Истоки Евро-Американской цивилизации

Несмотря на относительную молодость Соединенных Штатов и Канады, Евро-Американская цивилизация не просто имеет общие исторические корни, но и единый фундаментальный подход к формулированию междуна­родных проблем и практическому построению планета­рной политической системы.

Чрезвычайно важной представляется устойчивая эволюционная взаимосвязь между современными осо­бенностями данной двуединой цивилизации и ее об­щим происхождением: несмотря на длительный, хотя и во многом относительный, изоляционизм во внешне­политической стратегии США, Северная Америка и За­падная Европа в большей части истории выступали по одну сторону условных «баррикад» в цивилизационных

противостояниях эпохи баланса сил и двухполюсного мира. Существенное значение имеет учет устойчивости многовекового, во многом определяюще­го общего глобального экономического и политического влияния сначала Новоевропейской, азатем и Евро-Американской цивилизации, несмотря на указанный выше относительный изоляционизм США, нашедший свое пер­вичное и четкое отображение в доктрине Джеймса Монро.

Первые признаки новой — Евро-Американской — двуединой цивилиза­ции связаны еще с открытиями Христофора Колумба, а поэтому появление их никак не относится ко времени американской войны за независи­мость.

Однако нужно принимать во внимание и другой, не менее важный исто­рический фактор очерченного нами движения к глобализации. Речь идет о необходимости учитывать политологический концепт, состоящий во взаи­мосвязи между первыми проявлениями региональной кооперации и интег­рации и началом глобализационных процессов. При этом в послевоенной Европе, ставшей на путь практической интеграции, она рассматривалась, возможно, в первую очередь, в качестве средства снятия с нее исторического «проклятия» источника глобальных войн. Ведь большинство из них, вклю­чая обе мировые войны, в новые и новейшие времена в той или иной степе­ни были результатом противоречий между крупнейшими европейскими го­сударствами, особенно Германией и Францией. В этом смысле просмат­ривается очевидная «цивилизационная особенность» США как страны, в обоих случаях выступавшей в альянсе с Францией против Германии, что, однако, не снижало «цивилизационного» напряжения во франко-американ­ских отношениях мирного времени.

Для углубленного понимания внутренних противоречий в Евро-Амери­канской цивилизации важнейшее значение имеют уточнения исторического характера. В открытом новом мире пришельцы из Европы не нашли привы­чной для них пищи, включая хлеб, а также лошадей и другой домашний скот, кур, гусей или свиней, оливковых деревьев и виноградников, а также, соответственно, традиционных для южных европейцев растительных жиров и вина.

С другой стороны, сами европейцы убедились в том, что не все сущее на земле имеется в наличии на европейском континенте. Помидоры, кукуруза, картофель, бобовые, арахис, арбузы, табак и другие дары природы, кажущи­еся теперь исконно европейскими, были найдены в Новом свете, не говоря уже о привычных сегодня специях. В полной мере это относится и к живот­ному миру, начиная от экзотических ягуаров и заканчивая одомашненными индюками.

Однако вместе с европейскими новинками на новые земли были занесе­ны и европейские заразные болезни (например, тиф), оказавшиеся губи­тельными для нескольких десятков миллионов американских аборигенов. Как бы взамен европейцы получили сифилис. Таким образом, первичное влияние посредством человеческого общения оказалось изначально двусто­ронним, однако впоследствии губительным для аборигенов открытых земель вследствие часто необъяснимой жестокости новых европейских поселенцев, относившихся к аборигенам как к людям второго сорта. Это становится осо­бенно понятным, если учесть фактор насилия со стороны пришельцев с ис­пользованием современного по тем временам европейского стрелкового оружия. Таким образом, взаимовлияние цивилизационного характера, едва начавшись, превратилось в тотальную культурную европеизацию путем на­силия.

Известные утверждения об изначальной дефиниции «Евро-Американс­кой» цивилизации как цельной структуры требуют еще одного уточнения: в Новый свет европейские колонизаторы сразу же начали завозить рабочую силу из Африки, придав этому специфическую окраску, по крайней мере, в двух измерениях: (а) этническом и (б) политико-системном (оставшись до­стоянием европейской истории, рабство было «экспортировано» европейца­ми на новые земли).

К 1800 г. количество аборигенов и европейцев в Новом свете выровня­лось. Каждая из групп насчитывала приблизительно по 10 млн человек.

Так, в период с XVI до начала XIX вв. европейские колонизаторы (в этот термин можно вкладывать как позитивный, так и негативный смысл) Аме­рики, в силу наличия у них передовых средств передвижения, сделали мак­симум возможного для создания в мире прообраза будущей общемировой торговли и коммуникаций.

До Освободительной войны 1776 г. Новый свет в стратегическом, пре­жде всего, политико-культурном смысле испытывал почти исключительно одностороннее влияние европейцев. Ответное влияние поначалу было ми­нимальным, ограничиваясь в основном продуктами и товарами природного происхождения. Понадобилось значительное время для того, чтобы ситуа­ция выровнялась, а затем и изменилась в виде появления отдельной амери­канской субцивилизационной составляющей. Если иметь в виду уровень глобального влияния, то ситуация изменилась в пользу данной составляю­щей после Бреттон-Вудских соглашений 1944 г. (финансово-экономический

контекст), полного отказа от политики изоляционизма (военно-политичес­кий контекст) и перехода к либеральному интернационализму (во внешней политике) как следствие устойчиво усиливавшегося доминирования США в мир-системе после Второй мировой войны.

Что касается эволюции глобального подъема Запада как целостности в контексте серьезных возможностей общего цивилизационного влияния, то оно связано с первой промышленной революцией и появлением в Европе капитализма. Создание капиталистической экономики сопровождалось и резким усилением политико-системного воздействия Новоевропейской ци­вилизации на другие континенты, регионы и страны мира. Путем активной торговли шло постепенное проникновение капитализма в Южную и Восточ­ную Азию, в Индокитай, на Ближний Восток, в Северную Африку, не гово­ря уже о Латинской Америке и, тем более, Австралии, а также организация государства европейского типа, в ходе которой завершился сложный этап формирования географической и политической карт мира.

Важно учитывать, что еще в XVIII—XIX вв. европейцы начали создавать в других частях мира свои учебные заведения, торговые представительства и компании, а со временем — совместные акционерные общества, банки, осо­бенности деятельности которых и, естественно, сами сотрудники меняли местный политико-культурный ландшафт, способствовали социальным ре­волюциям, ведшим к коренным преобразованиям, при этом в разной степе­ни сказывавшимся на культуре и глубинных национальных традициях.

Важно подчеркнуть, что все известные, теперь преимущественно амери­канские, стратегии глобального распространения демократии евро-амери- канского образца после Второй мировой войны впервые начали проявляться на примитивном уровне еще в эпоху раннего капитализма. Европейские коммерсанты в различных вариантах и различными методами уже тогда пы­тались навязывать свой образ жизни и свои взгляды на политическую систе­му, руководствуясь принципом цивилизационного верховенства.

