угас, чему способствовал и развал СССР, который внушал страх в Западной Европе и заставлял ее страны держаться вместе. Фактически, в активный возраст вступило уже второе поколение, родившее­ся после войны. И все более сильное влияние на формирование мировоззре­ния новой Европы начинают оказывать архетипические и ментальные осо­бенности европейской континентальной субцивилизации, уходящей корня­ми в средневековую Европу.

Франция — культурный лидер Европы, превратилась в «европейскую дер­жаву среднего ранга, не более и не менее», — отмечает 3. Бжезинский. — Дело объединения Европы все в большей мере поддерживается бюрократической энергией, порождаемой большим организационным аппаратом, созданным Европейским сообществом и его преемником — Европейским Союзом» ^[28][29].

Если же подмеченные 3. Бжезинским тенденции на политологическом уровне рассмотреть с психоаналитической точки зрения, то мы можем сказать, что бюрократизация Европы и рост в ней коррупции на высших уровнях влас­ти олицетворяют стремление к смерти под воздействием энергии Танатоса.

В Европе растет интерес к своему прошлому. Директор по исследовате­льской работе в Высшей школе социальных наук (Париж) Пьер Нора гово­рит о «взрыве памяти», о набирающем силу «интересе к “корням” и генеа­логии; памятным мероприятиям и новым музеям; в открытии архивов для публичного доступа и, наконец, в нежной привязанности к тому, что на анг­лийском языке называют “heritage” (наследие), а на французском — “pat- rimoine”». Но Европа приспосабливает свое прошлое к будущему не твор­чески, а просто начинает копировать и тиражировать его, навязывая его другим. П. Нора далее отмечает: «Проблема, возникающая из-за того, что память становится чем-то священным, заключается в установлении той гра­ни, за которой стремление к освобождению себя превращается в требование к изгнанию другого»^[30].

Продуцируя культ предков, культ мертвых, Европа теряет темпы разви­тия, энергию развития, дезинтегрируется и все больше превращается в за­житочное, но нежизнеспособное объединение. Это нарастающее противо­речие между тем, какой Европа хочет себя видеть, и тем, во что она превра­щается, готовит почву для будущих конфликтов между двумя субцивилиза­циями — англосаксонской океанической и европейской континентальной.

Таблица 1.Сравнение западноевропейских субцивилизаций

Несомненно, что эти две западные субцивилизации оказывали друг на друга огромное влияние, прежде всего в сфере демократизации социальной жизни. Однако их следует различать принципиально Если постараться выч­ленить у них основы, мы увидим, что на базовом уровне у них существуют кардинальные отличия, как представлено в табл. 1.

Поскольку в развитии цивилизаций основную роль играют элиты, мы предлагаем обратить внимание на различие элит между англосаксонской и континентальной европейской субцивилизациями, воспользовавшись табл. 2, взятой из исследования Г. Кана и А. Винера ^l, с тем уточнением, что амери­канцы в ней символизируют англосаксонскую цивилизацию, а современные европейцы — континентальную Европу, за исключением скандинавских стран, которые представляют особый субэтнос.

Наличие маскулинной (мужской) доминанты на Западе приводит к на­сильному навязыванию своих идеалов представителям других рас и народов. Центральный образ западноевропейской литературы — амбициозный и пре­небрегающий другими Фауст — лучшим образом олицетворяет растущее Эго новоевропейской цивилизации. В качестве примера такого маскулинного подхода элиты можно привести высокообразованного и демократичного министра иностранных дел Британии А. Идена, который настаивал на бом­бардировке второстепенных, с военной точки зрения, городов Германии с населением менее 150 тыс. человек. Он говорил: «Я — за бомбардировку районов рабочего населения в Германии Я последователь Кромвеля, я верю в “пролитие крови во имя Бога”» ^[31][32].

