Тиара или тюрбан?

Николай V (Томмазо Парентучелли из Сарзан, известный гуманист) стал Папой б марта 1447 года, был рукоположен 19 числа следующего месяца и умер 24 марта 1455 года. Судьбе было угодно, чтобы за время пребывания на папском престоле он стал свидетелем двух значительных событий чрезвычайной важности, имевших, однако, разное значение в истории церкви и всего христианского мира того времени.

Прежде всего, 9 апреля 1449 года ему удалось положить конец так называемому «малому церковному расколу Запада»: антипапа Феликс V спустя десять лет после принятия сана от­рекся от него и вновь стал Амадеем VIII, графом Савойским. А четыре года спустя, в 1453 году, на глазах Николая V Констан­тинополь сдался туркам-османам. Последствием стало исчез­новение того, что называлось Восточной Римской империей (pars Orientis) более тысячи лет, со времен раздела Римской империи при Феодосии (единство, правда, двусмысленное и непрочное, было восстановлено лишь на период с 1204 по 1261 год). На вре­мя понтификата Николая V — как и его преемников Калликста III и Пия II, — пришлись крах Византии, продолжение кризиса внутри Священной Римской империи и турецкие захваты в Евро­пе. Отсюда следовала необходимость крестового похода, кото­рый укре­

пил бы вновь обретенное единство христианского мира (вскоре после окончания раскола завершилась и Столетняя война) и уп­рочил бы положение папского престола. Понтифик теперь был единственным главой всего христианского мира и все еще обла­дал нерушимым авторитетом. Говоря о планах новых кресто­вых походов и об отношениях христианской Европы с Османс­кой империей, можно сказать, что взятие Константинополя от­крыло и в том и в другом отношении новую фазу, завершившую­ся лишь одиннадцать лет спустя, со смертью Пия II. Вместе с этим Папой ушли в небытие проекты нового завоевания Кон­стантинополя и — пусть это виделось лишь в теоретической перспективе — возвращения Иерусалима.

Взойдя на папский престол, Николай унаследовал от своего предшественника Евгения IV многочисленные вопросы, связан­ные с крестовыми походами, от решения которых

по крайней мере, отчасти — пытался уклониться. Фронт про­тивостояния был широк и неоднороден: он тянулся от Балкан до Эгейского моря, участки его проходили в Испании и на юго-вос­токе Европы. Христианско-мусульманское противостояние по­родило колоссальную финансово-дипломатическую систему сбо­ра десятин и продажи индульгенций. Для Кастилии в 1448 году Папа снизил до трех флоринов стоимость индульгенции, кото­рую Мартин V оценил когда-то в восемь флоринов, а Евгений IV удешевил до пяти. Королю Хуану II он предоставил право распо­ряжения денежными сборами на организацию крестового похо­да против Гранадского эмирата, а в 1453 году поставил под его управление орден святого Иакова.

Однако Николай не выказывал чрезмерного желания во­зобновить военные действия против османских турок: слишком свежа была память о неудаче под Варной. Зато венгерский ре­гент Янош Хуньяди, албанец Скандербег (несмотря на свою при­творную покорность) и мистрский деспот Константин Палеолог были полны решимости вести борьбу с мусульманами, пусть даже их победа в тот момент казалась полной, и лелеяли мечты о реванше.

Хуньяди был особенно нетерпелив. О своем решении он со­общил папскому двору письмом в сентябре 1448 года, после чего вышел из Белграда и совершил стремительный марш через Сер­бию. Скандербег, подписав с Венецией особое со­

глашение и заручившись ее поддержкой, присоединился к новому предприятию. Папа же отделался общими обещаниями, не пред­приняв никаких серьезных шагов, но зато с лихвой снабдил вен­герского регента индульгенциями. Венгерские войска, усилен­ные албанским и валашским контингентами, встретились с ар­мией султана Мурада II 17-19 октября 1448 года на том самом Косовом поле, которое уже однажды, в 1389 году, оказалось для сербско-венгерской армии роковым. Второй день битвы на Ко­совом поле подтвердил недобрую славу этого места: под залпа­ми османской артиллерии и натиском янычар репутация Хунья­ди как выдающегося стратега была погублена навсегда.

