ТИПОЛОГИЯ ПОТЕСТАРНЫХ И ПОЛИТИЧЕСКИХ СИСТЕМ КОЧЕВНИКОВ

С.А. Васютин

Многолетние исследования убедили специалистов в специфике социально-экономических и политических процессов у кочевников (Хазанов 1975; Марков 1976; Масанов 1984; Крадин 1992, 1996; 2000а; 2000б 2001а; 2001 б; 2001 в и др.).

Важнейшей задачей современной номадистики остается разработка типологии потестарно- политических систем кочевников. Исследования в этом направлении особенно интенсивно ве­лись в последнее десятилетие. Теперь очевидно, что ведущей тенденцией в оценке политиче­ских образований древних и средневековых кочевников в 1990-е гг. было стремление опреде­лить их как составные или суперсложные вождеста (Крадин 1992: 143-166; 2000а; 2000б: 328­332; 2000в: 91; Крадин 2001а: 125-128; 2001б: 382-385; Трепавлов, 1993, 2000; Скрынникова, 1997: 30, 48-49, 2000; Марей, 2000).

С.А. Плетнева была одной из первых, кто применил термин "кочевая империя" в рамках са­мостоятельно разработанной типологии номадных образований (Плетнева, 1982: 40-72). Однако

более удачной и признаваемой специалистами считается типология кочевых империй Н.Н. Крадина (1992: 166-178, 2000б: 316). Классификационные признаки тех или иных типов империй выявлялись исследователем с учетом как политических структур, так и экономических отношений, социальных связей, доли оседлого населения и т.д. В частности, Н.Н. Крадин пред­положил, что экономической основой кочевых империй являлся экзополитарный способ произ­водства (1990; 1992: 125-133; 1996: 48). Нам кажется, что вернее рассматривать экзополитарные отношения не как способ производства, а как вид эксплуатации, которые по отношению к глав­ному номадному способу производства выступали как уклад.

Под экзополитраной эксплуатацией понимается целый комплекс связей, присущих взаимо­отношениям кочевого и оседлого (а иногда и подчиненного кочевого) населения: а) добыча в ходе набегов и войн; б) дань с подвластных земледельческих территорий; в) неэквивалентная торговля на границах; г) дистанционная эксплуатация, которую, по справедливому замечанию Н.Н. Крадина, не стоит путать с данью, так как речь идет о "подарках" и других поставках това­ров в степь, по договору, в случае нарушения которого кочевники начинали военные действия (Крадин 1990; 1996: 50, 52-55; 2000б: 323-325). Не стоит также забывать о прибыли, которую получала кочевая элита благодаря транзитной торговле, которая политически поддерживалась кочевниками, а экономически осуществлялась, как правило, инородцами, обладающими опытом и организацией для международной торговли (согдийцы у тюрок, арабские и персидские купцы у монголов). В конце концов, и Китай был заинтересован в получении лошадей от кочевников, что заставляло номадов увеличивать долю коневодства в кочевом хозяйстве не только в воен­ных или престижных (скот главное выражение богатства и социального престижа), но и в ком­мерческих целях. Менее распространена была у номадов другая форма эксплуатации - подне­вольный труд вывезенных в степь ремесленников и земледельцев, которые размещались в коче­вых столицах или особых поселениях (Материалы 1968: 47, 49, 51, 100; 1973: 20, 57, 60, 137, прим.19; Крадин 1996: 43).

При всей актуальности для любого кочевого общества взаимоотношений с оседлыми наро­дами, было бы неверно отводить внутренним социальным связям у номадов второстепенную роль. Кроме того, в общих рассуждениях часто упускается из виду, что кочевники совершали набеги и завоевывали не только земледельческие районы, а чаще, гораздо чаще, речь шла о под­чинении степных территорий с номадным населением.

Именно в соотношении кочевой и экзополитарной "экономики", различных форм и методов эксплуатации и стоит искать экономическую основу для классификации номадных образований. Однако необходимо учесть, что в кочевых империях и других объединениях существовала же­сткая военно-политическая "надстройка" определяющая, в том числе и характер экономических процессов внутри империи.