Таблица 2.Сравнение элит в англосаксонской океанической европейской (конти­нентальной) цивилизациях

Такое же отношение к другим, не европейским и не «цивилизованным» народам мы наблюдали и позже, что особенно ярко проявилось в бомбарди­ровке Белграда — европейского, но православного, славянского города.

Культ Героя на Западе отодвигает женщину на второй план. Даже феми­нистическое движение там идет по маскулинному пути. То же самое можно сказать и в отношении инфантильности. Если, с одной стороны, инфанти­льная личность нуждается в покровительстве авторитарной персоны, то, с другой — сохранение детского восприятия способствует при создании соот­ветствующих условий творческому прорыву и решению проблем нестандар­тными методами.

Процесс индивидуации, по К. Юнгу, заключается в conjunction (соеди­нении) маскулинного и фемининного типов мышления, что приводит к по­явлению качественно нового типа восприятия реальности. Оптимальным является синтез этих качеств в одной личности и в одном обществе, т. е., то, что К. Юнг называл Самостью. В действительности, процент таких самоак- туализировавшихся личностей, в соответствии с пирамидой А. Маслоу, в за­падном обществе растет, этот слой населения получил название постиндуст­риального общества. По А. Маслоу, развитие личности идет в направлении от поиска средств к существованию через ориентацию на внешний мир к ориентации на мир внутренний ^l.

Однако мы должны обратить внимание и на деструктивные тенден­ции, набирающие силу в Западной Европе. Параллельно с ростом количе­ства самоактуализировавшихся личностей еще более быстрыми темпами растет число людей с различного рода психогенными нарушениями. Слия­ние маскулинного и фемининного (в психическом плане) замещается их смешением в физическом мире, что приводит к росту гомосексуализма, лесбиянства, бисексуализма и трансвестизма. То есть, фактически, прои­сходит деградация общества, потеря половых признаков и обезличивание. Особенную опасность представляет то, что эта крайне негативная тенден­ция популяризируется и превозносится как великое достижение прав че­ловека, вплоть до разрешения в ряде стран Европы однополых браков. Конечно, такие тенденции не только противоречат Библии, но и вызыва­ют яростное отторжение со стороны других цивилизаций.

Рассмотренная методика анализа справедлива исключительно для хрис­тианской цивилизации. Для индусской и исламской цивилизаций характер­ным является как раз движение от мира внутреннего к миру внешнему, ма­териальному и рациональному, а для конфуцианской — стремление нахо­диться в балансе между этими мирами. И здесь стоит отдельно остановиться на религиозно-духовном факторе.

В западноевропейской субцивилизации расширение «Я» происходило в пространственной перспективе, что можно проследить по развитию запад­ноевропейской живописи — великолепному свидетелю развития ментально­сти западного человека.

Сначала средневековое европейское искусство точно следовало канони­зированным образцам. Первым отошел от канона Никколо Пизано (1220/25—1278/84). Он приходит к ощущению объемности фигуры. Его по­следователь Арнольфо ди Камбио (ок. 1246 — ок. 1310) первым создал ста­тую умершего, наделенную портретными чертами! Живописец Каваллини (ок. 1250—1330) пытается создать иллюзию объемности тел, прибегая для этого к сильной светотеневой лепке.

Следующий прорыв в искусстве сделал Джотто (ок. 1276—1337). Он ввел в живопись (хотя еще в самой зачаточной форме) ощущение реального про­странства и реального предмета. «Его фигуры объемны, они четко вылепле­ны светотенью. Для этих пластически осязаемых фигур живописец создает ^[33]пространство, в котором они могут пребывать и двигаться. Хотя это про­странство построено не по правилам оптической перспективы, Джотто ин­туитивно схватывает впечатление глубины и трехмерности, — пишет М. Я. Либман. — Цвет у Джотто подчиняется светотеневой лепке. Он теряет свое символическое и орнаментальное значение, чтобы способствовать выя­влению объемов» ^,.