А за несколько дней до этого, 3 октября, скончался ви­зантийский император Иоанн VIII. По распоряжению султана, который считал, что Византия полностью находится в его руках, корона империи перешла к Константину, деспоту Мистры: пред­полагалось, что сражение под Варной четыре года назад научи­ло его послушанию. С другой стороны, не исключено, что Му­рад считал его все еще довольно опасным противником и пред­почел держать в Константинополе (который теперь скорее напо­минал золотую клетку, со всех сторон окруженную турками), нежели видеть на свободе в Греции. Оставалось укротить толь­ко Скандербега, засевшего в мощной крепости Круя, окружен­ной крутыми горами. В апреле 1450 года султан сделал попытку овладеть этой неприступной твердыней, но после пяти месяцев безрезультатной осады вынужден был отступить.

Героическая защита крепости Скандербегом вызвала новый прилив энтузиазма среди европейских поборников крестовых походов. Папа, герцог Бургундский, неаполитанский король, вен­герский регент оказали Скандербегу поддержку провиантом и денежными средствами. И в тот же самый год два крупных цер­ковных авторитета — Николай Кузанский и Дионисий Картезиа­нец — пустились в долгое путешествие по Священной римской империи: одной из основных целей его была проповедь кресто­вого похода. Речи Дионисия особенно впечатлили Филиппа Доб­рого, герцога Бургундского, который

и без того склонялся к военным действиям против мусульман. В то же время другой сторонник войны с турками, папский нунций в Германии Эней Сильвий Пикколомини, в письме Николаю V из городка Винер-Нёйштадт от 25 ноября 1448 года предупреждал Папу, что отсутствие согласия среди христианских правителей и их эгоизм облегчают султану новые завоевания.

В 1451 году Мурад II скончался; ему наследовал молодой Мехмед II, двухлетнее правление которого несколькими годами ранее выглядело довольно бледно. Политический кризис, начав­шийся в Турции после смерти Мурада II, и жалкая репутация его наследника снова вызвали эйфорию среди христиан.

По правде говоря, это письмо, выдержанное в подобо­страстном тоне, содержало столь ошибочные умозаключения, что невольно напрашивается вопрос: не сознавал ли их оши­бочности сам автор? Но скорее всего, его призыв лишь отражал весьма распространенные в то время на Западе суждения, по­верхностные и предвзятые, которые Филельфо повторял отчас­ти по причине действительной неосведомленности об истинном положении вещей, а отчасти для собственного успокоения. Он преуменьшал опасности, трудности, неизбежные расходы и од­новременно превозносил, весьма переоценивая ее, византийскую мощь, которой давно уже не существовало. Что же до нового султана, то Филельфо и здесь не сказал ничего оригинального, а лишь повторил расхожее мнение о его бездарности.

Не стоит принимать слишком серьезно речи Филельфо, рас­считанные на его августейшего собеседника, тем более, что король Франции на тот момент был занят совсем дру­

гим — окончательным освобождением французских земель из- под власти англичан. Однако подобные документы показывают, что тема крестовых походов по-прежнему поднималась очень часто, но уже в чисто риторическом ключе.

Нельзя было ожидать многого, по крайней мере на тот мо­мент, и от Николая V, потрясенного двумя поражениями христи­ан — под Варной и на Косовом поле, — и постоянно колеблюще­гося между своим долгом понтифика и ограниченностью своих реальных возможностей для организации общехристианской кам­пании. Условием ее было согласие между самими европейцами и наличие крупных денежных сумм.

Вполне конкретные планы похода вынашивал король Неаполя Альфонс Великодушный, но это были планы особого свойства. В восточных вопросах Альфонс естественным образом продол­жал политику норманнов и анжуйской династии. Он с интересом смотрел на территорию нынешней Албании, сеньором которой он формально стал: прочное господство над этими землями по­зволило бы ему полностью контролировать

Отрантский пролив. Как некогда Карл I Анжуйский, он мечтал о византийской короне, и по этой причине он даже заключил дого­вор с Деметрием, братом и соперником царствующего импера­тора. В июле 1451 года Альфонс заявил, что он готов «объявить о крестовом походе, который сам и возглавит»^[17]. Но предложе­ние было очень похоже на скрытую угрозу в адрес Папы, так как вместо того, чтобы обратиться к понтифику, Альфонс в сво­ем послании обращался к «воинствующей церкви». Это был жест в сторону защитников принципа соборности внутри церкви. Од­нако вскоре выяснилась иллюзорность широких планов Альфон­са: он запутался в итальянской политике, не чувствовал себя уверенно даже на неаполитанском троне и, наконец, не распола­гал флотом. Правда, в 1451 году на неаполитанских верфях стро­илось несколько кораблей для оказания помощи византийскому императору.

