ВВЕДЕНИЕ

Мир-системное ядро, Запад и цивилизационная структура Макрохристианского мира

Мир-системное ядро, Запад

и цивилизационная структура

М акрохристианского мира

Глобализация как явление и как планетарный проект

Глобальные цивилизационные сдвиги современности и духовные основания Запада и Востока

В первом томе данного исследования ¹под разными углами зрения рассматривалась концепция мир-систе- мы, разработанная И.

И если мир-системное ядро сегодня соответствует информациональному типу общества, то полуперифе­рия находится на индустриальном уровне, а периферия охватывает бедные аграрно-ресурсодобывающие стра­ны, которые практически не имеют шансов улучшить свое положение. Как на большом фактическом материа­ле доказала Б. Столлингз, другие регионы мира органи­зуют свои экономики вокруг этого ядра в отношениях многоаспектной зависимости ^[1][2]. В то время, как основ­ные сегменты экономики всех стран связаны в глобаль­ную сеть, отдельные сферы и части стран и целых реги­онов не подключены к процессам изготовления, накоп­ления, трансляции и трансформации информации в

планетарном масштабе. И хотя информационализация мир-системного ядра влияет на всю планету, и в этом смысле ее можно считать глобальной, тем не менее огромное большинство людей на земле не работает в его системе и не потребляет его продуктов.

Ядро и периферия с полупериферией находятся в отношениях неравно­го, неэквивалентного обмена, так что первое эксплуатирует вторые. Продук­ция государства ядра настолько эффективна, что является конкурентоспосо­бной и в других странах ядра и таким образом это государство получает пер­воочередную выгоду от максимально свободного мирового рынка. При этом государство должно быть достаточно сильным для устранения и преодоле­ния внутренних и внешних политических барьеров на пути свободного по­тока своей продукции, в идеале обладать мировой гегемонией (чего факти­чески достигли США в 90-х гг. прошедшего века). Однако лишь только госу­дарство становится настоящим гегемоном, оно начинает приходить в упадок и обычно не потому, что теряет силу, а потому, что другие усиливаются ^l.

Теоретиками мир-системного направления было обосновано, что в современном мире мировая система является первичной относительно на­циональных государств. Следовательно, мировая экономика, мировые по­литические институты и процессы имеют собственную логику развития и структурную динамику, так что могут быть моделированы, исходя из мето­дологического принципа структурно-функционального анализа. В мировой системе целостные глобальные структуры все в большей степени определя­ют параметры ее частей.

Человечество было осмыслено как целостная, динамическая структур­но-функциональная социально-экономическая система, которая имеет многоуровневую иерархическую природу и состоит из многих взаимодей­ствующих компонентов, имеющих неодинаковое значение в определении изменений глобальной системы как таковой. Мировая система, соответст­венно, рассматривается как динамическое взаимодействие экономической, военно-политической и социокультурной подсистем, соотнесенных с демо­графическими и другими показателями. Движущей силой развития совре­менной мир-системы, в основе которой лежит капиталистическая мир-эко­номика, является непрерывное, самоподдерживающееся накопление капи­тала.

Мир-система предполагает выделение «мир-системного ядра» — группы наиболее развитых и богатых стран Запада и Дальнего Востока, «полупери­ферии» — стран среднеразвитых, и «периферии» — бедных и отсталых аграр­но-сырьевых государств с низкими, а то и отрицательными показателями темпов развития. В стадиальном отношении первые, в целом относящиеся к «золотому миллиарду», вышли или на наших глазах выходят на уровень ин- формационального общества, вторые остаются на стадии индустриального общества (характерного для первых в XIX — большей части XX вв.), а тре­тьи — частично находятся на примитивной индустриальной стадии, однако демонстрируют широкое, во многих случаях преобладающее, присутствие доиндустриальных систем производства, доанклавного наличия раннепер­вобытного охотничье-собирательского уклада включительно.

Распределение мира на ведущие информациональные страны мир-сис- темного ядра и прочее человечество непосредственно определяется новей­шим международным разделением труда. Глобальной экономике присущи взаимозависимость, асимметричность, регионализация и выборочная вклю­ченность в ее сеть стран и их экономических секторов. Архитектура глобаль­ной экономики отражает асимметрично взаимозависимый мир, организо­ванный вокруг трех ведущих регионов. Он все больше поляризуется по оси противостояния между преуспевающими, информациональными, богатыми и обездоленными, бедными регионами.

Вокруг мир-системного треугольника (богатство, власть и технология) организуются другие регионы мира по иерархическому принципу в асимме­трично взаимосвязанную сеть, конкурируя между собой за привлечение ка­питалов и новейших технологий. Объемы торговли и инвестиций одновре­менно возрастают внутри т.

Среди трех доминирующих центров — Северная Америка, Объединен­ная Европа и Азиатско-Тихоокеанский регион — последний является наи­более уязвимым, поскольку больше, чем первые, зависит от краткосрочных инвестиций и открытости рынков других регионов. Это наглядно продемон­стрировал восточноазиатский валютно-финансовый кризис 1997—1998 гг. Но переплетение экономических процессов, имеющее место в этой тройке, делает их судьбы практически нераздельными. Так, указанный кризис, со­действуя оттоку капитала из Азиатско-Тихоокеанского региона в два других центра мир-системного ядра, преимущественно в США, что пошло послед­ним на пользу, вместе с тем сузил его рынок, что отрицательно отразилось на экономике самих США. Важно также отметить, что отдельные страны

полупериферии и периферии включаются в глобальное экономическое раз­деление труда именно путем интенсификации своих связей с одним из трех доминирующих регионов и их лидеров, которые принадлежат к «большой семерке».

Возникает вопрос: как между собой соотносятся мир-системное струк­турирование современной глобализирующейся цивилизации как планетар­ного явления с собственно цивилизационной (культур-цивилизационной), складывающейся веками и тысячелетиями, структурой человечества? Не трудно заметить, что мир-системное ядро охватывает Запад как таковой, в виде его двух основных субцивилизационных компонентов — Северной Америки и Западной Европы, а также Японию, которая принадлежит к Японско-Дальневосточной цивилизации Китайско-Дальневосточного ци­вилизационного мира ¹. Такое положение дел соответствует двум выделяе­мым ныне цивилизационным центрам мирового опережающего развития: Западному и Дальневосточному ^[5][6].

Подобным образом можно соотнести определенные цивилизации и их части и конкретные страны с зонами полупериферии и периферии. При этом к двум последним могут относиться одновременно страны одной циви­лизации (например, Латиноамериканской), точно так же, как государства одной (скажем, Евро-Американской — Западной) могут относиться к мир- системному ядру и полупериферии (в рамках Европейского Союза — Вели­кобритания, Франция, Германия, Нидерланды и пр. к первому и Венгрия, Словакия, Польша, Литва и другие его новые члены — ко второй).

Применительно к задачам данной и следующих глав, посвященных Ма- крохристианскому цивилизационному миру в целом и составляющим его цивилизационным компонентам, важно отметить, что двое из трех компо­нентов мир-системного ядра, а именно Северная Америка и Западная Евро­па, относятся к евро-американскому «Большому Западу», полностью по­крывая его Североамериканскую субцивилизацию и представляя основу и ведущие во всех отношениях компоненты Западно-Центральноевропейс­кой, почти соответствующей расширенному в 2004 г. Европейскому Союзу. Достаточно сказать, что 6 из 7 наиболее развитых государств мира, входящих в т. наз. большую семерку (к встречам глав которых из политических сообра­жений привлекают и российского президента), относятся к «Большому За­паду» (США, Канада, Великобритания, Германия, Франция и Италия). В то же время, в евро-атлантическое ядро Макрохристианского мира в цивилиза­ционном отношении входят и преимущественно небольшие постсоциалис­тические государства Центральной Европы и Восточной Прибалтики, отно­сящиеся (как, скажем, и ранее вошедшие в ЕС Греция, Испания и Португа­лия) к полупериферии мир-системы.

Таким образом, можно говорить о частичном, но далеко не полном сов­падении стран мир-системного ядра и Западной цивилизации, притом, что

один из трех ведущих компонентов первого (Япония) имеет заведомо ино­цивилизационную (относительно Запада и Макрохристианского мира в це­лом) природу, тогда как в целом западные по своему цивилизационному ха­рактеру государства, и не только восточноприбалтийские, южно- (за исклю­чением Италии) и центральноевропейские, но и удаленные от Северной Ат­лантики высокоразвитые Австралия и Новая Зеландия, в мир-системное яд­ро не входят.

Сказанное было важно подчеркнуть ради избежания концептуальной и терминологической путаницы в понимании цивилизационной структуры современного мира. Как констатировалось во введении к 1-му тому настоя­щего издания, цивилизационную структуру современного мира можно рас­сматривать в двух измерениях.

Первое предполагает анализ мира в ракурсе отмеченной выше концеп­ции «мир-системы» И. Валлерстайна. В соответствии с ней в современном мире картина стадиального развития человечества представлена как бы в синхронном территориально-пространственном выражении с наиболее ши­роким за всю человеческую историю разбросом от глобально-информа- циального (в рамках мир-системного ядра) до анклавно-локального охотни- чье-собирательского, раннепервобытного типов. Понятно, что системооб­разующую роль играет первый, но, несмотря на это, прочные позиции зани­мают и многие другие, в частности индустриальный и аграрно-общинный. При мир-системном анализе современное человечество рассматривается в качестве глобальной цивилизационной макросистемы, притом что его куль- турцивилизационная дискретность отступает на задний план.

