Падение Нового Рима

В Константинополе царили тревога и раздор. Защищавшие его войска состояли в основном из католиков (их было почти три тысячи), по большей части венецианцев и генуэзцев, и невольно возникали сомнения в их способности к согласованным действи­ям.

Потрясенный Запад, казалось, вышел из оцепенения. Город на Босфоре погиб «объявленной смертью». Но, судя по реакции христианской Европы, можно предположить, что никто в ней все­рьез не верил, что Константинополь может пасть. Его падение было воспринято как страшное предзнаменование конца света, как доказательство того, что отныне невозможно победить ту­рок и остановить их продвижение.

Османские захваты в Эгейском море и на Балканах уже при­учили европейцев к мысли, что их континент больше не являет­ся неприступным для мусульман (каковым, за исключением Пиренейского полуострова, он оставался с XI века). Но именно в результате падения «нового Рима» идея крестового похода стала связываться с идеей защиты Европы. Эней Сильвий Пик­коломини выразился предельно ясно: «В прошлом мы получали раны в Азии и в Африке, то есть в чужих странах. Но сейчас нам нанесли удар в Европе, на нашей родине, в нашем собствен­ном доме. Возможно, кто-то возразит, что турки уже давно из Азии перебрались в Грецию, те же монголы обосновались в Ев­ропе, а арабы, преодолев Гибралтарский пролив, заняли часть Испании. Но мы никогда еще не теряли города или другого мес­та, сравнимого с Константинополем»^[19]. И именно о Европе в пер­вую очередь думал богемский король Иржи Подебрад, который предложил создать политический союз европейских государств.

Как бы то ни было, Европа была полна различного рода воз­званиями и проектами крестового похода. Николай V на этот раз дал понять, что готов действовать. Получив известие о катаст­рофе (ему сообщил о ней венецианский сенат письмом от 29 июня), Папа распространил его среди тех итальянских правите­лей, которые в тот момент вели войну за миланский герцогский трон. Николай V призвал их немедленно прекратить междоусо­бицу, чтобы выступить единым фронтом против угрозы со сто­роны варваров. Его призыв достиг цели. Сколь бы ни были весо­мы основания полагать, что падение Константинополя ударило прежде всего по Венеции (которая, впрочем, уже давно позабо­тилась о своей безопасности, уста­

новив дружественные отношения с султаном), неизбежно на­прашивался тревожный вопрос: в какой степени угроза нависла над всей Европой? В частности, Неаполитанское королевство могло опасаться нападения со стороны не только турок но и ту­нисского эмира Абу Умара Усмана. Вдохновленный, очевидно, взятием Константинополя, он совершал набеги на европейские берега, захватывая христиан и обращая их в рабство, а также планировал вторжение на Сицилию.

Однако реакция на многочисленные угрозы оказалась не совсем такой, как предполагал Папа. Генуе, например, было толь­ко на руку, что тунисцы доставляют беспокойство арагонцам: более того, генуэзские корсары занимались тем же самым. Что же касается Константинополя, то генуэзцы постаралась спасти то, что еще поддавалось спасению. Власти республики в спеш­ном порядке передали султану просьбу не трогать генуэзский квартал в Галате и одновременно уступили свои черноморские владения Банку Сан-Джорджо^[20]. В то же время генуэзский пра­витель острова Лесбос, Джованни Джустиниани Лонго, не пожа­лел ни средств, ни людей, ни себя самого для защиты Констан­тинополя.

мир с Венецией отражал озабоченность миланского герцога не турецкой угрозой, а притязаниями на Милан со стороны фран­цузской короны, которые были весьма возможны, принимая во внимание родство между Висконти^[23] и герцогами Орлеанскими. Падение Константинополя и окончание Столетней войны, хоть и в разной степени, стали причинами и мира, заключенного в Лоди^[24], и так называемой «политики равновесия», которая, хотя и не всегда последовательно, проводилась затем в Италии на протяжении сорока лет. Венецианцы и флорентийцы продолжали дружно иг­норировать османскую проблему. В то же время в соглашениях Итальянской лиги по настоянию неаполитанского короля было указано, что союз должен однозначно восприниматься как пер­вый шаг к совместной военной операции, которая избавит Ита­лию и весь христианский мир от турецкой угрозы. Следует за­метить, что «крестовый поход как конечная цель не упоминает­ся в основополагающем документе Итальянской лиги, подписан­ном государствами с многовековой историей, но он упоминается в документе, заявляющем о верности лиги Папе»^[25].

Понтифик, со своей стороны, был полон решимости осу­ществить крестовый поход. Его настойчиво подталкивал к это­му и секретарь императора Фридриха III, уже знакомый нам Эней Сильвий Пикколомини, епископ Сиенский, утверждавший, что Папа, потрясеннный известием о падении Нового Рима, готов принять на себя как политическое, так и военное руководство будущей масштабной экспедицией.

caotivitateque>>). В нем он ясно указывает, на ком лежит от­ветственность за происшедшее: на греках, настроенных против церковного объединения, на слабых и лицемерных западных хри­стианах, озабоченных только собственной безопасностью и ус­тройством собственных дел, и на самом Джустиниани Лонго, которому Генуэзская республика поручила защиту города.