Говоря о потестарно-политических институтах у номадов, стоит отметить следующее:

1. важным фактором возникновения централизованных управленческих структур у номадов была необходимость обеспечить покорность зависимых иноэтничных кочевых групп, так как если кочевники и не знали классовой борьбы (Крадин 2000б: 332), то им хорошо была известна борьба межэтническая.

2. учитывая, что управленческие структуры, стоявшие над традиционными социальными ин­ститутами, складывались у кочевников не в результате процесса классообразования, а на ба­зе военной организации (Гумилев 1961; 1993: 61; Марков 1976: 312; Масанов 1984: Марков, Масанов 1985; Кляшторный 1986: 218-219; Крадин 1992: 162-166; 1996: 19-26; 2000б: 319), неправомерно использование для характеристики потестарно-политических систем номад­ных и оседлых обществ одних и тех же понятий.

3. политическая система кочевников, основанная на военной организации, отличалась от по- тестарных и раннегосударственных систем земледельцев. У номадов чиновничий аппарат возникал и осуществлял свою деятельность, как правило, только в военной и судебной сфе­рах (для большинства кочевых народов характерна жестокость наказаний, как правило, лю­бые нарушения военной дисциплины карались смертью). Сбор налогов тоже был тесно свя­зан с военной деятельностью, так как у кочевников существовало не прямое налогообложе­ние, а дань с подчиненных племен и народов, грабеж во время походов, "дары-откупы" со­седей-земледельцев и т. д.

4. признание особого военного характера политических институтов у кочевников позволяет усомниться в утвердившемся среди кочевниковедов мнении о том, что даже самые развитые кочевые социумы оставались на предгосударственном уровне (Гумилев 1993/1967: 63; Хаза­нов 1975: 123, 127-129; Марков 1976: 308; Масанов 1984: 95-105; Скрынникова 1997: 49; 2000: 347; Крадин 1992: 152, 180). Не случайно в последнее время высказывается точка зре­ния об особых формах ранней государственности у номадов (Крадин 1992: 160; 1996: 101­102, 114, 120, 140-142; 2000б: 329). Наглядным примером может служить Монгольская им­перия. По мнению Т.Д. Скрынниковой, отсутствие формализованных институтов власти вне родоплеменной традиции, фиксированного законодательства, налогообложения и органов по сбору налогов, свидетельствовало о предполитическом характер власти в монгольском об­ществе периода империи (1997: 37-40; 2000: 347). В этой связи стоит отметить, что слож­ность политической структуры определялась только военными задачами, а в гражданской жизни сохранялся приоритет родственных связей, которые консолидировали общество пе­ред лицом внешней угрозы. Военно-иерархические органы политического управления воз­вышалась над кланово-линиджными связями и тесно переплетались с ними (Крадин 1996: 106). И если внутренне монгольское общество еще не "доросло" до государства, вследствие чего в понятийной системе преобладали традиционные родственные связи, то с точки зрения организации внешней экспансии, управления покоренными народами и обеспечения экзопо- литарной эксплуатации, наличествовали все внешние признаки ксенократической государ­ственности (Крадин 1996: 140-142; 2000б: 329).

каки), четкая военная пирамида, трансконтинентальные мир-экономические связи (торговые пути), - все это не имеет отношение к судьбе Монгольской империи и не говорит о сущест­венных изменениях в ее политической организации? Что касается одного из важнейших признаков государственной власти - узаконенного права на насилие, - то с учетом военного характера потестарных и раннегосударственных систем у номадов право на насилие склады­валось в первую очередь не в гражданской сфере, а в военной (за опоздание на сборы, отсту­пление без приказа, дезертирство, за халатное несение караульной службы и т. д.).

5. не стоит преувеличивать значение такого аспекта деятельности главы империи, как раздача подарков, в резульате которой перераспределяется доход от экзополитарной эксплуатации (Крадин 1996: 102; 2000б: 321). Во-первых, такой вид деятельности лидера был традицион­ным для всех потестарных обществ. Во-вторых, "дары" в силу их незначительности (Крадин, 1996: 53) довольно часто распределялись только среди малого круга кочевой аристократии, доход же простых скотоводов составляли не раздачи (они осуществлялись, как правило, в случае голода или эпизоотий - Мункуев 1970: 386-402), а грабеж во время завоеваний и на­бегов на соседей (Крадин 1996: 89-90). Поэтому главная функция главы кочевого общества заключалась в организации военного управления и успешных внешнеполитических акций. В ряде случаев подобные организационные мероприятия (например, реформы Чингис-хана, разделившие все население монгольской империи на тумэны, тысячи, сотни) имели оттенок политической, т. е. государственной деятельности. Таким образом, механизмом соединяв­шим "правительство и племена" была не престижная экономика, как таковая (Крадин, 2000б: 321), а военно-иерархическая структура.