Второе измерение цивилизационной структуры современного мира определяется конфигурацией, взаимодействием, темпами развития и пер­спективами отдельных цивилизаций и цивилизационных миров, складывав­шихся в течение долгого времени и имеющих, при всем деформирующем их воздействии современной массовой квазикультуры, собственные идейно- ценностно-мотивационные основания. В условиях глобализации мир не столько унифицируется в соответствии с поверхностно воспринятыми аме­риканскими стандартами, сколько приобретает вид полицивилизационной структурно-функциональной системы, в которой отдельные цивилизацион­ные составляющие ведут себя по-разному и собственными традиционными идейно-ценностно-мотивационными основаниями во все большей степени определяют поведение составляющих их народов и государств.

Рассматривая в настоящем издании цивилизационную структуру совре­менного мира преимущественно во втором отношении, необходимо не толь­ко соотносить глобальное регионально-цивилизационное разделение чело­вечества на мир-системное ядро, полупериферию и периферию, но и четко различать два отмеченные выше концептуальные подходы. Культурцивили- зационная структура современного мира не соответствует его мир-систем- ному, экономико-политическому членению, хотя и находится в определен­ном соотношении с последним. Так, мир-системное ядро в настоящее время представлено государствами только Западной, Западноевропейско-Северо­американской цивилизации Макрохристианского мира и Японско-Дальне­восточной Китайско-Дальневосточного мира. В противоположность этому

Латиноамериканская (относящаяся к Макрохристианскому миру) или Му­сульманско-Афразийская цивилизации представлены исключительно госу­дарствами полупериферии и периферии, тогда как цивилизационную общ­ность Тропической Африки (южнее Сахары), за исключением ЮАР (орга­нически причастной к Макрохристианскому миру), сплошь составляют сла­боразвитые страны мир-системной периферии.

Рассмотрим теперь вкратце регионально-цивилизационную структуру Макрохристианского мира с учетом выводов, полученных нами ранее ¹.

Всемирная макроцивилизационная суперсистема, рассматриваемая в культурцивилизационном, региональном отношении, выступает в виде, так сказать, трехчленной структуры с дальнейшим членением каждой из трех цивилизаций на субцивилизационные блоки и национально-государствен­ные образования. Ее господствующим, ведущим и системообразующим центром (ядром) выступала Западноевропейско-Североамериканская циви­лизация, или проще — Запад (с его непосредственными ответвлениями в Австралии, Новой Зеландии, отчасти в Южной Африке и пр.). В ближайшем отношении к ней находятся Восточнохристианско-Евразийская (преимуще­ственно славянско-православная) и Латиноамериканская цивилизации, родственные с первой в исходных религиозно-духовных основаниях и орга­нически с ней связанные в течение всей их истории.

Запад вместе с Восточнохристианско-Евразийской и Латиноамерикан­ской цивилизациями, а в некотором отношении и с Южной Африкой обра­зовывает Макрохристианский мир. Следует отметить, что раздающиеся в последнее время заявления о постхристианском характере современного За­пада (малоскрываемом во Франции, Великобритании или Германии, но хан­жески прикрываемом в США) имеют под собой солидные основания. Одна­ко право пользоваться именно этим термином дает то, что безотносительно к личной конфессиональное™ или ее отсутствию большинство населения обеих Америк, Европы и примыкающих к ней с востока (в составе России и, отчасти, Казахстана) регионов Азии в культурно-цивилизационном отноше­нии сознательно относят себя к христианской культуре, по крайней мере ор­ганически связаны с ее наследием, имеющим антично-иудейские корни. Поэтому при всей условности в контексте современных реалий таких поня­тий, как Макрохристианский мир или Восточнохристианско-Евразийская цивилизация, их использование (при отсутствии более адекватной термино­логии) представляется оправданным.

Конкретизация структуры Макрохристианского мира осуществляется уже на уровне отмеченных Западной («Большой Запад»), Латиноамериканс­кой и Восточнохристианско-Евразийской цивилизаций, при выделении зон цивилизационных стыков и переходных в культурцивилизационном, эконо­мическом и политическом отношениях форм.

Подробнее см.: Павленко Ю. В.Історія світової цивілізації: Соціокультурний розви­ток людства. — К., 1996; Пахомов Ю. П., Крымский С. Б., Павленко Ю. В.Пути и перепутья современной цивилизации. — К., 1998; Пахомов Ю. ∏._tКрымский С. Б., Павленко Ю. В. и др. Цивилизационные модели современности и их исторические корни. — К., 2002; Павленко Ю. В. История мировой цивилизации Философский анализ. — К., 2002.

Как уже отмечалось, «Большой Запад» достаточно четко сегодня под­разделяется на Североамериканскую (США и Канада) и Западноевропейс­кую (включая Центральную Европу, Восточную Прибалтику и Западные Балканы) субцивилизации с далеко стоящей от них Австралийско-Новозе­ландской филиацией и частичным, анклавным присутствием на юге Аф­рики в виде белого меньшинства ЮАР. При дальнейшем членении Севе­роамериканская субцивилизация может быть подразделена на США (в рам­ках которых выразительно представлено своеобразие Атлантического и Ти­хоокеанского побережий, зоны прерий на юге и района Великих озер на севере) и Канаду, кое в чем, в частности в социальном плане, более близ­кой Западной Европе, чем США.

Относящаяся к миру Запада Европа традиционно разделена на преиму­щественно германоязычную и протестантскую Северную и главным образом романскую и католическую Южную, при наличии иноэтничных как протес­тантских, так и католических компонентов (славяне, балты, финно-угры, кельты, баски). Ранее эти блоки имели вид вполне отчетливых субцивилиза­ций, однако в течение последних десятилетий различия между ними сущест­венно стираются.

В то же время для современной Европы в рамках расширившегося в 2004 г. ЕС принципиальным оказывается разделение на «старую», в своей основе приатлантическую, и «новую», менее развитую посткоммунистичес­кую, Европу. Если первая, как и Северная Америка, в целом относится к мир-системному ядру, то вторая, вместе с иберийскими государствами и иноцивилизационной в структуре Евросоюза православной Грецией, пред­ставляет страны полупериферии. При этом важно отметить наличие особой, пересекающей субцивилизационное деление «Большого Запада» Англосак­сонско-Океанической цивилизационной общности в составе англоговоря­щих, имеющих общие культурно-исторические корни и поддерживающих ныне теснейшие связи Великобритании, Северной Америки и Австралии с Новой Зеландией *.

Подобным образом делению на западноправославную (прежде всего украинскую) и восточноправославную (российскую) субцивилизации под­лежит православно-восточнославянское ядро Восточнохристианско-Евра­зийской цивилизации, при том, что часть восточнохристианских народов (молдаване с румынами, болгары, сербы, черногорцы, македонцы, греки, осетины, грузины, армяне) находится в зоне Балканско-Дунайского и Кав­казского цивилизационных стыков. Аналогичным образом свои автономные субцивилизационные образования могут быть выделены и в Латинской Аме­рике. Однако в эпоху глобализации все цивилизации оказываются интегри­рованными в единую планетарную систему.

¹Удовик С. Л. Глобализация: Семиотические подходы. — К.—М., 2002.

Глобализация как явление и как планетарный проект

По чисто внешним, поверхностным, признакам глобализация представ­лена экономикой, принимающей всемирные масштабы в своих единых принципах и подходах; необычайной (сравнительно с предыдущим состоя­нием) открытостью мира; доминированием финансов над производством и стремительной всемирной финансовой интеграцией; информационной ре­волюцией и Интернетом, чья всемирная сеть растет фантастическими тем­пами; широчайшим (почти повсеместным) признанием на планетарном пространстве в качестве базовых ценностей демократии, прав человека, не­приемлемости агрессии, угнетения, геноцида и т. д.

В итоге как бы утверждается понимание глобализации как системного геоэкономического, геополитического и геогуманитарного явления, влия­ющего на все стороны жизни, и оказывающего мощный демонстрацион­ный эффект. При этом характерной чертой глобализации выступает и на­растающий, по сути тотальный процесс вовлечения в глобализацию всех стран.

При углублении анализа в глобализации обнаруживается внутренняя логика, и решающим обстоятельством оказывается совпадение ее во време­ни с вступлением стран мирового авангарда (ОЭСР) в начальную фазу пост­индустриализма. Причем в этом совпадении, а вернее, в совмещении, за­ключена и сила, и слабость глобализации; и ее огромные достижения, и мас­штабнейшие риски. Ведь именно тот факт, что постиндустриальное состоя­ние присуще не всем, а лишь одному из миров (западному), да в какой-то мере — азиатскому, является именно в условиях планетарного единения ис­точником асимметрии, болезненных дисбалансов, бедствий, кризисов, эко­логических катастроф и даже таких явлений, как терроризм и всемирный антиглобализм.

Но в общем-то глобализация была бы невозможна без достижений Запа­да — и прежде всего — в сфере информационных и коммуникационных тех­нологий.