30 сентября 1453 года Николай V издает буллу о крестовом походе «Хотя церковь христова» («Etsi Ecclesia Christi»), являю­щуюся красноречивым свидетельством тревог того времени. В ней снова говорилось об османском султане как о прообразе Антихриста, о красном драконе Апокалипсиса, а далее, естествен­но, следовали обычные в таких случаях указания об индульген­циях, о десятине, которую надлежало собрать со всего христи­анского мира, об отлучении от церкви и наложении интердикта на любого, кто так или иначе будет оказывать помощь туркам.

Поначалу казалось, что призыв услышан. Император де­монстрировал, что его намерения неизменны. Герцог Бургундский во время праздника в Лилле дал торжественный обет принять участие в крестовом походе. Эта клятва, сделанная в духе ры­царских традиций, получила название «Обета фазана» (Voeux du faisan). Альфонс Великодушный делал подобные же заявления и одновременно не скупился на дифирамбы в адрес Скандербега, называя его своим главным полководцем. С Балкан поступали известия, внушавшие оптимизм: казалось, что сербы, венгры и албанцы намерены выступить единым фронтом против османс­кого наступления. Тем временем Папа по старой традиции, иду­щей от времен Григория X и Лионского собора 1274 года, на­стойчиво требовал писать трактаты, отчеты и воспоминания. Это помогло бы лучше узнать турок и в то же время вырабо­тать наиболее эффективные формы организации будущего ре­шающего крестового похода.

На самом же деле христианские правители относились друг к другу враждебно и вовсе не собирались ввязываться в войну, которая принесла бы пользу одним государствам за счет дру­гих. Балканская политика неаполитанского короля и его дружба со Скандербегом вызывали обеспокоенность у Вене­

ции, которая намеревалась вознаградить себя за причиняемые ей неудобства, со всеми необходимыми предосторожностями укрепляя свои отношения с султаном. На карту были постав­лены контроль над проливом Отранто и свобода плавания через него из Средиземного моря в Адриатику и обратно. Тем време­нем постепенно проходил испуг от падения Константинополя, спадала волна крестоносного энтузиазма и все больше недоволь­ства вызывала решительность, с которой церковь взялась за сбор десятины. В апреле 1454 года император созвал в Регенсбурге ассамблею Священной Римской империи, пригласив на нее как герцога Бургундского, так и итальянских правителей. Однако приехал только первый; остальные под разными предлогами ук­лонились от участия в ассамблее, поскольку боялись, что будут вынуждены принять на себя какие-то обязательства. С другой стороны, и сам Фридрих III не был уверен, стоит ли проявлять излишнее рвение. В результате он так и не появился в Регенс­бурге, поручив дела ассамблеи Пикколомини. Даже Филипп Бур­гундский, в чьем желании осуществить крестовый поход не при­ходится сомневаться, не мог посвятить себя этому делу настоль­ко, насколько ему того хотелось: он опасался, что освободивша­яся от английской угрозы Франция нанесет предательский удар. Пикколомини быстро понял, что наткнулся на глухую стену из безразличия и преднамеренного обструкционизма. Его письма, относящиеся к этому периоду, и особенно самое знаменитое, от 5 июля, полны горького пессимизма.

Вторая ассамблея, созванная во Франкфурте 29 сентября, в праздник архангела Михаила — покровителя крестоносцев, — также потерпела фиаско. Император не появился, снова передав все полномочия Пикколомини. Третья ассамблея, созванная в феврале следующего года в городке Винер-Нёйштадт и начав­шаяся с очередных отговорок, была распущена при известии о смерти Николая V.

Николай V — Томмазо Парентучелли — не был горячим приверженцем идеи крестового похода до падения Константи­нополя и стал ее запоздалым, но решительным сторонником после этой трагедии. Закончил же он свой земной путь в горьком убеж­дении, что совокупность политических, дипломати-

ческих и экономических причин делала невозможным объе­динение христианского мира против опасного врага: всем уже стало ясно, что этот враг может быть весьма полезен в каче­стве тайного или явного союзника против других христианских держав. И этотурок был хорошо усвоен европейскими правите­лями на три века вперед.

«Завещание» («Testamentum») Николая, включенное Джан- ноццо Манетти в его монографию «О жизни и нравах верховного понтифика Николая V» («De vita et moribus Nicolai V summi pontificis»), кажется неубедительным и апологетическим в том, что касается описания обороны Константинополя — «в опровер­жение объективных вещей» (in hac ipsa obiectarum rerum confutatione)^[26]. Упреки в адрес Папы тяжело ранили его. В ответ он заявлял, что христианские правители и государства оказыва­ют ему недостаточную поддержку, и говорил о внезапной (спра­ведливость этого мнения нам сложно оценить) и постыдной сда­че Константинополя осажденными. На самом же деле, вряд ли они могли бы сделать больше или поступить иначе — как, веро­ятно, и сам понтифик.