Донателло (1386—1466) делает попытку отделить статую от стены и соз­дать скульптуру, рассчитанную на восприятие при круговом осмотре. Его «Давид» (1430 г.) основан на тщательных обмерах, но предполагает лишь ос­новные точки зрения: анфас, профиль, сзади. И только через сто лет Мике­ланджело изваял первые статуи, рассчитанные на создание объемного обра­за при постепенной смене точек зрения при обходе.

В живописи стереометрические чертежи появляются у Учелло (1397—1475). Мазаччо создает фреску «Троица» (между 1423—1428) с точно выстроенной перспективой. Дальнейшие успехи в области живописи связа­ны с Пьеро делла Франческо (1416/20—1492), который к концу жизни напи­сал два трактата: «О живописной перспективе» и «Книга о пяти правильных телах». Фактически, появление перспективы в живописи подготовило соз­нание европейца к техническому прорыву в физическом мире. И этот факт нельзя недооценивать!

К концу XV в. художники начали заниматься и анатомическими иссле­дованиями. Огромную роль в развитии живописи сыграло и масло. Это изо­бретение приписывают знаменитому Яну ван Эйку. Развитие изображения видимого мира достигло апогея в XVII—XVIII вв. Отметим отчетливо на­блюдаемый переход творческого поиска европейской субцивилизации в на­правлении технического воплощения объемных форм в материальном мире, начало чему положил Леонардо да Винчи (1452—1519), а переломный этап наступил в XVIII в., когда промышленная революция подхватила эстафету у иллюзионной живописи, и европейцы продолжили осваивать пространство не на холсте, а в реальности. Любопытные аналогии прослеживаются и меж­ду революцией в физике на рубеже XX в. и революцией в живописи в тот же период.

В отличие от Запада развитие Русской православной цивилизации шло по пути расширения «Я» в духовной сфере, что великолепно видно по развитию иконописи, достигшей расцвета в творчестве Андрея Рублева (1370—1430). Антипространственность русской иконы усиливает направленность в горние сферы.

Иконостас, отделявший алтарь от корабля, в православных храмах вы­полнял роль границы между двумя мирами — вневременным и временным. Храм представлял литургическое пространство, символически включающее все мироздание, а иконостас — становление церкви во времени и ее жизнь вплоть до увенчания парусией.

В центре верхнего ряда обычно помещался образ Троицы, символизи­ровавший первое откровение триединого Бога. Знаменитую «Троицу»

(ок. 1411) А. Рублев создал в память Сергия Радонежского, для которого она была символом мира и согласия. В основу композиции своей иконы А. Руб­лев положил круг — символ солнца, света и любви. Дерево символизирует древо жизни, древо вечности, светозарные палаты — это символ Христа-До- мостроителя и символ безмолвия, гора — это образ «восхищения духа».

В. Н. Лазарев пишет, что содержание иконы не только символично — «в ней оказалась воплощенной... страстная мечта лучших русских людей о том социальном мире и согласии, которые они тщетно искали в современной им действительности». В этой иконе: «Телесное начало не приносится в жертву духовному, а целиком с ним сливается Положив в основу круг, геомет­рическую, а не стереометрическую фигуру, Рублев тем самым подчинил композицию плоскости иконной доски Если бы фигуры были более объемными, а пространство более глубоким, то гармония оказалась бы тот­час же нарушенной. Именно потому, что Рублев трактует свои фигуры чисто силуэтно и делает линию и цветовое пятно главными средствами художест­венного выражения, ему удается сохранить тот плоскостный ритм, который всегда так привлекал русских иконописцев и благодаря которому его компо­зиция обладает такой удивительной легкостью» ^l.

Но самым важным в ней является колорит. Это чистая ляпис-лазурь, те­мно-вишневые, серебристо-лиловые, серебристо-зеленые, золотисто-жел­тые цвета. Тень у Рублева почти отсутствует. Фон иконы был золотой, сей­час практически утраченный.

Все это вместе создавало такой настрой, такую просветленность и внут­реннюю напряженность, которые способствовали душевной экзальтации и воспарению в миры иные — те, что лежат за алтарем.