Зрелая экономическая глобализация может происходить только на осно­ве новых информационных и коммуникационных технологий. Передовые компьютерные системы позволили применять новые эффективные матема­тические модели для управления финансовыми потоками и сделали возмож­ными высокоскоростные трансакции. Сложные телекоммуникационные сис­темы связали финансовые центры по всему миру в режиме реального времени. Управление в таком режиме позволило фирмам работать по всей стране и по всему миру. Транснациональные сети товаров и услуг тоже подпитываются постиндустриализмом, поскольку они опираются на интерактивную систему коммуникаций и передачу информации, чтобы гарантировать обратную связь с потребителями и координировать децентрализованное производст­во и распределение. Информационные технологии играют также жизненно важную роль в функционировании всемирной системы быстрых, крупно­масштабных перевозок товаров и людей, образуемой воздушным транспор­том, морскими линиями, железными дорогами и автострадами. Благодаря

информационным системам, которые направляют и программируют потоки товаров и транспортные маршруты, а также автоматизированным системам, погрузки-разгрузки сделались эффективными. Интернет же стал технологи­ческим каркасом для нового типа глобальной фирмы, сетевого предприятия периода конца 90-х гг. XX ст.

Хотя в глобализации выражено рационализаторское начало, в основе своей глобальные рынки являются продуктом объективных сил (технологи­ческих сдвигов, революций в области средств связи, новых финансовых ин­струментов, миграционных процессов). Причем объективно-стихийный ха­рактер процесса затрудняет упорядочение феномена, а также делает насущ­но необходимым введение глобальной стихии в определенные рамки.

Экономическую глобализацию можно также трактовать как беспрепят­ственное перемещение капиталов, товаров и услуг, универсализацию хозяй­ственной жизни. Делая экономическое пространство более однородным, она служит важнейшей предпосылкой трансформации современного мира как целостности.

Наиболее динамично глобализационные процессы в экономике разви­ваются за счет финансов и транснациональных корпораций. Именно эти феномены выступают локомотивами таких процессов, относящихся к сущ­ности глобализации, как интернационализация и транснационализация.

Развитие компьютерных и коммуникационных технологий за последние тридцать лет сыграло наибольшую роль в громадных объемах роста и увели­чении скорости международных финансовых операций. Эти технологии по­зволили предлагать большое количество и широкий ассортимент продуктов по относительно дешевой цене, осуществляя все операции при этом в режи­ме реального времени, поскольку торговля происходит двадцать четыре часа в сутки по всему земному шару. Современные компьютерные технологии сильно облегчают сложные расчеты рисков, связанных с торговлей самыми замысловатыми продуктами, особенно дериватами. Созданию обширных всемирных коммуникационных инфраструктур с целью облегчить соверше­ние финансовых операций любого рода содействовали также и частные бан­ки, и финансовые корпорации.

Характерной чертой и сущностным признаком глобализации является интеллектуализация производственных и — шире — экономических процес­сов. Интеллект все в большей степени оказывается доминирующим факто­ром и по его значимости в технологических процессах, и по критериям эко­номической и социальной эффективности.

Существенен конечно здесь лишь прогресс передовых стран. Речь идет о развитии интеллектуальных производительных сил, о формировании вну­шительного по размерам нематериального богатства в быстро растущей ин­новационно-информационной сфере.

В результате быстро набирающей темпы информационной революции одновременно происходят два процесса — резкое снижение цен на товары и услуги, связанные с современными технологиями, и стремительное распрост­ранение информационных технологий в производственных системах и в сфе­ре домашнего быта. По расчетам американского исследователя Дж. Б. Делон­

га, в течение жизни одного поколения в 1970—1990-е гг. цена компьютеров (и полупроводников) понизилась более чем в 10 тыс. раз

Наиболее достоверным показателем ускоряющей свой бег интеллектуа­лизации является распространение Интернета. Все последние годы оно про­исходило огромными темпами. Так, число пользователей Интернетом выро­сло с 3 млн в 1993 г. до 100 млн в 1997 г., и примерно до 200 млн в конце 1999 г. По другим (возможно, более полным) подсчетам, этот показатель со­ставил уже около 300 млн человек в апреле 2000 г. Сравним: чтобы число ре­гулярных пользователей радиоприемниками достигло 50 млн человек, по­требовалось примерно 40 лет (со времени изобретения радио), этот же пока­затель для телевидения составил 13 лет, а для Всемирной паутины — около четырех лет. Поток информационного обмена в Интернете практически удваивается каждые 100 дней, что в год превышает 700 %.

Особенно больших успехов в этом деле достигли США, которые в конце 90-х гг. владели примерно 40 % компьютерной моши мира, а по числу ком­пьютеров на одного занятого и по доле семей, использующих Интернет, они в 2—3 раза превосходили Японию и страны Западной Европы. Если на долю Германии и Великобритании в 1998—1999 гг. приходилось примерно по 10 % мирового выпуска программных продуктов, то на США — около 2/3. По существующим оценкам, 4/5 всех интернетовских страничек в мире — американские.

Базовые факторы глобализации хотя и являются решающими в форси­ровании ее процессов, однако глобализация не могла бы состояться, если бы ее двигателями не были экономические и политические власти и, в первую очередь правительства, особенно правительства стран Большой семерки, и по сути подчиненные им международные институты, прежде всего — Меж­дународный валютный фонд, Мировой банк и Всемирная торговая органи­зация.

Эти агенты, формирующие взаимосвязанные стратегические курсы, со­здавали, формировали механизмы дерегулирования экономической деятель­ности (начиная с финансовых рынков), осуществляли либерализацию меж­дународной торговли, добивались приватизации предприятий общественно­го сектора (зачастую продаваемых иностранным инвесторам). Соответству­ющая политика проводилась Соединенными Штатами с 1970-х гг.; в начале 1980-х она получила распространение в Европейском Сообществе, и вскоре стала доминирующей в большинстве стран мира.

С учетом фиксации роли всех этих внеэкономических факторов важ­но — как для понимания природы глобализации, так и для выработки стра­тегии оптимизации глобальных процессов — определить соотношение в них объективного и субъективного, объектного и субъектного.

¹ Delong J. В.The Price of Computers Has Fallen More Than Ten Thousand-Fold in a Sin­gle Generation. Berkeley, 1999. Ouah D. T. Growth and Wealth Creation in the Weightless Knowledge-Based Economy. Brussels, 07.10.1998. Если же исходить из цены стандартного персонального компьютера в расчете на единицу памяти жесткого диска, то изучаемый показатель в 1983—1995 гг., по некоторым данным, возможно, снижался даже вдвое—втрое быстрее — на 80—90 % в год (Иноземцев В.Fin de siecle // Свободная мысль. — XXI, 1999, № 7. - С. 9).

Очевидно, что факторы внешнего воздействия (либо со стороны госу­дарств, либо с позиций международных организаций) не только разнообраз­ны, но и имеют различную природу. С позиций классификации можно вы­делить по меньшей мере следующие линии их влияния на мировую эконо­мику в направлении ее глобализации.

Во-первых, это линия обеспечения господства определенной идеоло­гии, имеющей соответствующие теоретико-концептуальные основания. Применительно к ситуации, связанной с нынешним этапом глобализа­ции, — это, прежде всего, идеология неолиберализма (т. е. возрождение под­забытого в 30-х — 70-х гг. XX века либерализма), представленная с наиболь­шей полнотой научной школой, а затем и практикой монетаризма.

Во-вторых, это линия активизации в поддержку крупного бизнеса пра­вительств и разного рода влиятельных неправительственных организаций. В ход пошло прямое и косвенное давление, стали широко использоваться ма­нипулятивные возможности средств массовой информации, а то и такое мо­щное оружие зомбирования и соблазна, как метатехнологии манипулятив­ного характера. По мере возрастания финансовой мощи субъектами давле­ния в направлении дерегулирования становились и крупные корпорации, особенно транс-национальные компании (ТНК).

В-третьих, важным направлением формирования и подталкивания гло­бальных процессов стало институциональное обустройство мирового эконо­мического пространства. Конечно, сравнительно с внутристрановой инсти­туционализацией это обустройство — разрозненные и недоформированные фрагменты; до решения назревших проблем институцилизации глобального масштаба еще далеко. Но все же эта линия начала формироваться и давать — в смысле ускорения глобальных процессов — весомые результаты. Причем конструирование этой категории институтов началось с того, что для бизне­са было наиболее актуально — с решения задач резкого увеличения емкости международного рынка ссудного капитала. Были включены механизмы мас­штабного кредитования, сняты ограничения на движение капиталов, вводи­мых отдельными государствами, осуществлена либерализация глобального рынка капитальных активов. Меры, гарантирующие ускоренное формиро­вание глобальных рынков капитальных активов, были обеспечены не только созданием мощных потоков свободной ликвидности, но и либерализацией, что сделало финансы доступными компаниям-производителям в обход тра­диционной банковской системы.

В-четвертых, четко очерченной линией развертывания внешнеэкономи­ческой экспансии явилось использование для реализации неолиберальной идеологии реформаторских проектов планетарного масштаба, осуществляе­мых с наибольшей полнотой и тщательностью международными экономи­ческими организациями, прежде всего — МВФ и ВТО. Наибольшим потен­циалом реформирования планетарного экономического пространства обла­дал проект т. наз. Вашингтонского консенсуса, целиком основывающийся на концепции монетаризма. Именно этот проект дал наибольший импульс развертыванию глобализации в ее нынешнем варианте.

Активное воздействие главных мировых игроков и их стратегий на уско­рение и формирование процессов глобализации, наложившееся на объекти­

вно складывающиеся тенденции, обернулось для них не только созданием качественно иной техносферы, но и существенной трансформацией всей среды человеческого обитания.