В связи с названными особенностями политарных систем номадов нам кажется более пер­спективным говорить о "кочевой империи" как об одной из форм ранней государственности. Централизация власти и сложность этнической стратификации у номадов прямо пропорцио­нальна размерам контролируемой территории, количеству подчиненных кочевых этносов и на­личию / отсутствию в пределах кочевого государства территорий с земледельческим населени­ем, поэтому Первый тюркский каганат и Монгольскую империю, как наиболее обширные и стратифицированные образования номадов можно было бы назвать, например, по аналогии с суперсложными вождествами, кочевыми суперимпериями. Именно в данных государствах ко­чевников письменность служила средством государственной пропаганды, что также свидетель­ствует о высоком уровне политического развития.

Не стоит исключать и сквозные линии политогенеза, характерные для тех или иных регио­нов. Так, в Центральной Азии, начиная с хуннского времени и вплоть до распада Монгольской империи, у номадов с некоторыми перерывами функционировала устойчивая система власти, строившаяся на основе иерархии кочевых этносов (Савинов 1979; Кляшторный Савинов 1994). Военное и политическое управление осуществлялось доминирующей этнической элитой, кото­рая формировала как элитарную культуру (хуннскую, тюркскую, монгольскую), так и целый комплекс военных, мировоззренческих и социально-политических стереотипов всей кочевой общности. Элита стремилась объединить кочевников под своей властью, чтобы совершать набе­ги и вести войны с Китаем, который, в свою очередь, стимулировал центростремительные тен­денции в кочевой среде и способствовал активизации борьбы между конкурирующими этноса­ми за доминирование в степи (Крадин 1996: 55-56). Тем самым одной из задач этнополитиче­ской элиты было обеспечение независимости степного ареала. Учитывая соотношение сил (чис­ленность населения, материальные ресурсы) номадов и Китая (среднее соотношение от 1 к 30 до 1 к 40 - Крадин 1996: 19), это было возможно только в рамках централизованной имперской структуры.

Экономическое и культурное влияние Китая вело к кризису кочевых элит. Кочевая аристо­кратия, получая в виде подарков и дани китайские товары, культивируя в своей среде китайские обычаи, имея сверхприбыль от контроля за транзитной торговлей шелком, утрачивала единство. В перспективе были междоусобные войны, поражения от китайской армии и восстания подчи­

ненных кочевых народов. Это прекрасно осознавали китайцы. Ханьский евнух Чжанхуан Юэ, перешедший в 174 г. до н.э. на сторону шаньюя Лаошаня, поучал главу хунну:

Численность сюнну не может сравниться с численностью населения од­ной ханьской области, но они сильны в одежде и пище, в которых не зави­сят от Хань. Ныне вы, шаньюй, изменяя обычаям, проявляете любовь к ханьским, но если только две десятых ханьских изделий попадут к сюнну, то сюнну признают над собой власть Хань (Материалы 1968: 45).

В начале VII века тюркская знать подкупалась суйским правительством с помощью подарков и угощений на пирах. Китаизация элиты поставила под угрозу само существование Восточно­тюркского каганата (Гумилев 1993/1967: 146-147, 165). Попытки кагана Кат Иль-хана восстано­вить тюркское могущество окончательно потерпели крах в 630 г., когда тюрки были разгромле­ны танскими и телескими войсками. Последние вскоре провозгласили свой каганат Сеяньто. Созданный в ходе антикитайского восстания Второй тюркский каганат, к 40-м гг. VIII в. снова попал под полный контроль Китая. Одновременно внутри каганата сформировалась сильная оппозиция, которую возглавили уйгуры. Совместные усилия мятежников и китайцев привели к падению каганата, а власть в степи перешла к уйгурам.