Правда, фактический распад некогда достаточно целостной феодально-ка­толической Европы на множество национальных государств, имевший место с начала XV — до середины XVII вв., породил диверсификацию отмеченного цивилизационного воздействия. Распад империй, в свое время доминировав­ших на этой части континента, сопровождался динамичным социально-эко­номическим развитием общего западноевропейского образца в силу минима­льного исторического влияния здесь татаро-монгольского нашествия. В евро­пейской политической мысли тех времен намечается определенный раскол в том смысле, что сторонников традиционного континентального единства до­полняют разработчики национальных стратегий и программ реформаторско­го толка. (Здесь стоит вспомнить, что и сам термин «интеграция» происходит от латинского integratio, означающего воссоединение целого.) С другой сто­роны, именно от практически ничтожного татаро-монгольского политико­культурного влияния западнее Украины происходит устойчивое применение термина «Европа» в политическом значении, т.

Именно в этом смысле Европа времен первичной капитализации также дает толчок урбанизации в совершенно новом, квазикапиталистическом

понимании, т. е. в переходе в общественно-политической жизни от тради­ционного тотального доминирования знати, в том числе локальной, к доми­нированию экономически усиливавшегося нового класса предпринимате­лей. Европейские города первыми теряют традиционный облик — «очень богатые жилища знати» и «нищенская часть» — в силу появления в таких го­родах т. н. среднего класса из числа новейших торговцев. Протестантская Реформация в церкви завершает этот процесс, придавая ему постоянство и, главное, устойчивость в силу поддержки капиталистического строя ведущи­ми церковными деятелями практически всех стран Европы (западной). Ре­нессанс и Реформация способствуют европейскому культурному плюрализ­му, ставшему впоследствии своеобразным прообразом евро-американского понимания демократии, путем отрицания уходящей в прошлое традиции доминирования единой общеевропейской империи и также единой церкви. Пройдя жестокий и кровавый период сопротивления, выразившегося в инк­визиции, к новым реалиям вынуждена была адаптироваться и католическая церковь.

В этом, пожалуй, и состоит главное отличие западноевропейского вари­анта общественно-политического развития от евразийского на начальном этапе их формирования в современных географических, политических и на­ционально-государственных представлениях. Дело в том, что в Евразии в эпохи европейского Ренессанса и Реформации сохраняли свои преимущест­венные проявления элементы ортодоксального стремления к консервации и даже укреплению и расширению единой авторитарной империи. В Западной Европе, тем временем, начали устойчиво появляться серьезные научные разработки на темы демократического воссоединения когда-то утраченного единства.

Европейская цивилизация в целом формировалась в рамках относитель­но жестко выраженного приоритета индивидуализма, впоследствии пере­росшего в идеологию верховенства прав человека над правами государства и общества. Этот качественный показатель изначально стал неотъемлемым элементом политической системы еще на этапе формирования Американс­кого государства. Более того, справедливо принято утверждать, что именно исконный европейский индивидуализм, по сути, «дал жизнь» современной Евро-Американской цивилизации. Для лучшего понимания данного тезиса важно уяснить, что конкретно лежит в истоках европейского индивидуализ­ма, достигшего своего пика в Новом свете.

Пожалуй, наиболее четкое внерелигиозное определение этому феноме­ну дал британский автор эпического романа «Царь» Томас Вайзмен: «Нет ничего особенного в биологической потребности жить во имя обогащения, как нет соответствующего эквивалента для определения жизни животных. Это нечто не служащее фундаментальной цели и не соответствующее ка­кой-либо базовой потребности; на самом деле, под определением «стать бо­гатым» кроется получение сверх потребности» ¹. Деньги, приводит он клас­сическое определение, являются измерением цены, средством обмена и ис­точником благополучия. При этом исследователь предупреждает, что авторы

Wiseman, Thomas. The Money Motive. — New York, 1974. — P. 3.

таких определений игнорируют другую сущность денег — отравляющую, сво­дящую с ума, воспламеняющую. Правда, по мнению этого типичного пред­ставителя гуманистического евро-американского образа мышления, такое определение деньгам не следует относить исключительно к технологически развитым западным обществам: «...нет ничего специфически западного в лю­бви к деньгам. Единственный Бог, которому никогда не забывал пожертво­вать древний китаец — Чай-Шэнь, Бог Богатства, который возглавлял Мини­стерство Богатства... Нам известен Еврейский золотой телец. Гермес, неуто­мимый бегун, также был богом прибыли» ¹. И так далее и тому подобное.

Кажущаяся железной логика обобщения адепта Евро-Американской цивилизации строится на довольно наивной посылке. Он, в некоторой сте­пени искусственно, переносит присущую многим землянам алчность обо­гащения не только на сущность мировосприятия, но и на основу политико­культурной жизнедеятельности во многом непохожих цивилизаций. Т. Вайз- мен прав и не прав одновременно. Тут вступает в силу ее величество Диале­ктика.

С одной стороны, с точки зрения глубинного понимания проблемы, крайне необходимо принимать во внимание фактор обобщения. Алчность действительно присуща представителям, скажем, азиатских цивилизаций, наверняка, в той же мере, что и евро-американцам, имея, разумеется, по­всюду свои национальные особенности. С другой стороны, среди тех и дру­гих можно найти образцы самоотверженности и аскетизма во имя высших идеалов, в том числе в их общечеловеческом понимании.

Однако, во-первых, политико-системным выражением этой алчности и средством его возведения в ранг закона стала Евро-Американская цивилиза­ция, изобретшая дикий капитализм с его первичным накоплением капитала; во-вторых, в конечном итоге изобретенная европейцами и постоянно совер­шенствуемая рыночная экономика вот уже несколько столетий демонстри­рует свою эффективность, став, в частности, причиной рождения т. н. новых азиатских тигров (при этом трудно отрицать, что и коммунистический Ки­тай, в сущности, применяет несколько модернизированные и адаптирован­ные к национальной специфике методы «чистого» капитализма). Снова имеем дело с диалектикой, отрицать всеобщность которой в данном случае возможно разве что в случае цивилизационной предубежденности.

Таким образом, когда речь идет о Евро-Американской цивилизации, не­сколько столетий подтверждающей свои финансово-экономические пре­имущества, то стоит рассмотреть проблему индивидуализма в более масшта­бном контексте. Речь, очевидно, не в стремлении к деньгам, поскольку на этом пути поиск так и останется незавершенным в силу заведомой идеоло­гизации. Ведь, в конце концов, сегодня к богатству стремятся все государст­ва и общества. Более того, с применением рыночных методов в экономиках азиатских стран их население, независимо от исповедуемой религии, посте­пенно также начинает видеть главную цель в личном обогащении.

Наверняка не стоит искать глубинный ответ на причины происходяще­го в сфере весьма популярного в науке тезиса о т. наз. ограблении Западом ^[9]

остальной части человечества. Если исходить из феномена алчности, то в этой роли вполне могли оказаться представители других цивилизаций. Ведь грабительские войны с целью обогащения — тоже порождение отнюдь не только европейской цивилизации. Дабы избежать возможного обвинения в предвзятости как следствии использования преимущественно западных ис­точников, сошлемся на выдающееся произведение исключительно миролю­бивой индийской культуры начала нашей эры «Артхашастра, или Наука о политике». Читая его, в полной мере убеждаешься, что именно способы ве­дения войны определяли отношение автора или авторов к сути политичес­кого процесса. Глубинная суть выдающейся книги в таких словах: «Ибо царь с грозным жезлом вызывает страх у существ, а у кого жезл мягкий, тем пре­небрегают»¹.