Новые возможности, открывшиеся на почве глобализации перед чело­вечеством, далеко не сводятся к информационному и иному комфорту и к новым благам. Глобализация сделала потенциально доступными человечес­тву в целом достижений культуры, науки и техники. Появилась возможность оптимизировать использование ресурсов в планетарном масштабе. Повсе­местно расширился ассортимент и улучшилось качество товаров; раздвину­лись просторы раскрытия и реализации человеческих способностей. По-ино­му может заиграть в условиях глобализации система высоких человеческих ценностей: либо демократия, либо права человека или все виды свобод. Пе­речень можно продолжить.

Но таково протекание глобальных процессов, при котором пульсирую­щий «географический» эффект, заключенный в их естественной и общест­венной природе, таит коварство взаимопереходов, трансформирующих доб­ро в зло. Чрезмерное обилие благ на одном полюсе неотвратимо создает бед­ность и несчастья на полюсе другом; благоденствие одних миров предпола­гает опускание других; комфортность безграничной (как кажется) свободы все чаще накладывается на новые виды рабства и работорговлю. Убежден­ность в окончательном воплощении высоких ценностей сникает под воздей­ствием масштабнейших акций вандализма; невиданная ранее возможность облагораживания и оздоровления окружающей (в том числе природной) среды уживается с ее гибельным разрушением; интеллектуализация труда и рост значимости знаний реализуются на фоне масштабной личностной де­градации и бездуховности; техногенный комфорт оборачивается порабоща­ющими человека искусственными зависимостями, стрессами и фобиями; всплеск рациональности в виде фактора успеха дается ценой эмоциональ­ной обедненности и т. д.

Факторы, продуцирующие отмеченные, а также и другие смыкающиеся противоположности, многообразны. Однако они имеют свою иерархию и узловое звено, т. е. исходный пункт развертывания глобальных процессов во всей их противоречивости. Таким звеном является центр однополюсности глобализации, ее западноцентризм, предопределяющий наличие деградиру­ющей периферии. Именно топографическая асимметричность факторов и, соответственно, последствий глобализации есть главный источник не толь­ко продуцирования, но и консервирования, и усугубления взрывоопасности противоречий, вместилищем которых является глобализация, предстающая перед нами в ее нынешнем варианте, далеком от завершенности.

Формирование же этих противоречивых процессов и их последствий произошло под воздействием не только первичных базисных факторов, ка­кими, в первую очередь, являются информационно-финансовые технологии и инструменты, но и, условно говоря, вторичных явлений, таких, как про­цессы стратегической транснационализации, институциональной (особенно организационно-экономической, инфраструктурной и мотивационной) трансформации; технологической и социально-экономической стратифика­ции и ряда других.

Среди перечисленных выше вторичных явлений, включающих и объек­тивное, и субъективное, наиболее органична для глобализации транснацио­нализация, означающая массированное распространение тех или иных про­цессов, видов деятельности или институтов, и выходящая за привычные ра­нее рамки национальных государств. Причем это выплескивание за пределы национально-государственных границ и пересечение множества границ как-то вдруг стало настолько массовым, что создается впечатление о размы­вании национальных границ и перемещении всего национально-государст­венного содержимого на транснациональную арену.

Транснационализация как важнейшая и всепронизывающая закономер­ность глобализации в кратчайшие сроки стала беспрецедентной для сфер производства, финансов, торговли, банковской деятельности, а также куль­туры, СМИ, общественных акций и т. д. Транснационализация в ходе вселен­ского распространения дала импульс процессам формообразования, вопло­тившись в адекватные ей организационные формы, обеспечивающие струк­турирование властных группировок, человеческих масс, ресурсов и инфор­мации, а также их координацию и диверсификацию независимо от национа­льных границ.

Особенно впечатляющим оказался процесс транснационализации ТНК, предпосылкой, а затем и следствием которого была транснационализация финансов. ТНК как родительские компании в рекордно сжатые сроки раз­вернулись во вселенских масштабах через многочисленные филиалы, дочер­ние фирмы; они «обложили» планетарное пространство рекламными и дру­гими, работающими на них сетевыми структурами. В основе лавинообраз­ного их распространения и невиданного ранее могущества лежала конкуре­нция, приобретающая в новой планетарной среде иные, весьма изощренные формы, а также опосредованная усилиями государства, знаковых фигур, ме­ждународных организаций, СМИ и т. д.

С транснационализацией, как это уже отмечено, тесно связаны (опять- таки, производные от первичных факторов) и иные процессы планетарной трансформации. Изменениям в условиях информационной революции и под влиянием ее процессов подвержены не только конкретные формы, но и принципы устройства мирохозяйства и, все в большей степени — всего об­щества.

Знаковым в этом отношении является замена иерархического принципа горизонтальными построениями. В итоге этой замены глобальное простран­ство оказывается пространством сетей, постоянно меняющих в силу нарас­тающего динамизма свою конфигурацию. При этом в экономике ключевым звеном трансформационных изменений становится корпоративный капи­тал, формирующий качественно отличающийся от прежнего глобальный рынок. Существенной чертой этого капитала стало генерирование перехода к рынку, где господствует не покупатель, а транскорпоративный субъект, который навязывает ему определенную систему потребностей и сознательно манипулирует остальными агентами рынка (домохозяйствами или мелкими производителями), поскольку они превращаются в клиентов корпоративно­го капитала, который тотально господствует над всеми параметрами социа­льно-экономической жизни.

Появляется своего рода рыночный тоталитаризм, соединяющий власть рынка, капитала и корпоративных структур в единый механизм порабоще­ния, скрывающий тотальную гегемонию капитала под личиной свободной конкуренции.

В генезисе этого феномена самое главное — изменение природы общес­твенного разделения труда, связанное с развитием глобального обобществ­ления под влиянием информационных технологий. Вместо атомарной стру­ктуры в лице отдельных производителей и их связей приходит структура, об­разующая сетевые наложения. Возникает рынок сетей, где место отдельных единиц занимают врастающие друг в друга сети — информационные, энер­гетические, транспортные, финансовые и другие. В сетевой системе инфор­мация и стандарты соединяют в единую цепочку производства для конкрет­ного потребителя через тысячи сетевых взаимодействий.

В таком рынке на место обособленности мелких частных товаропроиз­водителей приходит тотальная власть транснациональных корпораций, ко­торая при этом порождает лишь видимость расцвета мелкого бизнеса. В этой, на первый взгляд, свободно-конкурентной среде как раз и расцветает тотальная власть ТНК.

Как видим, революция в сфере информационных технологий и процес­сы транснационализации обусловили развитие множества форм организа­ции международного производства, не укладывающихся в привычные рамки традиционной внутренней иерархии корпораций. Прошли времена, когда штаб-квартира напрямую управляла иностранными филиалами и имела ме­сто традиционная (свободная) конкуренция. Состоявшийся переход к расту­щему значению сетей отражает тот факт, что корпоративное управление транснациональными сетями перешло к менее иерархическим его формам, которые предоставляют филиалам (в обмен на рыночную свободу автоном­ных производителей) автономию.

И в этом смысле международная стратегия управления эффективнее же­сткой иерархии, поскольку многонациональные корпорации заключают с мелкими производителями контракты. Последние могут работать дешевле и эластичнее, позволяя ТНК переложить на себя затраты на корректировки в соответствии с происходящими конъюнктурными изменениями. Происхо­дит также (что создает эффект как бы свободы) многообразное и многосто­роннее сотрудничество в разных формах различных корпораций, а также их дочерних фирм и филиалов, что выражается в нетрадиционных соглашениях и союзах. Распространение получают субконтрактные отношения и фран­чайзинг, а также совместные действия по разработке определенных продук­тов и проникновению их на определенные рынки.

Уже в 1980-е гг. было образовано более 4000 разных союзов, прежде все­го в наиболее технологически развитых отраслях промышленности, особен­но таких, как информационная. Характерно, что многие из этих союзов яв­ляются не просто трансграничными, но и межконтинентальными. Еще в 80-х гг. американские многонациональные корпорации заключили почти 600 стратегических союзов с японскими компаниями и более 900 с европей­скими и т. д.

Показательно, что информационную революцию использовали в своих интересах не только крупные многонациональные корпорации, но и мелкие структуры. Они таким образом закреплялись на широких рынках или мини­мизировали затраты. Причем стратегическая цель компаний (и больших и малых) носила характер транснациональный: она состоит в том, чтобы про­давать свою продукцию по всему миру.

Значение имеет и то, что мелкие фирмы, включенные в многонациона­льные корпорации, получают субподряды на изготовление компонентов, ра­сходящихся по всему миру и пропагандируемых через известные рекламные и торговые компании.

Все это скрашивает то обстоятельство, что мелкие и средние компании, будучи включенными в сети глобального производства, никак ими не управ­ляют, что сетевые коммуникации не способствуют созданию трансгранич­ных сетей из самих этих компаний. В целом же эти процессы обусловили появление глобальной системы, в которой производственные мощности рас­пределены по большому количеству развивающихся, а также и развитых стран. Характерно, что попытки развивающихся стран в 1970-е гг. разрабо­тать для многонациональных корпораций некие нормы поведения провали­лись из-за противодействия со стороны высокоразвитых государств. Страны с трудом вводят ограничения на доступ иностранных компаний в наиболее уязвимые и важные сферы своих экономик.

Важным проявлением трансформаций, осуществляемых под воздейст­вием транснационализации, является институционализация стихийно трансформируемого мирохозяйственного пространства. В итоге в последнее десятилетие особенно транснациональное производство не только сущест­венно расширилось, но и стало более институциализированным, поскольку стратегические союзы, субконтракты, совместные предприятия и другие фор­мы договоров упорядочили внутрифирменные сети и операции. Этому во многом содействовало дерегулирование, которое ослабило контроль за пря­мыми иностранными инвестициями и перемещениями капитала.