Скорее всего, и в степи понимали опасность китайского влияния, но привычки, мода, страсть к обогащению кочевой аристократии за счет китайских даров были сильнее. Все это вело к "разложению" кочевой элиты, пренебрегавшей интересами простых кочевников, и к ос­лаблению организационного начала. В результате понижалась боеспособность, а элита была поглощена внутренними распрями, выражавшимися в острой борьбе за престол, возникновении прокитайской и антикитайской партий, провозглашении нескольких правителей одновременно, например, южный и северный шаньюи у хунну. Еще одно следствие ослабления организацион­ного начала - межэтнические конфликты в кочевой среде (неудовлетворенность аристократии подчиненных народов). В итоге происходила смена элиты и объединение кочевников под эги­дой нового этноса. Таким образом, каждый раз ослабевшую элиту сменяла более консолидиро­ванная, соблюдавшая чистоту кочевых обычаев этническая группа. При этом многое (земли, система управления и военно-иерархическая структура, административно-территориальное де­ление, этнический состав зависимых жителей) оставалось неизменным. Старая элита, как пра­вило, уничтожалась, а новая давала название "государству".

Механизм смены элит действовал благодаря влиянию нескольких факторов. Во-первых, в географических нишах существовали подчиненные "старой" элите этнические объединения, которые участвовали в военной и политической жизни кочевых империй, но, сохраняя опреде­ленную обособленность, не подвергались воздействию китайской культуры и тем самым не те­ряли своей монолитности, благодаря господству традиционных родственных связей. Во-вторых, данные этнические объединения имели опыт борьбы против элиты (сяньбийцы в державе хун- ну, тюрки в жуаньжуаньском каганате, теле и уйгуры в тюркских каганатах, кыргызы в уйгур­ском каганате и т.д.) и были способны совершить переворот. Борьба с кочевой элитой часто со­провождалась восстанием сразу нескольких подчиненных этносов. В-третьих, определенную роль играл фактор этнической и политической преемственности. Так в 91 г. после поражения от китайцев, часть хунну бежали к сяньбийцам и "... стали называть себя сяньбийцами, и с этого времени началось постепенное усиление сяньбийцев" (Материалы 1984: 71).

Таким образом, история сосуществования китайской цивилизации и "варварской" кочевой периферии говорит о том, что Китай и восточный регион степной Евразии представляли собой единый историко-культурный и географический ареал, в котором взаимодействовали два "про­тивоположных мира" ("мир-империя" и степная "полупериферия" - Крадин, 2000б: 318, 326-328; 2001а: 131-137; 2001б: 387-389).

Характер взаимоотношений кочевых элит с китайским государством был различен и зави­сел от конкретных исторических обстоятельств (Крадин 1996: 68). Это могли быть годы "мир­ного сосуществования" и даже "культурного взаимовлияния" (хунну и Хань в середине II в. до

н.э.; тюрки и Тан в конце VI в. и в середине VII в.) или годы жестокой войны на истребление (например, после отказа Таншихая заключить договор о мире, основанный на родстве). Поэтому нам кажется не совсем верным постулировать "синхронность процессов роста и упадка" Китая и номадных образования в Центральной Азии (Крадин 2000б: 318). Конечно, становление кочевой периферии как постоянной системы было связано с активным проникновением китайцев в Ор- дос, которые нанесли хунну нескольких поражений. Активная внешняя политика Цинь Ши- хуанди вызвала в степи центростремительные процессы и привело к созданию государства хун- ну. Хунну после победы над своими соседями - дунху и юечжами смогли установить гегемонию в Центральной Азии. "Все народы, натягивающие лук, оказались объединены в одну семью" (Материалы 1968: 43). В данном случае формирование у кочевников военных и управленческих структур во многом носило характер "ответа" на "вызов" оседлой цивилизации. Однако в даль­нейшем корреляция между усилением Китая и образованием в степи имперских структур на­блюдалась не часто. Так, две суперимперии - Первый Тюркский каганат и Монгольская держава возникли не в период существования единого государства в Китае, как полагает Н. Н. Крадин (2000б: 318), а как раз в момент когда давление на степь отсутствовало. Тюркский каганат воз­ник в 552 г., а к 60-м гг. VI в. тюрки уже дошли до причерноморских степей, в то время как еди­ная империя Суй в Китае оформилась лишь к 589 г. Разрыв в 20-30 лет по историческим меркам весьма солиден. Наоборот, укрепление Суй, а затем и возникновение более мощной Танской империи привело к сравнительно быстрому упадку Первого каганата в 630 г. Схожей была си­туация и с Монгольской империей. На территории Китая к моменту возникновения державы Чингис-хана существовало три государственных образования: Цзинь, Си Ся и Сун. С этой точки зрения вряд ли для какого-то из названных образований государство монголов играло роль пе­риферии. В Китае происходили центробежные процессы и только борьба с монголами их пре­кратила (не случайно столь продолжительным было противостояние особенно Южного Китая - фактически на протяжение жизни трех поколений). Именно борьба с монгольским владычест­вом привела к образованию нового централизованного китайского государства во главе с дина­стией Мин.