А тем временем появлялись убедительные доказательства того, что молодого османского султана напрасно считали сла­бовольным глупцом. Он поспешил подтвердить соглашения, под­писанные с Венецией, а Яношу Хуньяди предложил мир на впол­не достойных условиях. Таким образом, когда весной-летом 1452 года турки начали работы по строительству укреплений на бере­гах Босфора и Дарданелл, генуэзцы и венецианцы, чьи интересы в Константинополе и на Черном море это затрагивало, оказа­лись не в состоянии предпринять в ответ совместных действий. Во-первых, итальянцы враждовали между собой, а во-вторых, ни те, ни другие не желали окончательно испортить отношения с какой-либо из конфликтующих сторон, хотя Генуя тяготела ско­рее к сближению с Константинополем, а Венеция была связана с султаном мирным договором от 10 сентября 1451 года.

Укрепления в проливах позволяли контролировать проход судов, а, следовательно, и снабжение Константинополя. Не­сомненно, подобные мероприятия были всего лишь прелюдией к новым военным действиям. И действительно, последние нача­лись уже в конце лета 1452 года и продолжились в ок­

тябре нападением на Морею, которое, впрочем, оказалось лишь отвлекающим маневром. По приказу султана христианин-ве­роотступник, венгерский мастер Урбан, руководил отливом мощ­ных пушек. Было ясно, что решающее наступление на Кон­стантинополь — вопрос нескольких недель.

Европой овладело нарастающее чувство страха и расте­рянности. Генуэзцы из Перы, европейского квартала Констан­тинополя, бросили клич о помощи: Генуя откликнулась на него и, в свою очередь, обратилась с призывом к своим основным со­юзникам: Флоренции и королю Франции. Уже упоминавшийся Пикколомини весной 1452 года в Риме, в присутствии Папы и Фридриха III, предсказывал необходимость нового крестового похода. В Неаполе Альфонсу V и Фридриху III о том же говорил Флавио Бьондо, впавший в немилость у Папы и высланный из Рима. Бьондо и в дальнейшем проявлял настойчивость в этом вопросе. В 1453 году, вернувшись в Рим, он посвятил неаполи­танскому королю небольшой трактат «О походе против турок» («De expeditione in Turchos»). Мехмед II, однако, давал понять, что не собирается ослаблять хватку. Более того, в марте-авгус­те 1452 года по его приказу было произведено массовое истреб­ление жителей Эпибатиона, что подтолкнуло известного фило­софа и писателя Георгия Трапезундского на публичное обраще­ние к понтифику «За защиту Европы» («Pro defendenda Europa»). 16 ноября 1452 года венецианский сенат обратился к Папе и кар­диналам, взывая к более энергичным действиям.

Папа не скрывал своей озабоченности, но, несмотря ни на что, оставался непоколебим: крестовому походу должно пред­шествовать подлинное объединение двух церквей. Фактически это было выдвинуто обязательным условием. Такую позицию Николая V разделяли и другие, хотя отчасти она представляла собой утопию, а отчасти — предлог для бездействия. Папу под­держивал, например, канцлер Ордена Золотого Руна Жан Жер­мен, рисуя картину будущей грандиозной экспедиции, которую греки и латиняне осуществят совместно, в лоне единой церкви. К ним должны были присоединиться также эфиопы с «пресвите­ром Иоанном», который теперь считался не азиатским правите­лем, а эфиопским негусом.

На этот раз грекам пришлось уступить шантажу со стороны Рима: другого выбора не оставалось. 12 декабря 1452 года в Святой Софии в присутствии Исидора Киевского^[18] - кардинала- епископа Сабины и латинского патриарха Константинополя спе­циально для этого прибывшего из Рима, - было торжественно объявлено об окончании церковного раскола. Однако оказалось, что выбрано было худшее из зол: хотя акт об объединении церк­вей был подписан с явной оговоркой, предусматривающей воз­можность его пересмотра сразу после исчезновения османской угрозы, греческие монахи и городские низы устроили в Констан­тинополе беспорядки, утверждая, что святотатственное согла­шение навлечет на подписавших его гнев Божий.