Произошедшая в мире институциализация трансформаций придала преобразованиям невиданный ранее динамизм и существенно рационализи­ровала производственную деятельность, увеличив возможности повышения доходов. Причем это произошло за счет существенного расширения возмо­жностей транснациональной активности и развитых, и развивающихся стран, в том числе, за счет оптимизации их специализации, а значит (в ито­ге), и совершенствования всей системы международного разделения труда.

Специализация отдельных стран вследствие этих трансформаций стала в большей степени «подгоняться» под глобально диверсифицированную конкурентоспособность. Причем в данном случае (при динамизме глобаль­ных перемен) положение каждой из стран могло улучшаться или ухудшаться с учетом неустойчивости самих конкурентных критериев. Ведь никакая си­туация в условиях глобализации не может быть постоянной — она меняется под влиянием многих факторов и особенно — по мере изобретения новых технологий. Соответственно, международные модели сравнительных пре­имуществ время от времени тоже меняются, и экономические агенты любой страны вынуждены постоянно перераспределять ресурсы, давая ответ на вы­

зов со стороны торговли. В результате сама торговля становится важным фа­ктором структурных перемен.

Динамизм глобальных перемен приводит и к тому, что даже техническое знание становится недолговечным источником преимуществ, хотя при про­чих равных условиях специализация, являющаяся результатом технического знания, может дольше сохраняться. По мере же распространения техноло­гий происходит выравнивание торговой специализации.

Либерализация в форме дерегулирования, дав импульс трансформаци­ям, связанным с транснационализацией, предопределила и развитие такого глобального явления, как стратификация технологической и социально- экономической развитости стран и макрорегионов.

Стратификация — это как бы уже не вторичное, а третичное проявление глубинных закономерностей глобализации. И именно в этом со всей полно­той проявляется как добро, так и зло, вносимое в человеческое сообщество глобализацией.

С одной стороны, транснационализация и провоцируемые ею транс­формации в сфере, прежде всего экономики — это не только величайшее до­стижение евроатлантического (прежде всего) гения, но и шанс на полноцен­ное материально-бытовое и социальное обустройство человечества. Один тот факт, что планетарное экономическое пространство пронизано через ТНК и сетевые структуры капиллярами, подводящими «питание» к каждой точке планеты, порождает надежду и уверенность, что человечество достиг­ло возможностей оставить позади ту материальную нужду, которая из-за не­сметного числа проявлений отравляет жизнь, оставляя миллиарды людей на обочине — в нищенском запределье. Наложение этих новых возможностей на материальные ресурсы, которые давно уже позволяют «накормить пла­нету», — это вроде бы и есть реальный выход к достижению планетарного благосостояния.

С другой же стороны, именно процессы, доносящие блага путем страти­фикации, демонстрируют поразительную (если иметь в виду потенциальные возможности) неспособность человечества (как и во времена Ш. Фурье) ре­шить простую формулу — каким образом передать продукты из переполнен­ных складов миллионам (а теперь уже миллиардам!) голодающих. Ведь имен­но через процессы стратификации — как проявления закономерностей транснационализации и трансформации — сформировалась планетарная конструкция, в рамках которой разрыв между богатством и бедностью не то­лько не преодолевается, но и даже растет. Более того, нарастание разрыва в автоматическом режиме воспроизводится. И это служит источником не толь­ко бедствий в странах развивающихся, но и базой для планетарного бумеран­га, наносящего удары по благополучной части человечества, присваивающей львиную долю того, что принято называть достижениями глобализации.

Речь идет и об нарастании разбалансирования, и об ухудшении природ­ной среды (что грозит катастрофой всему человечеству), и о захлестывании западного мира потоками мигрантов — маргиналов, что сведет, в конце-кон- цов, на нет преимущества Запада и подорвет в нем главное — систему высо­ких ценностей, и о надвигающихся волнах терроризма, что есть, в конечном счете, грозным признаком формирующегося противостояния миров, и мн. др.

Растущую тревогу, наряду с разрывом, а то и пропастью успешных и не­успешных миров, вызывает и связанное с глобальной транснационализаци­ей размывание возможностей национальных государств обустраивать нахо­дящиеся в рамках их границ экономическое и социальное пространства.

В условиях глобализации традиционные полномочия государства по­дрываются не только наднациональными органами, но и могущественными ТНК, обладающими большим набором способов и средств, обеспечиваю­щих «взламывание» границ и подчинение себе правительств. Полномочия­ми, реализующими властные вторжения, обладают многочисленные между­народные органы, особенно международные экономические организации (МВФ, ВТО и Мировой банк). Активно вмешиваются во внутригосударст­венные процессы глобальные СМИ, международные общественные, рели­гиозные организации и т. д.

Транснационализация приводит к тому, что, вплетаясь в процессы гло­бальных трансформаций, государство становится ареной пересечения и раз­вертывания глобальных потоков — и не только продуктов всех сфер челове­ческой деятельности, но и иных феноменов.

Правительства оказываются все больше ограниченными в своем влиянии на информационные, финансовые и иные процессы. Ряд функций национа­льных государств перехватывают не только ТНК, институты гражданского об­щества, неправительственные организации, но и преступные группы и сооб­щества. Власть становится аморфной, а суверенные границы размываются.

Конечно, во всем этом имеются и позитивные начала, но к ним дело не сводится. И особенно пагубными часто оказываются воздействия со сторо­ны транснациональных корпораций.

Как плюсы, так и минусы проявляются на всех полюсах глобализации, т. е. и в центре, и на периферии. Однако распределение позитивов и негати­вов неравномерно и ассиметрично в том смысле, что первые все больше сос­редотачиваются в центре, а вторые — на мировой периферии. Более того, эта полярность с годами не сглаживается, а нарастает.

Человечество, конечно же, этим обеспокоено; причем обеспокоен и сам победоносный, концентрировавший все достижения глобализации Запад. Более того, именно на Западе зародился антиглобализм, движение, которое охватило уже миллионы протестантов против тяжких последствий глобализ­ма. Получается также, что человечество, лишенное жестких механизмов и былых (национально-государственных) возможностей обеспечения безопас­ности, проиграло из-за глобализма за короткий срок несколько мировых войн, а именно: войну с геноцидом (особенно в Африке); войну с наркоти­ками; войну с терроризмом; войну с глобальной бедностью, а также сраже­ния с эпидемиями, за оздоровление экологической среды и т. д. (и т. д. — потому, что есть еще не поддающиеся строгой оценке явления стрессов и психоза; победы в сфере культуры примитивного над высоким и другие, по­ка лишь «проклёвывающиеся» негативы).

Согласимся, что в этих условиях проблема обуздания негативных сторон и облагораживания глобализации вырастает в сверхзадачу не только по ли­нии «центр—периферия», но и в контексте выживаемости человечества, т. е. (с учетом фактора природных катаклизмов) — жизни на планете.

И вот тут, в связи с настоятельной необходимостью выработать меры бе­зопасности, важно в самой глобализации не только отделить конструктив­ное от разрушительного, но и (чтобы знать, с чем, или с кем бороться) субъек­тивное от объективного.

Начнем с того, что в самой объективной стороне глобализации заложе­ны, как говорят китайцы, и «инь», и «янь», т. е., и добро, и зло. Ведь само по себе экономическое взаимодействие сильных и слабых (как фирм, компа­ний, так и экономик государств) оборачивается (если ничто не корректиро­вать) выигрышем первых и проигрышем вторых. Обобщенно это выражает­ся в том, что субъекты высокой производительности в ходе рыночного обме­на вознаграждаются добавленной стоимостью в большей степени, чем субъек­ты низкой производительности. А если последние в какой-то мере «изворачи­ваются», то это лишь усугубляет ситуацию, поскольку выигрыш обеспечива­ется (в условиях глобальной открытости) за счет низкой зарплаты, т. е. це­ной консервирования бедности.

Добавим к этому, что на факторы доминирования сильных над слабы­ми, присущие рынку как таковому (т. е. примитивному его варианту), в гло­бальной экономической среде накладываются и другие многочисленные преимущества сильных, которые доводят неэквивалентность до такого абсо­люта, в рамках которого навсегда, как кажется, закрепляется отсталость це­лых миров и появляются т. наз. конченные страны, т. е. страны, напрочь ли­шенные судьбы.

Причина непринятия мер, касающихся глобализации, заключена не столько в объективном, сколько во всевластии ТНК, которым сложившаяся ситуация крайне выгодна. Но можно прогнозировать, что и их (этих реаль­ных хозяев планеты) отношение к происходящему, в конце концов, в корне изменится, поскольку сила ударов бумеранга по западному миру становится сопоставимой с ценой бизнес-благополучия. Остается немного (в этом нет сомнения) подождать, чтобы бумеранг в виде миграций, терроризма, анти­глобализма и других, пока неизвестных нам явлений, решающе перевесил выгоды от катастрофического превосходства глобального Центра над глоба­льной периферией.

Что же касается идеологической и концептуальной стороны дела, то здесь важно отрешиться от доминирующего пока что подхода к нынешней глобализации как к чему-то безальтернативному, т. е. не поддающемуся трансформации.