С учетом вышесказанного, мы предлагаем рабочую типологию потестарно-политических систем кочевников:

1. Кочевые суперимперии (один из видов раннегосударственных образований) с жесткой воен­но-политической структурой, определявшей также и нормы общественной жизни (нойон, являясь военачальником, осуществлял контроль за распределением пастбищ в улусе, был субъектом не только военной, но и гражданской судебной системы - Владимирцов 1934: 111-113; Скрынникова 1997: 51). Примером может служить Монгольская империя до сере­дины XIII в. (к данному типу относится и Первый Тюркский каганат до распада на Западный и Восточный каганаты). Распад кочевых суперимперий на более локальные образования свя­зан не столько с внутренними конфликтами и борьбой против соседних государств, сколько с невозможностью осуществлять эффективное управление огромной территорией из едино­го центра и с тяготением отдельных частей империи к разным земледельческим центрам.

2. Кочевые ксенократические империи, имевшие некоторые аналогии с суперсложными вож- дествами земледельцев в общественной системе, но в то же время, обладавшие целым рядом признаков раннегосударственных образований в военно-политической сфере. Важной чер­той подобных кочевых империй являлась сложная этническая и родоплеменная стратифика­ция (империя Хунну, Жуаньжуаньское ханство, Второй Тюркский, Уйгурский и Кыргыз­ский каганаты).

3. Этнически более или менее монолитные образования номадов весьма близкие по своим ха­рактеристикам к различным видам вождеств в соответствии с этапами политической эволю­ции (каганат Сеяньто, Крымское ханство, Ногайская орда). Считаем весьма важным мнение В.В. Трепавлова о необходимости определиться с классификационными признаками власти в кочевых объединениях (Трепавлов 2000: 356-357). Причем необходимо учесть как функ­

циональные аспекты власти, так и сложность ее структуры, степень централизации, автори­таризм лидера и др. Если исходить только из функционального принципа, то весьма различ­ные по другим параметрам образования могут оцениваться одинаково. Тот же В. В. Трепавлов определяет и Монгольскую империю, и Ногайскую орду как суперсложные вождества (1993; 2000), хотя понятно, что они не сопоставимы по сложности структуры управления, степени военно-политической централизации, территориальному охвату. Дос­таточно указать на тот факт, что ногайские мирзы обладали полной автономностью от ман- гытского бия, которому не подчинялись даже в случае военного конфликта (Трепавлов 2000: 361). В государстве Чингис-хана с его жесткой военной дисциплиной такое было просто не­возможно.

4. Созданные кочевниками образования с высокой долей подчиненного оседлого населения (Западно-тюркский и Хазарский каганаты, Дунайская Болгария в VII в., Западное Ляо, Золо­тая Орда).