Отличия между европейскими субцивилизациями лежат и в предпочте­нии, отдаваемом технике живописи. Этому вопросу большое внимание уде­лял П. Флоренский. Он писал, что гравюра «опирается на рассудочность, конструируя образ предметов из элементов, не имеющих с элементами пред­мета ничего общего, из комбинаций рассудочных «да» или «нет». Гравюра есть схема образа, построенная на основании только законов логики: тожде­ство, противоречия, исключенного третьего» ^[34][35]. Гравюра получила очень ши­рокое распространение в протестантском мире.

В отличие от гравюры масляная живопись «есть проявление чувственно­сти», а «икона может быть мастерства высокого и невысокого, но в основе ее непременно лежит подлинное восприятие потустороннего, подлинный ду­ховный опыт. Тот опыт может быть впервые закреплен в данной иконе так, что она есть впервые возвещаемое откровение бывшего опыта». «На иконе, как и вообще в церковной культуре, конструируется то, что не дано чувст­венному опыту и чего, следовательно, хотя бы схему, мы нуждаемся нагляд­но представить себе, тогда как протестантская культура, оставляя даже не­упомянутым мир невидимый, обращает в схему данное человеку в прямом опыте» ^[36]. Любопытно, что масляная живопись достигла расцвета именно в католических странах.

П. Флоренский обращает внимание и на такое существенное различие между картиной и иконой. Если в картине воплощается индивидуальность художника, то в иконе непременно подразумевается соборность, главное в ней — «незамутненность соборно передаваемой истины». Поэтому так труд­но идентифицировать иконописцев.

Таким образом, в рамках христианства его течения отдавали предпочте­ние различным аспектам человеческого бытия. Не занимаясь критикой и анализом конфессий и изучением исторических условий их происхождения, основное внимание обратим на их характерные особенности. Профессор Рейнхард-Теле из Института конфессиеведения так характеризует различ­ные христианские конфессии:

«Православие: гармония церкви и государства;

Католицизм: социальная миссия церкви;

Лютеранская церковь: учение «двух царств»;

Реформаторская церковь: примат модели верховенства

Иисуса Христа над государством» ¹.

К этому можно добавить и отличия в структуре (см. также табл. 3, 4):

Таблица 3.Особенности христианских субцивилизаций

¹День. - 2000. - № 236.

Таблица 4.Отношение к религии и целеустановки христианских субцивилизаций

1. Католицизм — строго иерархическая структура. Решающий шаг для внедрения верховенства пап совершил Григорий VII в своем «Диктате папы» (1075 г.), где он провозгласил: «Лишь римский епископ может быть по праву назван вселенским... Единственно его имя должно провозглашаться во всех церквах... тот, кто не принадлежит римской Церкви, не может считаться ка­толиком».

2. Православие — соборная структура. Равные автокефальные Церкви- сестры, каждая из которых, не нарушая базовых канонов, адаптируется к ме­стным условиям. Они находятся в тесной связи и объединяются в Соборе — высшем органе православной Церкви.

3. Протестантизм — состоит из структур, приближенных к личности, последняя сама вступает в отношение с Богом, основополагаясь на Биб­лии — единственной непогрешимой меры веры и жизни. Для координации деятельности пасторов и распространения христианских идей образовано «Всемирное евангелическое братство» и другие организации и богословские институты. В 1973 г. в Лейенберге представители протестантских Церквей Европы подписали договор о церковном сообществе и обязались вести тео­логические беседы о существующих различиях в учениях. Это сообщество открыло дорогу лютеранским, реформированным и союзным Церквам к со­обществу кафедр и евхаристическому единству.

Необходимо отметить, что сегодня из-за взаимопроникновения и взаи­мовлияния различных ветвей христианства эти доминанты размыты, и среди представителей любой из его конфессий можно обнаружить социальные слои, репрезентирующие качества другой.