Даже если считать риски и вызовы, идущие от глобализации, лишь объ­ективно заданными, все равно имеется возможность скорректировать и обу­здать многое из того, что является деструктивным. Возьмем дикий и необуз­данный нрав ТНК, их «неподчиненность» национально-государственной юрисдикции. Или проблему ограничения разрушительных волн спекулятив­ного капитала. Можно ли от всего этого защититься? Без сомнения, можно. И ссылки на объективный характер этих процессов тут не работают. Так же, как не срабатывали ссылки на неискоренимую жадность буржуа в XX в., ко­гда человечество сумело обуздать и облагородить (тоже объективный по сво­ей природе) «дикий» капитализм.

Конечно, нынешний «зверь» — другого масштаба, и меры, если гово­рить о конкретике, должны быть иными. Речь должна идти уже об институ­циональной перестройке планетарной, а не только страновой экономичес­кой среды. Для этого необходимы решения, основанные на консенсусе веду­щих стран, на коренном изменении задач, полномочий и функций междуна­родных организаций, прежде всего финансово-экономических. Изменения, адекватные интересам всех миров (а не только миру высокоразвитых стран), должен претерпеть и международный правопорядок.

Пойдут ли на это страны Запада, сполна владеюшие механизмами пере­распределения миробогатства в свою пользу, вопрос не риторический. В экономике, в том числе в мировой (и глобальной), как и в физике, тоже дей­ствует закон, аналогичный третьему закону Ньютона — здесь тоже действие рождает (хотя и более запутанными путями) противодействие. И речь идет не только о нарастающих опасностях всепланетарных экологических катаст­роф, и не только о перспективе захлестывания благополучных стран много­миллионными потоками беженцев-мигрантов, но и о уже ощутимом росте сопротивляемости как на финансово-экономическом, так и политическом направлении.

Слишком многое из того, что происходит в глобальной экономике, про­тиворечит декларативно исповедуемым Западом либеральным постулатам. Человек уже не рациональный, а иррациональный; экономика — не мотива­ционная, а перераспределительная; предмет бизнеса все в большей степени виртуальный; информационные технологии реализуются через сетевую не­свободу; и не товар подгоняется к потребностям человека, как положено в условиях рынка, а человек подгоняется под товар и т. д. Все это веши очень серьезные, причем многое из перечисленного вовсе не вытекает из глобали­зации как процесса, объективно заданного, а исходит от центра к перифе­рии в качестве стратегически организуемых ударных волн.

Не без сознательных усилий основных глобальных игроков, в том числе и прозападных международных организаций, нарастают серьезные угрозы стабильному развитию планетарной экономики из-за ажиотажной экспан­сии глобального капитала, особенно капитала спекулятивного. Мощные во­лны, рождаемые спекулятивными накатами, дестабилизируют экономику не только слабых, но и сильных стран. Даже США, продуцируя, по сути, эти процессы, получают ответные удары, что недавно особенно ощущалось на фондовом рынке. Те же глобальные силы разрушают социальные програм­мы как несовместимые с их интересом. Вершиной же спекулятивной вакха­налии является мировой финансовый кризис 1997—1998 гг., который во многом был спровоцирован нажимом по части дерегулирования не подгото­вленных к открытости азиатских стран.

Ясно и то, что не только объективными процессами, но и, по меньшей мере, отсутствием заинтересованности в обуздании опасностей и рисков, обусловлены такие новые явления, как хаос от институциональной неупоря­доченности, усилившиеся неравномерность и неэквивалентность, а также дикий нрав глобальных игроков, лишенных сдерживающих начал и ограни­чений в своей ажиотажной экспансии.

Нет сомнения в том, что в возможностях упорядочения и облагоражива­ния глобального капитала на всех этих направлениях мировое сообщество не бессильно. Тот опыт преодоления деструктивных сторон капитала, кото­рый накоплен в XX ст. западными странами в аспекте внутристранового ре­гулирования, может быть во многом перенесен в трансформированном виде на мировую арену. Хотя, конечно, многое здесь придется делать заново. Нет сомнений, что как позитивы, так и негативы, в зависимости от задач и инте­ресов, верховные глобальные игроки могут формировать и «разворачивать» то в одну (позитив), то в другую (негатив) сторону. Сами же результаты гло­бализации выходят в таких случаях подчас далеко за рамки объективно зада­ваемых процессов. И это часто оказывает влияние на силу глобальной экс­пансии (как правило, идущей от Запада) и на судьбы народов и стран, ли­шенных в ситуации глобализации конкурентных преимуществ.

Рассмотрим некоторые направления, в рамках которых «подгонка» За­падом процессов глобализации под свои стратегические интересы была наи­более очевидной и наиболее ощутимой, причем ощутимой незападными странами, в основном, с деструктивных позиций.

Прежде всего в этом ключе следует упомянуть проект т. наз. Вашингтон­ского консенсуса, реализуемый по рецептам МВФ и других международных финансово-экономических и торгово-экономических (ВТО) организаций.

Уже отмечалось, что замысел Вашингтонского консенсуса состоял в за­мене в 1970-х гг. национально-государственно ориентированной кейнсианс­кой модели экономического реформирования моделью монетаристской. Модель эта оказалась (что стало очевидным) рассчитанной на взлом нацио­нально-государственных границ, на полную открытость (незападных стран) и на расчистку внутренних рынков под овладение ими транснациональным (в основном — западным) капиталом. И совпадение реализации Вашингтон­ского консенсуса с началом бурного процесса глобализации не случайно. Именно рецепты консенсуса, накладываемые на глобализацию, дали возмо­жность столь бурно и ускоренно перераспределять мировое богатство в пользу транснациональных компаний и ведущих стран Запада.

Кстати, природа замысла видна уже в том, что Запад для себя рецепты консенсуса не использовал. Более того, в США и других странах Запада с са­мого начала было известно, что монетаристская концепция МВФ для эконо­мики (и сильной и, тем более, слабой) деструктивна и даже разрушительна.

Технологии, рассчитанные на внедрение в сознание масс мифов и шта­мпов монетарного реформаторства, разрабатывались с большой тщательно­стью, включая не только идеологические, но и организационные аспекты. Знаковым было само возложение задач планетарного реформирования на Вашингтонский консенсус. Это была своего рода сходка представителей на­иболее продвинутых стран и полностью подвластных США институтов, та­ких, как МВФ, Всемирный банк и др.

Сам процесс навязывания модели МВФ сопровождался невиданной по масштабам информационной атакой и промыванием мозгов насчет спасите­льной роли монетаризма. Странам и народам посредством могущественных СМИ внушалось, что модель МВФ единственна и безальтернативна, что всё остальное — от лукавого. И это при том, что в мире именно успешными

странами применялись десятки достойных внимания моделей, с рекоменда­циями прямо противоположными рецептуре МВФ. Адепты МВФ не остана­вливались перед подлогом и лжерекламой. Чего стоит, например, награжде­ние Китая, отвергнувшего рецепты МВФ как вредоносные, премией за яко­бы реализацию эмвээфовских рекомендаций.

Вся рецептура, рассчитанная, по сути, на зомбирование стран-клиентов, основана была заведомо на ловком передергивании фактов с целью внуше­ния выгодных Западу «истин». Практически не было ни одной экономиче­ской истины, внедряемой в общественное сознание, которая не была бы извращена в интересах глобальной монетаристской экспансии. Причем осо­бенно жесткое навязывание рецептов от МВФ имело место в странах-нео- фитах, таких, как Украина и Россия, лишенных по части псевдорыночного мордобоя какого-либо иммунитета.

Нашим народам внушалось, что государство должно сойти с экономиче­ской арены, что рынок сам все расставит. И это в тот период, когда Запад у себя дома усиливал роль, усложнял функции и повышал расходы государст­ва. К тому же сам либерализм, исповедуемый Западом, предполагал сущест­венное повышение роли государства именно на этапе реформирования. Да­лее, подопечным странам, ввязавшимся в игры с МВФ, навязывались (как спасительные) идеи внезапной внешнеэкономической и внутренней (взрыв­ной) открытости, что сразу обрекало страны, лишенные на старте конкурен­тоспособности и рыночной среды, на разорение индустриального потенциа­ла, крушение науки и сдачу рыночных позиций глобальным игрокам.

Мощнейшие зомбирующие акции навязывания псевдореформаторских штампов и психологического манипулирования проводились в наших стра­нах и в связи с решением задач захвата рынка импортом, внедрения рецеп­тов сжатия денежной массы, обесточивания социальной сферы, выведения финансовых потоков из страны на тот же Запад.

Нужно отдать должное манипуляции МВФ. Хватка и квалификация эмиссаров МВФ не уступали в эффективности высокому искусству деятелей наиболее изощренных режимов тоталитаризма. Они усвоили, да и знали по прошлому, что говорить с массами надо на языке чувств и верований, а не разумных доводов, доказательств и знания. Умело эксплуатировалось и то обстоятельство, что душа народа в высшей степени проста и цельна, что она не признает никакой половинчатости, что для нее существует только любовь и ненависть, правда и ложь. В ходе проведенных в Украине реформ учтено было и то, весьма немаловажное для манипулирования обстоятельство, что с человеком голодным, да еще и дрожащим от холода и безысходности, можно делать что угодно, причем безнаказанно.