5. Децентрализованные, аморфные, не имевшие единой "политии", но территориально круп­ные образования с многочисленными традиционными вождями - главами родоплеменных структур (печенежское, половецкое и огузское объединения). Возможно на характер номад­ных социумов, кочевавших в степной зоне между Волгой и Дунаем, накладывало отпечаток наличие нескольких земледельческих центров - Византии, Киевской Руси, Германской им­перии, Волжской Булгарии. Поэтому различные этнические сегменты печенежского или по­ловецкого общества являли собой периферию различных земледельческих центров и здесь не могло возникнуть единого политарного образования как в Центральной Азии, где объе­динившиеся кочевники ("народы натягивающие лук") противостояли "pax Sinica". Что собой представляли отдельные подразделения печенежского или половецкого общества? Характе­ристика печенежских фем, как вождеств (Марей 2000) представляется конъюнктурной и со­мнительной (маловероятно чтобы одна этническая группа членилась на 8 постоянно сущест­вовавших (!) вождеств, каждое из которых включало бы всего 5 родов). Печенежские фемы скорее следует рассматривать как сегменты родоплеменной структуры с традиционными лидерами во главе (старейшины родов и племен, военные вожди). Вождества могли возни­кать у причерноморских кочевников, например, как у половцев союзы орд Боняка и Шару- кана (Плетнева 1990: 45-53, 60), но они быстро распадались после смерти вождя или военно­го поражения.

6. Локальные децентрализованные группы с родоплеменной структурой (теле, дунху, черные клобуки).

7. Развитые государства, созданные кочевниками на территории земледельческих центров (за­воевательные империи по Н. Н. Крадину - Ляо, Цзинь, Юань, государство Хулагуидов). Сле­дует добавить, что не всегда речь должна идти только об империях (хуннских государств на территории Китая, уйгурские ханства в Восточном Туркестане). Быстротечные процессы ас­симиляции и перехода к оседлой жизни превращали большую часть элиты номадов в чинов­ников и военно-служилую знать, не связанную с процессом кочевания, поэтому в таких го­сударствах практиковались запреты браков между кочевниками и местным населением, а также велись пограничные войны в целях сохранения боеспособности (например, монголы и маньчжуры в Китае).

В данной статье рассматривались два важных аспекта истории кочевников: типология по- тестарно-политических систем номадов и влияние оседлых цивилизаций на политарные процес­сы у кочевников. Задачу номадистов в исследовании этих проблем мы видим в необходимости систематизации накопленного опыта, выработке единых подходов к терминологии, классифи­кации и характеристике кочевых социумов.

ЛИТЕРАТУРА

Андрианов, Б.В., Марков, Г.Е. 1990. Хозяйственно-культурные типы и способы производства. Вопросы истории, № 8: 3-15.

Бичурин, Н.Я. (Иакинф). 1950. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древ­ние времена. Т. I. М.- Л.

Владимирцов, Б.Я. 1934. Общественный строй монголов: монгольский кочевой феодализм. Л.

Гумилев, Л.Н. 1961. Орды и племена у древних тюрков и уйгуров. Материалы по отделению этнографии Географического общества СССР. Ч.Г Доклады за 1958-1961 гг. Л.: 15-26.

Гумилев, Л.Н. 1993/1967. Древние тюрки. М.: Товарищество "Клышников - Комаров и К." Дьяконов, И.М. 1994. Пути истории: от древнейшего человека до наших дней. М.

Кляшторный, С.Г. 1986. Основные черты социальной структуры древнетюркских государств Центральной Азии (VI-X вв.). Классы и сословия в докапиталистических обществах Азии: проблема социальной мобильности. М.: С.217-228.

Кляшторный С.Г., Савинов Д.Г. 1994. Степные империи Евразии. СПб.

Крадин, Н. Н. 1990. Экзополитарный способ эксплуатации в обществах номадов. Проблемы ис­торической интерпретации археологических и этнографических источников Западной Си­бири. Томск: 22-24.

Крадин, Н.Н. 1992. Кочевые общества (проблемы формационной характеристики). Владиво­сток.

Крадин, Н.Н. 1995. Вождество: современное состояние и проблемы изучения. Ранние формы политической организации: от первобытности к государственности. Отв. ред. В.А. Попов. М.: 11-59.

Крадин, Н.Н. 1996. Империя хунну. Владивосток.

Крадин, Н. Н. 2000а. Имперская конфедерация хунну: социальная организация суперсложно­го вождества. Ранние формы социальной организации Отв. ред. В.А. Попов. СПб: 195-223.

Крадин, Н.Н. 2000б. Кочевники, мир-империи и социальная эволюция. Альтернативные пу­тик цивилизации. Отв. ред. Н.Н. Крадин, А.В. Коротаев и др. М.: 314-336.