Можно искать качественное определение европейца в высказываниях Отто Бисмарка, а можно идеализировать и придать общий характер подхо­дам и оценкам выдающегося европейского историка Карла Криста. Опреде­ляя главную особенность еще римской гражданско-правовой политической культуры, он утверждает: оно (гражданское право), «в отличие от современ­ных представлений о гражданстве обозначало принадлежность к правовому сообществу, которое в рамках империи находилось еще и в привилегирован­ном политическом положении»^[10][11]. Ведь на самом деле, за редкими исключе­ниями, европейские империи также изначально демонстрировали стремле­ние к навязыванию иным цивилизациям своей политической системы, сво­его мировосприятия. Тот же К. Крист в подтверждение своих высказываний ссылается на Вергилия:

«Ты — римлянин, пусть это будет твоя профессия: правь миром, потому что ты его властелин.

Дай миру цивилизацию и законы, милуй тех, кто тебе покорен, и разбей в войнах непокорных».

Впрочем, великого завоевателя Александра Македонского трудно соот­нести как с чисто европейской, так и чисто азиатской цивилизацией...

Суть опять-таки следует искать в другом направлении. Азиатское гума­нистическое видение политики на фундаментальном уровне понимания со­стоит в отвержении «шести врагов — страсти, гнева, стяжания, гордости, бе­зумства, высокомерия»^[12]. Европейский политический гуманизм в своих кор­нях имеет другую основу, о чем, впрочем, речь пойдет далее.

Политическая система, доминирующая в мире вот уже более трехсот лет, сложилась в Европе и нашла свое новое продолжение в Америке. Другие цивилизации не сумели предложить глобальную альтернативу капитализму с объективно присущим ему стяжательством, обогащением одних за счет об­нищания других.

Парадокс состоит и в том, что и оказавшийся преимущественно траги­ческим для евразийского Советского Союза и чисто азиатских Китая и Вьет­нама социалистический эксперимент был придуман и разработан выдающи­мися германскими учеными, а развит и адаптирован к политической систе­ме уроженцем российского городка Симбирск. Главная черта этой идеоло­гии, как подтвердила общественно-политическая практика далеко не одной страны мира и не только на евразийском пространстве, состоит в иллюзор­ном представлении о некоем идеальном человеке, якобы способном ли­шиться отмеченной выше алчности под руководством и давлением его «ве­личества» коммунистического Государства.

Не менее опасной иллюзией является, по мнению автора, и ведущийся ныне поиск причин раскола человечества на очень богатую и очень бедную части (ныне это называется парадигмой «Север — Юг») в особенностях ев­ро-американского образа жизни, проявляющегося, в частности, в устойчи­вом стремлении навязать другим цивилизациям свои видения, стратегии и программы развития. Стоит посмотреть хотя бы на первые двадцать стран в современном рейтинге уровня и/или качества жизни. Количество азиатских стран в нем колеблется в пределах половины. Однако ни одно из этих госу­дарств не утратило особенностей национального мировосприятия и нацио­нальной культуры.

Более важным представляется углубленное понимание принципиальной особенности европейского и американского мировосприятия. Здесь мы и выходим на выяснение сущности проблемы. Только таким путем можно по­нять существенное отличие евро-американцев от евразийцев и представите­лей собственно азиатских и африканских цивилизаций.

Индивидуализм, политика и мораль Запада

Само понятие индивидуализма сформировалось только в Средневековье на этапе первичного капитализма и приобрело жесткое и однозначное опре­деление: «индивидуум» — значит «неотделимый». То есть каждый человек начал рассматриваться как неотъемлемая часть и одновременно выражение определенной общественной группы. Если посмотреть на эту дефиницию с позиций условного современного евро-американца, то, по сути, трудно об­наружить идентичность с нынешними подходами и оценками.

Дело в том, что индивидуум в современном обобщенном евро-амери­канском социальном представлении рассматривается преимущественно в контексте парадигм «богатый — бедный», «преуспевший — неудачник». Эволюция происходила в практически полном соответствии с ключевыми чертами классической капиталистической системы или, говоря другими словами, приближения к современной рыночной экономике. Важнейшим фактором здесь является то, что в меру развития капитализма принадлеж­ность к сословию теряла свое первичное определяющее значение, сохраняя его разве что в отношении высших государственных чинов, могущих быть в восприятии одних преуспевшими, а других — неудачниками.

Еще раз подчеркнем практически прямую связь между формированием капитализма и новыми представлениями Запада о роли и значении инди­

видуума. Если конкретизировать данный вывод, то в эволюционном кон­тексте получаем такую наиболее общую схему становления и изменений влияния человеческого фактора на особенности Евро-Американской ци­вилизации:

• стабильное разделение общества по принципу принадлежности к определенной общественной группе, в которой человек рождался, жил и умирал вплоть до начального периода Реформации, в качестве исходной по­зиции;

• дезинтеграция довольно стабильных обществ средневековой Европы в силу появления нового класса предпринимателей и торговцев;

• инициирование этим новым классом промышленной революции, ключевым результатом которой в контексте данного исследования стало со­здание возможности изменить общественный статус гражданина и целых групп, к которым он ранее устойчиво принадлежал;

• диверсификация возможностей применения человеком и целыми группами общества своих возможностей в связи с резким расширением про­изводства и появлением радикально новых отраслей и условий для предпри­нимательства;

• преимущественное разделение граждан по принципу трудовой специ­ализации в укрепляющемся промышленном обществе на фоне массового распространения печатной продукции, позволявшей получать определённое образование уже вне зависимости от принадлежности к средневековым сос­ловиям;

• решающая роль права и факта собственности для определения обще­ственной роли и значимости индивидуума, кардинальное снижение влияния фактора «неотделимости» индивидуума от общественной группы, к которой он изначально (скажем, с рождения) принадлежал.

Таким образом, до приобретения частной собственностью нынешних капиталистических форм практически в массовом порядке в евро-американ­ских обществах отсутствовала возможность личной самоидентификации. Выйти из определенной общественной группы удавалось отдельным едини­цам. Реальная возможность получения образования выходцами из различ­ных общественных групп, связанная с заинтересованностью в этом пред­принимательского класса, стала главной причиной новой структуризации общества, лишенной феодальной заскорузлости и устойчивости. Печатная продукция способствовала диверсификации знаний: если ранее они были сходными у большинства населения, то книга и газета пробудили к жизни их разнообразие.

С определенной долей условности можно утверждать, что замена тради­ционного коллективного чтения рукописных изданий вслух чтением «про себя» и «для себя лично» диверсифицировала не только знания и представ­ления о жизни, но и создала устойчивые предпосылки для самостоятельного выбора профессии и специальности. Ярким примером в этом смысле можно считать перевод Библии на немецкий язык, осуществленный Мартином Лю­тером. Библейские сюжеты стали доступными в массовом порядке, что спо­собствовало диверсификации их понимания и трактовок. Это стало не толь­

ко одним из побудительных мотивов и причин протестантской Реформации, но и ее поддержки народными массами.

В целом, вследствие отмеченного выше, члены не только одной общест­венной группы, но и одной семьи впервые в истории в массовом порядке из­бирали различные сферы жизнедеятельности по принципу свободы выбора. С этого, по большому счету, начался современный политический Запад. С указанного этапа Евро-Американская цивилизация приобрела доминирую­щие ныне черты индивидуализма. Самореализация личности, ставшая при зарождении капиталистических отношений возможной на относительно примитивной почве возможности вырваться из определенной сословной замкнутости, с развитием рынка приобретала новые масштабы, становясь привычной и неотъемлемой частью жизнедеятельности.