Значение фактора манипулирования общественным сознанием концен­трировано проявляется в том, что именно манипулятивные информацион­ные технологии обеспечивают на мировой арене наибольшую прибыль. И если вернуться к вопросу о стремительно растущем разрыве в доходах бога­тых и бедных стран, то все эти явления, таящие угрозу самому существова­нию человечества, обусловлены в наибольшей степени именно фактором психологического порабощения. Кстати, на украинском и российском при­мерах это было в начале 1990-х особенно очевидным. Ведь именно вследст­

вие психологического навязывания нашим двум странам реформаторской модели, рассчитанной на разгром экономики, из России выведено в запад­ные банки и оффшоры от $500 до 800 млрд, а из Украины — более 40 млрд.

Дорисовывая характеристику зомбирующих технологий (особенно т. наз. метатехнологий), следует отметить, что они никогда и никому не про­даются и держатся под строжайшим секретом. Они ведь по большому счету не только сверхвыгодны, но и преступны.

Примеры зловещей роли рукотворного проекта реформирования, при­мененного к постсоветским странам в начале 1990-х гг., — это не какое-то исключение. Под гнетом реформаторских рецептов, нацеленных на выведе­ние из страны капитала и беспроблемное овладение чужими рынками, в свое время (еще до наших реформ) рухнули латиноамериканские, весьма благополучные экономики, и в итоге период реформ по рецептам МВФ счи­тается в этих странах потерянным десятилетием.

И тот факт, что освященный Вашингтонским консенсусом (т. е. Запа­дом) проект пришлось Западу же отвергнуть, свидетельствует о том, наско­лько далеко глобальный экспансионизм может оторваться от самой по себе объективной данности. Ведь получилось так, что Запад, творец данного проекта, ужаснулся последствий деяний своего детища. Одним из пагуб­ных последствий экспансионистской политики глобальных игроков, накла­дываемой на объективные закономерности, явилась деформация мотивов бизнес-деятельности. В отличие от традиционных для Запада предпринима­тельских мотивов, пронизанных со времен протестантизма высоконравст­венной этикой, мотивы бизнес-деятельности в глобальной среде оказались лишенными критериев нравственности.

Причина — не только девальвация былых протестантских ценностей, но и мощное, оголяющее алчный интерес, воздействие на мотивации идеоло­гии и практики неолиберального дерегулирования.

Сторонники неолиберальных догматов, ориентирующие бизнес-субъектов на стихию рынка, распахивают тем самым дверь формированию рыночного хищничества как главного мотива бизнес-деятельности. А между тем считает­ся, что человеческая деятельность тогда бывает созидательной и благотворной, когда мотивы экономические, ориентированные на собственные выгоды, соче­таются с мотивами общественными и особенно — нравственными.

В СССР перекос мотивов заключался в одностороннем ориентировании на мотивации общественные, что и вело к отрыву от реальности, к экономи­ческой дезориентации и, в конечном счете, затуханию созидательного труда и разрушению морали.

В обществе глобальном, куда человечество вступило, доминирование только лишь эгоистического интереса — другая крайность. Даже Сорос, удачливый финансист, обогащающийся часто за счет махинаций, считает, что свобода в бизнес-деятельности от моральных ограничений неизбежно делает мир неустойчивым, нестабильным и поверженным кризисным по­трясениям.

Обозначенная гипертрофия мотивации сказывается и на облике самого бизнес-субъекта. Поскольку свобода от морали облегчает достижение успе­

ха, постольку само стремление к успеху при такого рода мотивациях чем дальше, тем больше делает человека аморальным. Наконец, сам факт господ­ства эгоистических мотиваций ведет к распространению рыночных ценно­стей на нерыночные сферы общественной жизни — на достоинство, честь, на оценку личностных отношений, политику, общественную деятельность, ме­дицину, учебу, право. А это, по Соросу, в конце концов разрушает общество.

Как видим, субъективное начало, деформирующее в условиях глобали­зации объективно складывающиеся процессы, разрушает человеческое со­общество не только со стороны надстрановых факторов и процессов, но и с полюса противоположного — личностного.

Было бы неверно утверждать, что проектирование глобальной ситуации Центром (т. е. Западом) является сплошь и рядом эгоистичным. Ныне, по­сле опаснейшего и для Запада финансового кризиса, Центр инициативно ограничивает масштабы необузданного дерегулирования, а также выступает сторонником упорядочения финансового хаоса посредством мер пруденци­ального характера. Этим он как раз и демонстрирует свою власть над тем, что Западом трактуется как объективное.

Позитивную роль в судьбе развивающихся стран исполняла такая орга­низация, как ЮНКТД — конференция ООН по торговле и развитию. Вы­полняя миссию форума стран третьего мира, она немало сделала в качестве инструмента помощи бедным странам, в том числе и в «выбивании» уступок от богатых государств.

Много полезного делал и делает для глобальной периферии Мировой банк. Привносимые им в развивающиеся страны крупные инвестиционные проекты содействуют их догоняющему развитию. Знаковой является и роль Мирового банка в разоблачении разрушительной деятельности МВФ. Ми­ровой банк на себе ощутил пагубность эмвээфовских реформаторских про­цедур, поскольку эти рецепты сдерживали, а то и исключали возможности реализации курируемых им инвестиционных проектов.

Полезными могут быть для развивающихся стран и те международные организации, которые ведут себя как бы амбивалентно: т. е. от них можно получить и пользу, и вред. Такой организацией является, к примеру, ВТО, чьи правила достаточно гибкие, а сама организация (в случае настойчивости страны и хорошей переработки ею проектов) может дать импульс успешно­му развитию.

И все же позитивы, которым достаточно воздается дань, не предотвра­щают и даже существенно не смягчают те разрушительные последствия гло­бализации, которые не в последнюю очередь связаны с политикой, проводи­мой ведущими глобальными игроками на мирохозяйственном пространстве. И это обстоятельство побуждает сосредоточиться прежде всего на рисках и опасных деформациях, идущих, в основном, от евроатлантического ядра в сторону глобальной периферии.

Такие деформации, совместно с процессами информатизации, трансна­ционализации экономики, миграций и пр., определяют глобальные цивили­зационные сдвиги планетарного масштаба, воздействующие на духовные ос­нования не только восточных цивилизаций, латиноамериканских постсове­тско-евразийских народов, но и самого инициирующего их Запада.

Глобальные цивилизационные сдвиги современности и духовные основания Запада и Востока

Цивилизационные сдвиги можно рассматривать в двух взаимосвязан­ных формах: прямой и опосредованной. Первая связана с расширением или сужением зоны определенной цивилизации, ее наложения (или наложения на нее) другой цивилизации и/или варварской периферии с вытекающими из этого факта последствиями. Вторая представляет собой трансформацию некоей цивилизации в процессе взаимодействия с одной или несколькими соседними цивилизациями при отсутствии или несущественной роли изме­нения пространственной конфигурации первой.

Цивилизационные сдвиги, как прямые, так и опосредованные, если их рассматривать в историческом ключе, определялись тремя основными фак­торами:

• военно-политическим: завоевание или включение в зону влияния с вытекающими из этого факта экономическими, социальными и культурны­ми последствиями;

• торгово-экономическим: развитие интенсивных отношений взаимооб­мена, приводящих к политическим, социальным и культурным сдвигам ме­нее развитых обществ;

• религиозно-культурным: распространение высокой культурной тради­ции в связи с расширением влияния определенной (буддизм, частично хрис­тианство и ислам) высшей религии и/или богатой культурно-цивилизаци­онной системы (отчасти Античность, Китай, Индия).

Понятно, что все три фактора обычно выступали вместе, однако в раз­ные эпохи и в разных ситуациях тот или иной из них был ведущим. Сперва в такой роли выступал воен но-политический, обычно связанный с определен­ными экономическими интересами. С «осевого времени», особенно с появле­ния мировых религий, принципиально возрастает роль религиозно-культур­ного (начиная с триумфального шествия буддизма) и, отчасти, экономичес­кого (в ходе финикийской, греческой и индийской морской колонизаций) факторов. С эпохи Великих географических открытий, в особенности же с утверждением в Западной Европе капиталистических отношений, на первое место выходит экономический фактор, однако военно-политический и рели­гиозно-культурный также сохраняют важное значение.

Понятно, что все названные факторы всегда включали и включают в се­бя переселенческую и информационную составляющие: важнейшей предпо­сылкой расширения ареала определенной цивилизации является физичес­кое перемещение ее представителей, а военно-политическая, экономичес­кая или культурная деятельность невозможны вне информационного кон­текста. Однако в эпоху глобализации значение первой, а тем более второй из двух названных составляющих принципиально возрастает. В мировом мас­штабе происходят массовые перемещения людей — носителей различных религиозно-культурно-цивилизационных традиций, а глобальная информа­тизация обеспечивает не только планетарную интеграцию, но и взаимопро­никновение культурных компонентов разного (но преимущественно запад-

ного) цивилизационного происхождения в традиционные ареалы опреде­ленных цивилизаций.

Поэтому можно выделить характерные особенности динамики цивили­зационных сдвигов в современном мире, прежде всего их глобальность, воз- ростающую информациональность и ведущую роль западного (сегодня все более североамериканского) компонента. Однако с конца XIX в., не говоря о более раннем времени, на Западную цивилизацию в духовно-мировоззрен­ческом отношении все более сильное влияние оказывают иные цивилиза­ции, прежде всего выражающие особый идейно-ценностный строй народов Южной и Восточной Азии.