Крадин, Н. Н. 2000в. Общественный строй жужаньского каганата. История и археология Дальнего Востока: к 70-летию Э.В. Шавкунова. Отв. ред. Н.Н. Крадин и др. Владиво­сток: 80-94.

Крадин, Н.Н. 2001а. Кочевники в мировом историческом процессе. Философия и общество, № 2: 108-138.

Крадин, Н. Н. 2001 б. Кочевничество в современных теориях исторического процесса. Время мира. Альманах. Вып. 2: Структуры истории. Новосибирск: 369-396.

Крадин, Н. Н. 2001 в. Общественный строй кочевников: дискуссии и проблемы. Вопросы ис­тории, № 4: 21-32.

Кычанов, Е.И. 1986. Предисловие. Mongolica. Памяти академика Бориса Яковлевича Влади- мирцова, 1884 - 1931.М.: 3-9.

Малов, С.Е. 1951. Памятники древнетюркской письменности. М.-Л.

Малов, С.Е. 1959. Памятники древнетюркской письменности Монголии и Киргизии. М.-Л.

Марей А.В. 2000. Особенности социально-политической организации печенегов. Альтернатив­ные пути к цивилизации. Отв. ред. Н.Н. Крадин, А.В. Коротаев и др. М.: 337-343.

Марков, Г.Е. 1976. Кочевники Азии: Структура хозяйства и общественной организации. М.

Марков, Г.Е., Масанов, Н.Э. 1985. Значение относительной концентрации и дисперсности в хо­зяйственной и общественной организации кочевых народов. Вестник МГУ, Серия 8: Исто­рия, № 4: 86-96.

Масанов, Н.Э. 1984. Проблемы социально-экономической истории Казахстана на рубеже XVIII-XIX вв. Алма-Ата.

Масанов, Н.Э. 1987. Дисперсное состояние - всеобщий закон жизнедеятельности кочевого об­щества. Взаимодействие кочевых культур и древних цивилизаций. Отв. ред. В.М. Массон. Алма-Ата: 21-24.

Материалы 1968: Материалы по истории сюнну (по китайским источникам). Предисл., пер. и прим. В. С. Таскина. Вып. 1. М.

Материалы 1974: Материалы по истории сюнну (по китайским источникам). Предисл., пер. и прим. В. С. Таскина. Вып. 2. М.

Материалы 1984: Материалы по истории древних кочевых народов группы дунху. Предисл., пер. и прим. В.С. Таскина. М.

Мункуев, Н.Ц. 1970. Новые материалы о положении монгольских аратов в XIII-XIV вв. Татаро- монголы в Азии и Европе. Отв. ред. С. Л. Тихвинский. М. 382-418.

Плетнева, С.А. 1982. Кочевники средневековья. Поиски исторических закономерностей. М.

Плетнева, С.А. 1990. Половцы. М.

Савинов, Д.Г. 1979. Об этническом аспекте образования раннеклассовых государств Централь­ной Азии и Южной Сибири в эпоху раннего средневековья. Этногенез и этническая исто­рия тюркоязычных народов Сибири и сопредельных территорий. Омск: 41-45.

Скрынникова, Т.Д. 1997. Харизма и власть в эпоху Чингис-хана. М.

Скрынникова, Т.Д. 2000. Монгольское кочевое общество периода империи. Альтернативные пути к цивилизации. Отв. ред. Н.Н. Крадин, А.В. Коротаев и др. М.: 344-355.

Таиров, А.Д. 1993. Пастбищно-кочевая система и исторические судьбы кочевников урало­казахстанских степей в I тыс. до новой эры. Кочевники урало-казахстанских степей: Сбор­ник научных трудов. Екатеринбург: 3-23.

Толыбеков, С.Е. 1971. Кочевое общество казахов в XVII - начале XX веков (Политико­экономический анализ). Алма-Ата.

Трепавлов, В.В. 1993. Государственный строй Монгольской империи XIII в. М.

Трепавлов, В.В. 2000. Бий мангытов, корованный chief: вождества в истории позднесредневеко­вых номадов Западной Европы. Альтернативные пути к цивилизации. Отв. ред. Н.Н. Крадин, А.В. Коротаев и др. М. 356-367.

Хазанов, А.М. 1975. Социальная история скифов. Основные проблемы развития древних кочев­ников евразийских степей. М.