Как отмечал Макс Вебер, фактическая ориентация хозяйственной дея­тельности на сопоставление доходов и издержек с достаточным уровнем ра­ционализации учета капитала существовала в истории Китая, Индии, Вави­лона и Египта, однако только на Западе капитализм характеризуется такими разновидностями, формами и направлениями, которых ранее не знали ниг­де. Главным отличием европейского капитализма в Новое время стал свобо­дный (с известными ограничениями) труд, а также отделение предприятия от домашнего хозяйства ¹.

При этом еще раз подчеркнем, что любой пример самореализации ин­дивидуума в предыдущих общественных формациях (например, феодал за­мечал у отдельно взятого вассала творческие способности и давал ему «доб­ро» на изменение социального статуса) ограничен его исключительностью. При капитализме индивидуальные возможности и личный потенциал стано­вятся фундаментальным способом прорыва и самореализации.

Связанный с Ренессансом всплеск европейского гуманизма способство­вал новой перспективе и новому отношению к индивидууму вне прямой за­висимости от сословного происхождения. Однако решающая роль в те вре­мена, как показал М. Вебер, принадлежала религиозной идее, под влиянием которой формировалась социально-экономическая и общественно-полити­ческая практика. Акцентирование аскетического значения трудовой деяте­льности начало означать этическое оправдание профессиональной специа­лизации. Стремление делового человека к наживе естественным образом вписывалось в якобы Божественное представление о человеке ^[13][14].

Поставив под сомнение папские индульгенции, М. Лютер буквально вынудил католическую верхушку на общественное обсуждение ее общест­венных функций и роли. В определенном смысле был поставлен под сомне­ние и отпускающий грехи священник. Идея нашла свое радикальное разви­тие в трудах Жана Кальвина, разработавшего учение о предназначении. Ин­дивидуум формально получал базовую свободу личного выбора церкви, что впервые нашло общественно-политическое воплощение в принятой Жене­вой в 1534 г. собственной конституции, в основу которой было положено Божественное право (в отличие от церковного). (Внедрялась система штра­

фов за его нарушение.) Кальвинизм исходил из Божественной предназна­ченности человеческого бытия, определяя личную ответственность индиви­дуума за свою судьбу. Роль земного «посредника» между индивидуумом и Богом упразднялась.

Навязав Европе и европейцам кровавые экзекуции эпохи инквизиции, католическая церковь, в конечном итоге, вынуждена была смириться с но­вой ролью человеческого индивидуума эпохи капитализма. По крайней ме­ре, если вести речь о реальной повседневной жизни, в которой возобладал цицероновский принцип о том, что при обсуждении следует больше прида­вать значения силе доказательств, чем авторитету '.

Внешнеполитическое морализаторство, реально являющееся еще одной из основ Евро-Американской цивилизации, получило серьезный толчок в связи с обретением независимости Соединенных Штатов, страны, отцы-ос­нователи которой сразу же заявили о ее особенном предназначении. Более того, вместе с провозглашением государственной независимости в лексико­не американских политиков появился термин «миссия». Для такого подхода молодых государственников существовали достаточные основания. Уже в первых политико-правовых документах провозглашались и гарантировались консенсус правительства с гражданами и полный отказ от европейской тра­диции «унаследования аристократических званий и преимуществ». Сразу же был внедрен принцип разделения полномочия между ветвями власти, гаран­тировались индивидуальные права американцев. Билль о правах запрещал властям вмешиваться в личную жизнь граждан, нарушать равенство вероис­поведания и религий, ограничивать свободу слова, прессы и собраний.

Главным мерилом политических нравоучений и права на миссионерство вот уже на протяжении 230 лет определенно считается преимущество в уров­не демократии и обеспечении прав личности. При этом видимое противоре­чие между демократией и рабством довольно длительный период времени не мешало отцам—основателям страны говорить о ее уникальности и гуманно­сти правления. Здесь буквально напрашивается условная параллель между испытанием инквизицией, которое прошла Европа, и использованием рабс­кой силы в определенной части территорий США. Даже автор приоритетной гордости американской нации — Декларации независимости — Томас Дже­фферсон в бытность президентом в 1801 г. написал письмо будущему ново­му главе государства Дж. Монро, в котором предлагал запретить освобож­денным от рабской повинности неграм юга поселяться в западной части Америки и в британской Северной Америке ^[15][16].

Процесс создания единой Евро-Американской цивилизации в ее ныне­шних чертах был крайне сложным и длительным. Стоит вспомнить, что са­мо создание независимого североамериканского государства связано не то­лько с вооруженным восстанием против британской короны, но и с целым рядом последующих войн, в частности, двухлетней войной с Великобрита­нией. Стать президентом Джеймсу Медисону, например, помогло лучшее

знание военной стратегии в сравнении с его соперником Клинтоном де Виттом.

При естественном сходстве американцев со своими европейскими бра­тьями по крови говорить о полном цивилизационном единстве и сегодня можно с определенной натяжкой. Пожалуй, главный элемент, определяю­щий расхождение, берет свои истоки в практически изначальной увереннос­ти отцов—основателей США в том, что новое государство призвано выпол­нить некую всемирную миссию на ниве демократизации. Фактически завер­шив экспансионистский этап формирования Соединенных Штатов к сере­дине 1840-х гг., высшие эшелоны власти этой страны с помощью ученых приступают к разработке устойчивой доктрины миссионерства в масштабах, выходящих за пределы Северной Америки. Во время президентства Джейм­са Полка (1845—1849) доминирование доктрины Дж. Монро и изоляциони­стской стратегии сопровождается политическими разработками в духе аме­риканоцентризма. Впрочем, определенный намек содержится и в самом те­ксте указанной доктрины: «Политическая система союзных (европейских. — Е. К.) государств слишком отличается в этом плане (участие в войнах. — Е. К.) от существующей в Америке... мы обязаны провозгласить, что будем считать опасной для наших мира и безопасности любую попытку с их сторо­ны распространить свою систему на какую-то часть этого полушария» *.

Соответствующая доктрина американской особенности получила назва­ние «Manifest destiny». Такие формулировки и комбинации слов «явное» или «Божественное» «предназначение» встречались и до президента Дж. Полка. Однако если во времена Джефферсона — Адамса существовала угроза ее отрицания изоляционистски настроенными массами, то к середине XIX в. уже существовал достаточный базис для создания определенной государст­венной доктрины, поддерживаемой обществом. Поставив в центр доктрины демократическую особенность США, американский исследователь Ф. Мерк в 1845 г. четко определил моральное различие между американцами и евро­пейцами, внедрив в сферу политики такое представление: «Мы не отбираем у человека; совсем наоборот — мы даем человеку» ^[17][18].

Таким образом, теоретически отрицался традиционный европейский экспансионизм, состоящий в завоевании новых земель для эксплуатации живущих там людей. Внедрялся принцип американского экспансионизма, на уровне теоретических представлений предполагавший положительные последствия для народов, которых касался. Едва ли не идеальным средством воздействия здесь, несомненно, можно рассматривать американский феде­рализм, предоставлявший завоеванным штатам максимальные полномочия в осуществлении внутренней политики. При этом на самом деле реально исключалась возможность превращения США в империю европейского об­разца. Большинство последующих войн, проводимых американцами за пределами Северной и Центральной Америки, в какой-то мере подтверждало такой подход на практике. В конечном итоге, американцы с самого начала

внешнеполитической деятельности своего государства были уверены в том, что везде, где они вмешиваются, делается это с целью «наведения демокра­тического порядка», а не для завоевания новых территорий.

