Глава 2 СТАНОВЛЕНИЕ УНИВЕРСАЛИСТСКОГО САМОСОЗНАНИЯ И ФИЛОСОФСКОГО КОНТЕКСТА ЦИВИЛИЗАЦИОННЫХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ

Истоки универсалистского (надэтнического, надконфессио­нального) самосознания, как и смысловые корни самого терми­на “цивилизация” уходят в далекую древность, в период создания в Старом Свете великих (мировых) религий, названный К.

Результатом сопровождавшего эти процессы кризиса лока- листского (родоплеменного, мифологического) сознания стало развитие зачатков универсалистского сознания (религиозного и социокультурного как предтечи цивилизационного). В разных странах рождались учения о разрыве сущего (земного) и должно­го (небесного), о путях распространения идей добра и правды. В этих условиях представления о других племенах и этносах как

“нелюдях” постепенно размывались. Их описания в священных и появлявшихся исторических тякстах постепенно перемещалось из мифологической в этическую и культурную плоскости. При этом использовался широкий круг негативно окрашенных терми­нов, таких как “дикость”, “варварство”, “деспотизм”. Типичным примером является метафора “варвар”, в которой разница языков прочитывалась как разница этического уровня. Так формировался негативный “фон”, на котором вырисовывался позитивный образ собственной культуры, служивший основой самоидентификации.

Однако степень противопоставляния собственной культуры и образа жизни “варваров” сильно отличалась от страны к стране. Она зависела от целого ряда факторов, среди которых надо вы­делить наличие политически сильных и культурных соседей, формы политического строя и типа взаимодействия с “варвара­ми”, степень ощущения кризиса собственных общества и культу­ры, способы фиксации и критики культурных ценностей. Образы соседа на Ближням Востоке, самом древнем “перекрестке куль­тур”, и Дальнем Востоке сильно отличались. В некоторых случаях при этом “фон” и “фигура” тем или иным образом связывались, что оправдывало интерес к иным народам, на образы которых проецировались позитивные ценности, приписываемые собст­венному народу. Это придавало создаваемым историческим нар­ративам многообразие и впервые открывало возможности для оспоривания и обсуждения утвердившихся ментальных карт, опи­сывающих географию мировых культур и структуру истории.

Наиболее совершенной из • форм связи исторических образов была связь во времени (по типу раньше/позже, вперед/назад, быстряя/мядленняе). Она сопровождала или замещала веру в универсальность циклических процессов и концентрическое уст­ройство мира. К. Яспярс писал: “Вместе со скачком в историю осознается преходящий характер всего. Всему в мире отведено определенное время, и вся обречено на гибель. Но только чело­век знает, что он должен умереть. Наталкиваясь на эту погранич­ную ситуацию, он познает вечность во времени, историчность как явление бытия, уничтожение времени во времени”^[304]. Перво­начально новое восприятия проецируется на сакральную исто­рию. У Гесиода (VII в. до н.э.) прослеживается разница между квазипрогрессистскими процессами в мире Богов (где диких ти­танов сменяют “цивилизованные” боги-олимпийцы) и деградацией в мире людей^[305]. Но постепенно модели развития распространяются

и на историю людей. У Геродота, Фукидида и Полибия цикли­ческая концепция времени соединяется с “распрямлением” пос­леднего временного цикла^[306]. Так в результате деформации цик- лизма центральной становилась линейно-векторная модель истории (в иудаизме и отчасти в античной культуре), цикличе­ское движение превращалось в поступательное, линейно-фина- листское^[307]. Представление о направленности движения времени и смысле истории помогало уменьшить степень неприятия внешнего мира и при этом снизить остроту проблемы смысла жизни.

2.1.