Следует учитывать, как отмечалось раньше, что понятия «Запад» и «Вос­ток» в социально-экономическом, политико-правовом отношениях, с одной стороны, и духовно-культурном, в частности религиозно-мировоззренчес­ком, с другой, — не вполне совпадают. Если в первом случае «восточной» в полной мере выступает Мусульманско-Афразийская, а в значительной сте­пени также Византийско-Восточнохристианская и Православно-Восточно­славянская цивилизации, то в духовно-мировоззренческом плане все они органически родственны, опирающиеся на древневосточно-библейскую и античную традиции и связанные с рядом авраамитских религий (иудаизм, христианство, ислам). В религиозно-мировоззренческом отношении они имеют иудейские корни.

Иное дело — цивилизации Индии, Китая и Японии, имеющие собст­венные истоки, при том, что духовные традиции Индии (прежде всего из-за распространения буддизма, а отчасти, и индуизма) оказали огромное воз­действие на идейно-ценностно-мировоззренческий строй народов Южной, Юго-Восточной, Восточной и отчасти (Тибет, Монголия) Центральной Азии. При наличии определенных (особенно в морально-гуманистическом плане) соответствий понимаемые в таком ключе религиозно-культурно-ци­вилизационные системы Востока и Запада принципиально отличны.

С учетом того, что одна из индийских религиозно-философских докт­рин (буддизм) со временем получила признание во всей Восточной и Юго- Восточной, а в значительной мере и Центральной Азии, войдя в органичес­кий симбиоз в Китае и Японии с учениями местного происхождения (в осо­бенности с даосизмом), а зороастризм после арабского завоевания Ирана утратил свои былые позиции, можно сказать, что ведущие т. наз. высшие ре­лигии по своему происхождению и содержанию могут быть разделены на ре­лигии индийского и иудейского корней.

Первые религии преобладают в восточной половине Азии и представле­ны преимущественно различными течениями буддизма и индуизма. Они признают перевоплощение душ и либо отрицают идею Бога как личности и творца зримого мира, либо, по крайней мере, относятся к ней совершенно индифферентно. Мир воспринимается как юдоль страданий, преодолеть ко­торые можно лишь путем отхода от активной предметной деятельности («объективации», как сказал бы Н. А. Бердяев) и ориентации на самопогру- жение («трансцендирование») как на средство достижения тождества с им- персональным Абсолютом (Дао, Нирвана, Брахма).

Вторая группа, т. наз. авраамитские религии (иудаизм, христианство и ислам), традиционно представлена в западной половине Азии, Европе и Се­верной Африке, откуда распространились и в других частях света. Для этих религий (некоторое исключение составляет кабалистическая транскрипция иудаизма) индивидуальная жизнь является уникальной, а Бог представляет­ся как личность и творец мира. Бог сделал человека хозяином на земле и по­велел ему возделывать, преобразовывать ее. Выполнять заповеди Господа — призвание человека. Отсюда — установка на деятельное, активное отноше­ние к внешнему миру, приобретающая столь яркое выражение в западном христианстве в целом и в протестантизме, особенно в кальвинизме, в част­ности. М. Вебером было раскрыто и то, в какой степени капитализм как хо­зяйственная система связан с протестантской этикой.

Запад в ментально-ценностном смысле (с включением в это понятие во­сточнохристианских и мусульманских народов) основывается на древнеев­рейско-античном наследии. Для его мировоззрения характерны:

• понимание духовной основы бытия как личностного Бога, творца и су­дии видимого мира;

• представление о человеке как существе, созданном Богом по своему образу и подобию, наделенному, соответственно, разумом, чувствами, сво­бодной волей и деятельной природой; этим человек принципиально выделя­ется из множества других живых существ;

• взгляд на мир как на творение (а не проявление или порождение) Бо­га, принципиально отличное по сущности от Бога и переданное в пользо­вание человеку для удовлетворения его естественных потребностей как пред­мет труда;

• вера в единственность жизни каждого конкретного человека при от­сутствии определенного ответа на вопрос, существовала ли душа до рожде­ния в теле и вера в вечное возмездие (в Аду или Раю) за совершенные при жизни деяния;

• гипостазирование добра (блага) и зла, однозначно связывающихся с Богом и Дьяволом, в чем нетрудно усмотреть влияние зороастрийского (в том числе и через гностицизм и манихейство) дуализма.

Данный комплекс идей и представлений самым непосредственным об­разом определял высокую экстравертированную активность представителей конфессий иудео-христианско-мусульманского круга. Наиболее ярко это проявилось в протестантской, особенно кальвинистской среде, этос кото­рой, как показал М. Вебер, и стал духовной основой утверждения капитали­стических отношений.

Принципиально иной комплекс мировоззренческих идей определял со­знание и поведение людей Южной, Юго-Восточной, Восточной и частично Центральной Азии, где традиционно распространены индуизм, буддизм, конфуцианство и даосизм. В основе ментальности народов названных реги­онов лежат следующие убеждения:

• божество представляется имперсональной, иррациональной или, по крайней мере, абсолютно непостижимой первореальностью, которая прояв­ляется или раскрывается в явлениях видимого мира (Брахма, Дао и пр.);

• представление о человеке как о проявлении этой божественной транс­цендентности, в своем основании тождественной ему, однако, в сущности, таким же образом и в такой же степени, как и все живое, все феномены ви­димого мира;

• взгляд на мир как на «видимостное» (а в некоторых доктринах вообще иллюзорное), по крайней мере, не адекватное его сущности проявление (эма­нацию) божественной первоосновы бытия (Майя и пр.);

• вера в бесконечность феноменальных проявлений индивидуального духа (понимаемого в качестве монады, как в индуизме, или как системы сце­пленных дхамм, как в буддизме) путем множественности перевоплощений, означающая отрицание уникальности персонального «Я» и его потенциаль­ное тождество со всеми другими, имеющими место в мире явлениями, по крайней мере, одушевленными;

• этический релятивизм, исходящий из относительности (а то и вовсе условности) моральных норм, не универсальных, относящихся ко всем лю­дям, а имеющих смысл лишь применительно к конкретным группам людей; человек обязан жить по таким-то и таким-то правилам лишь постольку, по­скольку они предписываются всему множеству людей соответствующего статуса, но при этом не обязательны для людей других статусов.

Такого рода духовные основания мировидения определяли мотивацион­но-деятельностное своеобразие народов Южной и Восточной Азии. Культи­вировалось преимущественно не деятельное, а созерцательное отношение к окружающему миру, воспринимаемому как нечто одухотворенное и органи­чески сопричастное сущности каждого человека.

В XIX в., в условиях формирования всемирной макроцивилизационной системы, на фоне планетарной индустриализации наблюдается как эрозия основ традиционных культурно-социально-хозяйственных систем с их даль­нейшими псевдовестернизационными видоизменениями, так и кризис тра­диционных для различных цивилизаций религиозно-этических ценностей при их широкой замене суррогатными формами массовых идеологий нацио- налистически-фашистского, коммунистически-большевистского и конфес­сионально-фундаменталистского типов, не говоря уже о воинствующем вар­варстве «поп-арта». Это раскрывает глубокие кризисные явления времени перехода от традиционных региональных цивилизаций к глобальной всеми­рной макроцивилизации постиндустриальной эпохи.

Две основные линии социально-экономического развития, оформив­шиеся в мировом масштабе еще на стадии поздней первобытности, в XX в. продемонстрировали свои предельные формы, исчерпали, как таковые, соб­ственные продуктивные возможности и вступили в процесс глобального взаимодействия, обогатившись использованием ранее не свойственных ка­ждой из них регуляторов: западная — планового, а восточная — рыночного. С таким состоянием своих общественно-экономических систем Североат­лантический Запад и Дальний Восток вступают в информационную эпоху.

Менее определенно просматриваются и различные формы синтеза базо­вых принципов религиозно-мировоззренческих традиций западного, иу- део-христианско-мусульманского, и восточного, индуистско-буддийско-

конфуцианско-даосского, миров. Вопрос о необходимости их синтеза, по­ставленный еще Мани в III в., неоднократно поднимался как в Азии, так и в Европе в последующие столетия. XX в. в этом отношении дал множество имен и подходов. Однако ни один из предложенных вариантов такого синте­за (будь-то бахаизм, доктрина Муни и пр., не говоря уже о еще памятном многим преславутом Белом братстве и ему подобном идейном шарлатанст­ве) во всемирном масштабе не смог составить конкуренции традиционным религиям типа ислама, христианства или буддизма.

Вместе с тем нельзя не заметить, что монотеистические идеи в той или иной форме становятся все более привычными в регионах Южной, Юго-Во­сточной и Восточной Азии, тогда как концепция перевоплощений, хорошо известная в Античном мире (орфики, Пифагор, Платон, Плотин и пр.), со времен А. Шопенгауэра становится все более популярной на Западе. Среди крупных российских философов ее, к примеру, развивал Н. О. Лосский ^,. С некоторой симпатией к ней относился даже Н. А. Бердяев ^[7][8].

При этом Восток все более ценит западную деятельностную, направлен­ную на активное преобразование мира установку, а также присущий христи­анской традиции персонализм, уважение к конкретной личности с ее неотъ­емлемыми правами, тогда как на Западе распространяется близкое к восточ­ному мироощущению восприятие природы как самоценной данности, на которую человек не вправе смотреть, лишь как на объект удовлетворения собственных потребностей. В отдаленной перспективе эти тенденции могут привести к постепенному становлению некоего надконфессионального гло­бального сознания. Однако реальности сегодняшнего дня куда более трагич­ны, и мы наблюдаем жесткое противостояние ценностных систем, приобре­тающее кровавый характер на Балканах и на Кавказе, Ближнем и Среднем Востоке, во многих других регионах мира.