Более того, изначально еще в эпоху Т. Джефферсона, когда, скажем, бы­ли поглощены Вирджиния и Кентукки, четко реализовывались соответству­ющие положения Конституции. По крайней мере, формально окончатель­ное решение о присоединении предоставлялось населению тех или иных ре­гионов. Касалось это не только первых тринадцати штатов, вошедших в Фе­дерацию сразу после событий 1776 г., но и новых штатов, входивших в нее впоследствии.

Именно в таком измерении изначально представлялась и отстаивалась доктрина явного предназначения. Под таким лозунгом, кстати, проводил свою кампанию упомянутый Дж. Полк в 1844 г., главным заданием в кото­рой было территориальное расширение. «Наше явное предназначение, — писал известный политический обозреватель того времени Джон О’Салли­ван, — состоит в том, чтобы расселиться и завладеть целым континентом, который само Провидение предоставило нам для проведения великого экс­перимента свободы и самоуправления на основе доверия» ¹.

Впервые понятие «явной предназначенности» в его нынешнем пред­ставлении использовал тот же Дж. О’Салливан, имея в виду экспансию свободы и демократии. Все же при этом в те времена четко определялись территориальные рамки, ограничивавшиеся Северной Америкой. Важно учитывать и другой аспект: с появлением доктрины явного предназначения она умело и качественно отстаивалась ее адептами. Сам Дж. О’Салливан, скажем, после завершения американо-испанской войны категорически отрицал ее захватнический характер, указывая, что ни один штат не стал частью США без волеизъявления населения. То же самое делал и Ф. Мерк. В практической политике это нашло отражение в договоренностях с Лон­доном о том, что обе стороны отказываются от претензий на исключитель­ное владение и управление каналом, а также колонизации стран близлежа­щего региона.

Понять и осознать особенность американского мировосприятия и его влияния на поведение США в мире помогает почти детская откровенность ученых этой страны, когда речь идет об оценке качеств представителей сво­ей нации (nation-state). Один из них прямо называет определяющей их пове­дение «не идею, состоящую в том, что народ сам имеет право определять собственную судьбу, а убежденность в особых положительных качествах американского народа, отличных от известных в Европе и, тем более, в ми­ровой истории» ^[19][20].

Первый президент этой страны Дж. Вашингтон в прощальном обраще­нии к народу в 1796 г. определил мирные формы реализации американской демократической предназначенности на мировой арене примером народа, который «всегда руководствовался великой справедливостью и доброй во­лей» ³.

По большому счету очень трудно отрицать положительный эффект та­кого американского влияния. Оно проявлялось всегда и не требует особых доказательств хотя бы потому, что американцы действительно способство­вали тому, что многие государства мира ускорили процесс перехода от тота­литаризма и авторитаризма к демократическим политическим системам. Важным представляется и многолетний опыт невмешательства этого вели­кого государства в большие войны, вступления в альянсы с целью мирного разрешения конфликтов, умелого и эффективного отстаивания националь­ных экономических интересов.

Впрочем, любая предопределенность оценок американского поведения и влияний в мире не позволяет выработать адекватные выводы. Скажем, благодаря именно настойчивым действиям американцев убедить человечес­тво в приоритете прав человека, народам других стран и регионов действите­льно удалось достичь заметных успехов. Здесь важно видеть стремление к сочетанию собственного интереса с его преломлением на другие страны и общества. В этом смысле прав был американский дипломат, утверждавший, что американское руководство, способствуя демократизации других стран и обществ, исходит из того, что от этого во многом зависят «наши собствен­ные свободы, наш собственный образ жизни, наша собственная демократи­ческая форма правления» ¹.

Однако такой прагматизм и такое верховенство национальных интере­сов часто объективно не позволяет Америке понимать и принимать во вни­мание особенности национального мировосприятия других наций и наро­дов, вмешиваясь в их внутренние дела, диктуя свою волю, навязывая модели развития, не сочетающиеся с их традициями и желаниями. Всегда, к тому же, существует угроза того, что свое отношение к безопасности общества и человека они (американцы) предложат другим народам в такой форме, что «отказаться сложно, а применить невозможно». Показателен в этом отноше­нии пример с попытками Соединенных Штатов способствовать модерниза­ции советской политической системы.

Несмотря на большую популярность версии о том, что Советский Союз был развален Западом, прежде всего Соединенными Штатами (де-факто), администрация Дж. Буша-старшего, руководствуясь своим видением выго­ды от распада этого государства для американских национальных интересов, не проявила ни малейшего желания способствовать распаду СССР. При этом Белый дом руководствовался идеей, состоящей в том, что такой распад нарушил бы статус-кво в международных отношениях. Таким образом была продемонстрирована декларативность тезиса о стратегической заинтересо­ванности США в возвращении советскими республиками когда-то отобран­ной у них независимости. ^[21]

Натолкнувшись на прогнозируемые большинством политологов не­предсказуемые осложнения для США вследствие расчленения СССР, этот сценарий сразу же был отвергнут как опасный. На первое место выходит идея демократизации Советского Союза как целостной государственной структуры, лишенная, как показал последующий исторический опыт, осно­ваний в силу заскорузлости коммунистической системы, которая не воспри­нимала и не выдерживала никаких политико-системных новшеств.

Система, построенная на иллюзии о коллективном начале человеческо­го мировосприятия, попросту не могла реформироваться. Ее, очевидно, не­обходимо было разрушить для того, чтобы начать этап адаптации к новым системным подходам. Это и пытался делать М. Горбачев при поддержке сво­его друга Дж. Буша-старшего. Но они не учли, что и само государство при этом не выдержит столкновения с реформой политической системы. Под­твердилась искусственность союза, созданного в 1922 г. на принципах т. наз. пролетарского интернационализма.

Как утверждал известный политолог И. Кристол, администрация Дж. Буша приняла взвешенное решение, строящееся на том, что националь­ным интересам США не соответствует кризис в отношениях с Москвой даже из-за притеснений советским руководством Прибалтийских республик, ко­торые в Америке, безусловно, считались насильственно вовлеченными в сос­тав СССР. Любая администрация США поступила бы таким же образом, уверен И. Кристол ^l. Более того, видя стратегический интерес США в обес­печении минимума вреда для американских интересов, администрация США ограничивалась риторическими обвинениями в адрес Москвы даже в случаях использования ею силовых методов подавления национально-осво­бодительных движений.

Так что, декларируя готовность всячески поддерживать демократичес­кие процессы в других странах, американцы бывают крайне осторожны в случаях, когда могут быть нарушены их собственные благополучие и покой. Необходимо было нечто экстраординарное, чтобы Америка, условно говоря, «ощетинилась» надолго, фактически став на путь, ведущий к столкновению цивилизаций.

Организационное завершение проекта «Евро-Американская цивилизация» и новый мировой порядок

Сегодня в международной системе и международных отношениях меня­ется все, начиная от привычного набора государств, определяющих страте­гию мирового развития, и завершая отказом ряда европейских гигантов (на­пример, Германии и Франции) от некоторых своих традиционных полномо­чий в пользу т. наз. надгосударственных структур управления. От нашей спо­собности понять суть изменений в мировой системе во многом зависит само выживание человечества. Но одного понимания недостаточно. Оно необхо- ^[22]

димо для того, чтобы выработать правильные оценки, подходы и. наконец, стратегии и решения.

Историзм в его традиционном представлении истории как источника понимания настоящего и средства прогнозирования в значительной мере утрачивает свою эффективность, когда речь заходит о нынешнем состоянии и перспективах Евро-Амери канской цивилизации. Поиск ответов на проти­воречивые вопросы современности в истории представляется очень многим исследователям ведущим на грань неопределенности и, соответственно, не­правильных решений. Это, кстати, относится и кт. наз. европейскому выбо­ру постсоветских государств. Понимаемый односторонне как путь к членст­ву в европейских интеграционных институтах, благодаря чему якобы удастся решить существующие социально-экономические проблемы и гарантиро­вать безопасность, этот выбор грешит множеством изъянов и тем самым сдерживает приближение к такому членству. Имеется в виду прежде всего построенный не на историзме, а на определенных идеологических иллюзиях т. наз. европеизм, скажем, украинцев как важнейшее условие признания на­шей страны той политической Европой.

Исторический метод в наибольшей степени дезавуирует правильность такого подхода. История не дает нам достаточно веских оснований считать себя частью той самой политической Европы. Основания можно найти именно в современности, а именно в послевоенной европейской истории. Она же (история), в отличие от предыдущих эпох, построена на отказе от принципа национальной исключительности и восприятия государства как главного средства реализации национального интереса. Европейская исто­рия до 1945 г. — это преимущественно история крупных военных баталий. Причем значительная часть из них была инициирована различными конф­ликтами между Францией и Германией, претензиями Великобритании на вечность ее глобальной империи, стремлением малых государств европейс­кой части континента к национально-государственному суверенитету. Все это происходило на фоне устойчивого развития научной мысли в направле­нии обоснования потребности европейских народов в объединении Европы.

Необходимо учитывать, что две мировые войны XX в., особенно вторая, беря начало во внутренних европейских конфликтах, охватили Азию и за­тронули Африку, втянули в противостояние колониальные войска. В свою очередь, российская революция 1917 г. и ее влияние на Китай и многие страны Азии и Африки также сказались на политической Европе, втянув в события Америку и впервые превратив международную систему в двухполю­сную. Трудно не согласиться с мнением западных и отечественных полито­логов, связывающих потерю политическим Западом статуса метрополии именно с большевистской революцией 1917 г. Тем самым завершилась эпоха европейского доминирования в колониальном мире и постепенно начала определяться эпоха американского господства, реализовывавшегося в усло­виях противоборства с Советским Союзом и идеологией коммунизма.

Национализм и борьба за колонии стали причиной Первой мировой войны, разгоревшейся вследствие национализма балканских народов и реа­льной угрозы распада Австро-Венгерской империи. Сбалансированная к то­му времени европейская система альянсов, построенных на принципе «про­

тив» третьей стороны, не выдержала испытания из-за столкновения между Сербией и Австро-Венгрией. Германия решила поддержать адептов сохра­нения империи, евразийская Россия поддержала сербов. Враждебно на­строенная к Германии Франция находилась в союзе с Россией, а Англия, опасающаяся потерять свои колониальные владения, поддержала позицию Франции.

Вследствие этого европейский конфликт впервые в истории человечест­ва стал мировым в силу конкретного доминирования политической Европы в глобальном измерении. Естественно, США и Османская империя, Италия и Япония, претендующие на установление собственного доминирования в определенных частях мира, также не могли остаться в стороне.

Первая мировая война решительным образом изменила Европу и евро­пейские общества. Если рассматривать эти события в цивилизационном контексте, то в первую очередь бросается в глаза откат европейских демок­ратий в сторону централизации власти, сопровождавшейся усилением госу­дарственного регулирования экономики и ограничением гражданских сво­бод. Кроме того, возросшая потребность в рабочей силе существенно сказа­лась на усилении занятости женщин в промышленности и аграрном секторе. Тем самым фактически завершился этап становления равенства полов в странах Западной Европы. В США, в свою очередь, произошло усиление внутренних миграционных потоков, вызванных потребностью более промы­шленно развитой северной части страны в рабочей силе. Это случилось в си­лу естественного толчка к развитию военно-промышленного комплекса. Следствием этого процесса, продолжившегося в период экономического бу­ма 1920-х гг., стал приток на север множества лиц негритянской расы и, со­ответственно, практическое завершение формирования двухрасовой амери­канской нации.

Наибольших изменений претерпела все же Россия. Став в первое деся­тилетие XX в. на путь индустриального развития классического капиталис­тического образца, она вследствие революций и гражданской войны была отброшена на обочину общеевропейского процесса, осуществляя невидан­ный дотоле социальный эксперимент. Созданием Советского Союза был за­морожен и отложен в своем решении национальный вопрос, который рано или поздно должен был оказать разрушительное воздействие на союзное го­сударство, державшееся на максимальной централизации политической власти и тотальном контроле над гражданами. Существенное приближение России и составлявших ее национальных образований к западным демокра­тиям, имевшее место в самом начале века, прекратилось на долгих семь де­сятилетий противостояния мировых социальных систем.

Среди результатов Первой мировой войны следует особо выделить на­ложенные на Германию Парижской (Версальской) мирной конференцией 1919 г. репарационные выплаты, преимущественно Франции. Тем самым снова была заложена мина замедленного действия под мирное развитие Ев­ропы.

Великая экономическая депрессия, разразившаяся в западном мире в 1929 г., буквально поразив Соединенные Штаты и Западную Европу, прак­тически не сказалась на замкнутой советской экономике, что способствова­

ло распространению коммунистической идеологии и росту ее сторонников в традиционных демократиях. Страны Европы были поражены вирусом анти­демократизма и национализма. Социальные неурядицы и массовая бедность не просто вызвали к жизни итальянский фашизм и германский нацизм, но и создавали им устойчивую почву для массовости. Фактически Германия, Италия и их союзники — авторитарные государства Южной и Центральной Европы — на одно-два, а то и более (Испания) десятилетия выпали из обще­европейского социально-цивилизационного континуума. Эпидемия фашиз­ма и нацизма вышла за пределы Европы, охватив и Японию, также ставшую на путь милитаризма и экспансионизма.

Однако наиболее показательным, с точки зрения тезиса о существова­нии единой европейской цивилизации, считаем тот факт, что нацистские экспансионисты свой блицкриг изначально осуществили в географических пределах «политической Европы». Только после решительного отпора со стороны Великобритании в летней кампании 1940 г. Гитлер принял решение приостановить операцию на западе и развернуть войска на восток, планируя завершить свой вариант «объединенной Европы» от Португалии до Урала после победы над Советским Союзом.

Итак, Вторая мировая война не была сражением между двумя политиче­скими системами, как утверждалось в советской историографии. Она стала, как представляется, последним в истории сражением за приобретение новых территорий.

Мир-системной и, в некотором отношении, одновременно цивилизаци­онной можно считать «холодную войну», начало которой было положено американской атомной бомбардировкой японских городов Хиросима и На­гасаки 6 августа 1945 г. Для такого утверждения имеются довольно веские основания. В результате войны в Европе Запад потерял контроль над значи­тельной частью не только т. наз. Восточной Европы, но и третью Германии, всегда бывшей ядром «политической Европы». Допустить подобный «экспе­римент» в Японии Соединенные Штаты не хотели. Фактически вся внешне­политическая стратегия США как страны, ставшей после войны экономиче­ским и военно-политическим ядром Евро-Американской цивилизации, в первое послевоенное десятилетие была направлена на создание непреодоли­мого барьера на пути к возникновению новых войн в рамках «политической Европы».

Идея евро-атлантического единения стала результатом переосмысления европейцами своей истории. В этом смысле, возможно, впервые в истории исторические уроки были осознаны в достаточной мере. Более того, целевой анализ возникновения идеи создания Организации Североатлантического договора (НАТО) позволяет увидеть определенную цивилизационную связь между этой акцией и планом Маршалла, который, по сути, стал революци­онным шагом на пути к единой «политической Европе».

Переосмыслив уроки Версальского договора 1919 г., предусматривавше­го жесткое наказание Германии и ее народа, но приведшего к германскому нацизму, Соединенные Штаты придали плану Маршалла общеевропейский формат (за исключением части континента, находившейся под советским контролем). Вследствие этого Германия и ее недавние враги стали объекта­

ми единой программы восстановления национальных экономик. По глу­бинной сути, речь шла об инициировании европейского интеграционного проекта. Униженная после Первой мировой войны репарациями и террито­риальными потерями Германия на этот раз была фактически приглашена в общеевропейский проект на равных с теми, кто ее победил.

Триумф тоталитаризма, который поразил Европу после Версальской мирной конференции, способствовал более глубокому анализу причинно- следственных связей между войнами и уровнем отторжения друг от друга ключевых игроков «политической Европы». Такой анализ привел к понима­нию неотвратимости и неизбежности организационного закрепления единс­тва по линии Евро-Американской цивилизации, что и нашло свое отраже­ние в создании НАТО. В свою очередь, «реанализ» причин возникновения войн на европейском континенте убедил в целесообразности осуществления идей величайших умов «политической Европы» о необходимости ее объеди­нения. Был сделан и окончательный вывод о том, что добиться этого можно только на принципах демократии, ставшей важнейшим завоеванием евро­пейской цивилизации, закрепленным в процессе легитимации Соединен­ных Штатов.

Экономическое возрождение «политической Европы» в таких условиях происходило значительно быстрее, чем в ее социалистической части. Ска­жем, уже к 1955 г. Западная Германия в условиях демилитаризации превзо­шла довоенный уровень валового внутреннего продукта.

Тем временем часть континента, попавшая под советский контроль, не просто была искусственно вырвана из европейского процесса, но и отдали­лась во времени от восприятия демократических процессов и рыночных сво­бод. Промышленное производство в СССР в 1950—1970-е гг. возросло в семь раз, однако по социальным показателям государство еще больше отда­лилось от западной части Европы. Советский Союз свое воистину героичес­кое восстановление осуществил с главной целью — превзойти Запад в воен­ной сфере, чтобы обеспечить не только собственную безопасность, но и до­статочный контроль в странах Восточной Европы и поддержку прокомму­нистических движений в других регионах планеты. Такой курс, как это ни парадоксально звучит, стал продолжением российской имперской традиции в других идеологических условиях.

«Политическая Европа» извлекла уроки из двух мировых войн XX в., Советский Союз пытался действовать в изживших себя рамках милитариз­ма, осуществлявшегося за счет обнищания значительной части населения Вершиной милитаристского подхода к решению глобальных и региональ­ных проблем стала бессмысленная война в Афганистане, предопределившая понимание необходимости реформ даже партийной верхушкой.

И все же, несмотря на очевидное политическое сближение и создание единой формы зашиты национальной безопасности в рамках НАТО, сохра­нялись серьезные культурные различия между европейцами и американца­ми. Это проявлялось не только на высоком уровне цивилизационного по­нимания, но и в производстве и быту. Огромные по размерам американс­кие автомобили и европейские «жучки», современнейшие американские автобаны и традиционные европейские трассы, маленькие американские

фермы и привычные европейские села, потребительский бум в Америке и соответственная сдержанность европейцев — далеко не полный перечень этих различий.

Не менее значительные расхождения ощущались в литературе, искусст­ве, подходах к жизненным ценностям. Все это существовало и развивалось в рамках национальных границ, касаясь, впрочем, не только различий между Северной Америкой и Западной Европой. Так, во Франции доминировала философия экзистенциализма, в Великобритании — позитивизма, в Италии верх брал классицизм и т. д.

Однако существовал объединяющий два полюса цивилизационно близ­ких государств политический элемент в форме единого оппонента — Совет­ского Союза и контролируемой им социалистической системы. Важным оставался в связи с этим и компонент традиционной безопасности, понима­емой в привычном военном контексте. Именно эти две составляющие сы­грали определяющую роль в устойчивом сближении евро-атлантических союзников. На этом фоне даже пресловутая торгово-экономическая конку­ренция между США и Западной Европой теряла доминирующее значение барьера.

Потеряв противника, два полюса Евро-Американской цивилизации не­пременно должны были столкнуться между собой. Снова начинала сказы­ваться многовековая логика развития международной системы, построенная на верховенстве национального интереса.

Объединение Германии и бархатные революции в Восточной Европе да­ли толчок новому витку европейского интеграционного процесса. По-ново­му воспринималось расширение Европейского Союза и НАТО. Появилась острая необходимость в реагировании на т. наз. европейский выбор постсо­ветских государств, что вынуждало искать объяснения причин приоритетно­сти стран Центрально-Восточной Европы для высшего руководства евро­пейских интеграционных формирований в сравнении с той же Украиной. Одним словом, «политическая Европа» требовала нового определения само­го понятия, новых подходов и оценок, нетрадиционных решений. Это, в ко­нечном итоге, и стало ключевым аспектом жизнедеятельности европейско­го ядра Евро-Американской цивилизации. Тем временем упоенные побе­дой в «холодной войне» США занялись поиском форм организационного подтверждения своей роли единой глобальной державы современности.

Идея не нова. Истории известно множество попыток создать единый мировой порядок. Среди наиболее близких во времени — проекты всемир­ного германского рейха или мировой социалистической революции, следст­вием чего в обоих случаях должно было стать создание единого мирового управления под руководством Берлина или Москвы. Нацистский вариант строился на интегральном национализме или социал-национализме, а его коммунистический квазианалог исповедывал пролетарский интернациона­лизм. Обе попытки завершились крахом и трагедиями миллионов людей.

Однако уже довольно давно существует иллюзия о возможности демок­ратического решения вопроса о мировом порядке и мировом правлении (от английского governance, что в некоторой степени уравнивает его с понятием управляемость). Если в Западной Европе сама идея преимущественно носи­

ла континентальный характер и, в конечном итоге, свелась к региональной интеграции, то в Америке соответствующее направление стратегии и дейст­вий включает в себя идею тотальной демократизации, т. е. насаждения демо­кратии евро-американского образца во всем мире. Считается, что только в таком случае возможно стабильное и устойчивое развитие на глобальном уровне.

Сразу же подчеркнем, что мы не относимся к сторонникам идеи сущест­вования какой-то единой, хорошо организованной группы влиятельнейших деятелей западного мира, которая якобы вершит судьбы человечества. Одна­ко убеждены в том, что существует множество таких групп, пытающихся (каждая по-своему) существенно влиять на мировые процессы и определять их направленность. Заседания «большой семерки», Давосского экономичес­кого форума, Совета безопасности ООН служат для них разве что ориенти­ром, испытательным полигоном собственных идей и одновременно поводом для собственных решений.

До распада Советского Союза понятие мирового порядка, если вывести его за пределы тоталитаристских концепций и доктрин, воспринималось в отношении США, в основном, в рамках экономизма. Считалось, что пред­ставители тамошнего крупного бизнеса таким образом попросту предохра­нялись в связи с возможными крупными потерями вследствие, скажем, вну­тренних революций и военных конфликтов, а поэтому создавали тайные со­брания для решения вопроса о мировом контроле.

Довольно четко этот контекст мирового порядка был сформулирован философом по образованию, Президентом США (1913—1920) В.Вильсо­ном. В книге «Новая свобода», увидевшей свет как раз накануне Первой ми­ровой войны, он писал: «Некоторые крупные люди в США из сферы торгов­ли и производства боятся кого-то, боятся чего-то. Они знают, что где-то существует сила, настолько организованная, коварная, осторожная и свя­занная, настолько сложная и вездесущая, что они даже проклинают ее ше­потом».

Первые практические проекты в целом не выходили далеко за рамки идеологии такого порождения Версальской системы устройства междунаро­дных отношений, как Лига Наций. Например, 15 декабря 1922 г. журнал Со­вета внешней политики США, претендующего на роль разработчика многих глобальных проектов не только своей страны, опубликовал статью, содержа­щую следующее утверждение: «Очевидно, что человечество не придет к миру и процветанию, пока земля остается разделенной на 50 или 60 независимых государств и пока не будет создана международная система... Реальная про­блема сегодня состоит в создании мирового правления». Таким образом, многим сильным мира сего в Америке уже тогда казалось возможным сбли­зить демократические государства евро-атлантического пространства и предупредить новые крупные войны, источником которых преимуществен­но была Европа.

В несколько более мрачном видении идея мирового порядка рассматри­валась в американском деловом и государственно-политическом истеблиш­менте в кризисное межвоенное десятилетие. Например, Ф. Д. Рузвельт в ча­стном письме 21 ноября 1933 г. писал: «Истина состоит в том, что, насколь­

ко мне известно, финансовые элементы в больших центрах являются собст­венниками правительства со времен Эндрю Джексона».

Однако понадобилось пройти ужасы Второй мировой войны, чтобы по­пытаться в какой-то практической форме реализовать именно проект созда­ния эффективного мирового правления. Его формальным обрамлением ста­ла Организация Объединенных Наций, однако, в силу членства в ней боль­шинства государств мира, она, естественно, не могла полностью соответст­вовать желаниям и видениям определенных групп финансовых воротил Америки.

Важным шагом на этом пути стало создание банкиром Д. Рокфеллером в 1973 г. т. наз. трехсторонней комиссии. Почти одновременно с этим печа­тается «Гуманистический манифест-2», содержавший такой прогноз разви­тия событий в мире 21-го века: «Следующее столетие может и должно стать веком гуманизма... мы переживаем рассвет новой эпохи... грядет общество планетарного уровня.... Не будучи теистами, мы начинаем с людей, а не Бо­га, природы, а не божества... мы осуждаем разделение человечества по прин­ципу национализма... Таким образом мы стремимся к развитию системы мирового закона и мирового порядка, построенного на транснациональном федеральном правлении... грядет истинная революция».

Под воздействием таких идей в 1975 г. не мало и не много, а треть сена­торов и 20 членов Палаты представителей Конгресса США подписали «Дек­ларацию независимости», написанную известным историком международ­ных отношений Г. Коммаджером. Его главная идея состояла в объединении усилий демократического ядра мирового сообщества наций (читай: запад­ные демократии) для создания нового мирового порядка как управляемой международной системы, лишенной такой обузы, как национальные сувере­нитеты.

В 1980-е гг. число организованных адептов мирового порядка уже не поддается подсчету — от «Граждан планеты за мир» до «Мировой ассоциа­ции за всемирную федерацию» со штаб-квартирой в Амстердаме, аккреди­тированную при ООН. Явно желая упредить хаос в мировой системе в слу­чае распада социалистической системы и попытки Москвы во что бы то ни стало сохранить контроль в Восточной Европе, за два года до падения Бер­линской стены фундация Рокфеллера опубликовала доклад «Тайная консти­туция и необходимость конституционного изменения», где уже почти прямо говорилось о национализме как серьезной общественной болезни.

Многолетний глава упомянутого выше Совета внешней политики США — Джон Мак-Клой заговорил о некоем мировом правлении, так пред­ставляя его функции в условиях глобализации: «Высказывания о глобальном правлении могут быть хорошо документированы, однако в конце XX в. они уже не представляются традиционным заговором в привычном понимании, т. е. в виде подпольного собрания злых людей за закрытыми дверями. Это, скорее, действующее звено одинаково мыслящих высокопоставленных лиц для осуществления общей цели».

В условиях все более очевидной неуправляемости мира после распада СССР и социалистической системы в Америке заговорили о мировом по­рядке больше в контексте единой мировой системы. Президент все того же

Совета Л. Гелб в ходе политического шоу даже сказал своему собеседнику: «Ты вынуждаешь меня говорить о новом мировом порядке! Я говорю о нем всегда. Теперь существует один мир!»

6 февраля 1991 г. датируется попытка Дж. Буша-старшего вписать но­вый мировой порядок в рамки миротворческой функции ООН. Постепенно становится ясно, что идея этого американского президента состояла в том, чтобы установить жесткий американский контроль над мировыми процесса­ми, придав им нужный Западу в целом вектор. Речь шла о том, чтобы макси­мально воспользоваться статусом единой глобальной державы. 20 июля 1992 г. журнал «Тайм» публикует статью первого заместителя госсекретаря С. Тэлботта «Рождение глобальной нации», в которой уже окончательно ста­вит идеологический крест на всех известных мировых системах, строивших­ся на приоритете государственности. Дипломат предлагает человечеству под­держать американский вариант международных отношений, отвергающий приоритет государственных интересов. Характерно, что за эту публикацию Тэлботт был удостоен международной премии Нормана Казинса за вклад в дело создания мирового правления, однако при ее получении сделал заявле­ние о том, что такой премии больше заслужил М. Горбачев.

Изложенное выше видение В. Вильсона нашло свое формализирован- ное выражение также под влиянием определенной самоуверенности США после победы в «холодной войне». Имеется в виду Многостороннее согла­шение об инвестициях (Multilateral Agreement on Investment). В нем под дав­лением ведущих ТНК устанавливались единые правила инвестиций, кото­рыми руководствуются развитые государства Запада.

Однако, несмотря на все усилия США, мир в начале XXI в. не стал бо­лее управляемым. Более того, с каждым последующим шагом США в на­правлении установления своего контроля над происходящими в мире про­цессами американское руководство ощущало всплески ожесточенного соп­ротивления. Для доказательства своей правоты американцам понадобилось адекватное, с их точки зрения, объяснение логики своего доминирования в мире. Соответствующим аргументом поначалу казался эффект господству­ющего участия в разрешении балканской проблемы. Однако излишняя са­мостоятельность американского руководства уже тогда вызвала сопротив­ление в мировом сообществе, а также определенную настороженность в рядах европейских союзников США. Ответ с их стороны последовал почти незамедлительно в рамках постоянной стратегии распространения демок­ратии там, где, по мнению Вашингтона, с нею существуют серьезные про­блемы. Вспышка международного терроризма дала американцам возмож­ность усилить это направление. Один за другим продуцируются списки го­сударств, отнесенных Америкой к т. наз. оси зла. Ядром сопротивления мировому порядку по-американски стал специфический цивилизацион­ный очаг на Ближнем Востоке.