Социально-экономические сдвиги в современном Арабо-мусульманском мире

Достижения и проблемы социально-экономического и политического развития стран Мусульманского мира во второй половине XX в. позволяют сопоставить намерения и результаты, характерные для эволюции мусу­льманских, в частности арабских, государств и на этой основе сделать выво­ды, во-первых, о теоретической несостоятельности целого ряда распростра­ненных в Западном мире постулатов относительно их периферийной слабо­развитое™, во-вторых, о высокой мере взаимозависимости внутренних и внешних факторов в обеспечении процессов национального подъема этих государств, в особенности в условиях глобализации.

С крахом биполярной системы вокруг и в самом арабском регионе ко­ренным образом меняется политический фон, на котором ранее выстраива­лись стратегии развития составляющих его стран.

Новая расстановка сил на международной арене объективно оказывает содействие укреплению позиций Израиля в регионе, поскольку его поддер­жка со стороны США остается неизменной; в то же время политика Вашин­гтона относительно арабских государств становится более жесткой. Нако­нец, оправдывается озабоченность мусульманских лидеров по поводу созда­ния Соединенными Штатами функционального эквивалента советской уг­розе в лице «исламского терроризма», которая усиливается мессианскими планами Белого дома относительно демократизации арабских народов.

Закономерности общих тенденций мирового развития наложили свой отпечаток и на эволюцию арабских стран. За последние 30 лет их ВВП в рас­чете на душу населения возрастал всего на 2 % в год, беднейшие 20 % жите­лей арабских государств получали лишь 7 % национального дохода, а коли­чество безработных здесь к концу XX в. составляло 14—15 % активного насе­ления, или 12,5 млн человек *.

Под влиянием падения цен на нефть в 1980-е гг., неспособности араб­ских властей обслуживать внешнюю задолженность своих государств и резкого снижения государственных затрат, в арабских странах провозгла­шаются программы реформ, направленные на сокращение государственных дотаций и субсидий производственного характера, освобождение цен, свер­тывание ограничений на большую часть валютно-финансовых операций, введение рыночного курса национальных валют, продажу нерентабельных госпредприятий и т. д.

Импульсом для начала рыночных преобразований стало усиленное внешнее давление со стороны международных финансовых организаций и правительств западных стран. Как отмечал в этой связи сотрудник Универ­ситета Райерсона (Торонто, Канада) А. Болбол, экономические реформы в арабских государствах начались именно тогда, когда под угрозой оказались интересы их западных кредиторов ^[85][86].

Действительно, в начале 1980-х гг. нефтяные прибыли арабских госу­дарств упали больше чем на 40 %. Страны, которые не экспортировали нефть, утратили возможность рассчитывать на помощь арабских государств-нефте-

экспортеров, сократившуюся с 1,5 млрд долларов в 1980 г. до 200 млн в 1994 г. Арабские правительства восприняли падение цен на энергоносители как временное явление и компенсировали недостаток иностранной валюты большими займами у стран Запада. В результате их внешний долг достиг таких размеров, что они оказались неспособны его обслуживать. Чтобы про­должить процесс получения займов, арабские страны должны были отсро­чить и реструктуризировать свои предшествующие долги. Вот тогда-то МВФ, Парижский и Лондонский клубы кредиторов и заявили, что реструк­туризация долгов возможна лишь в случае проведения экономической либе­рализации.

Требования международных финансовых учреждений включали либера­лизацию валютного и импортного контроля, девальвацию национальной ва­люты, прекращение бюджетного финансирования низкорентабельных пред­приятий, разгосударствление промышленных, инфраструктурных и других объектов, улучшение климата для иностранных инвесторов.

Сегодня трудно судить, насколько арабские страны включились в вы­полнение навязанных международными институтами «проектов структурно­го оздоровления», а в какой мере продолжали придерживаться собственных программ рыночных реформ, которые вовсе не ставили целью полную либе­рализацию экономики и отказ от государственного контроля над рынком. Даже в случае с наиболее удачным региональным примером приватизации — Египтом, на сентябрь 1999 г. в руки частных собственников перешло полнос­тью или частично лишь 140 из 303 (по состоянию на начало 1990-х гг.) круп­ных предприятий ’.

Остается проблематичным, насколько видение Вашингтоном «новой экономики» стран Ближнего Востока, стратегия формирования которой сосредоточена на трех направлениях: Интернет, приватизация, туризм — отвечает, скажем, пониманию стратегии стимулирования частного пред­принимательства в странах Персидского залива. Последняя включает ди­версификацию экономической структуры региона с целью уменьшения его восприимчивости к внешним потрясениям; развитие и оптимальное испо­льзование трудовых ресурсов, повышение производительности труда; увели­чение прибавочной стоимости благодаря повышению степени переработки местного сырья; удовлетворение спроса местного рынка и одновременное использование сравнительных преимуществ в размещении факторов произ­водства с целью продвижения национальной продукции на внешние рынки; создание самоподдерживающейся промышленной и технической базы; по­ощрение регионального сотрудничества и географически сбалансированно­го развития ^[87][88].

При любых оценках отсутствие радикальных сдвигов на таких направле­ниях, как свертывание социальных программ, прекращение предоставления субсидий нерентабельным государственным предприятиям, ликвидация до­

таций на продукты первой необходимости, отмена протекционистской под­держки властями местного предпринимательства и т. д. едва ли свидете­льствует о полноценном продвижении арабских государств по пути рыноч­ных преобразований, определенных международными финансовыми инсти­тутами.

Достаточно свободное и широкое толкование правительственными кру­гами арабских стран программ «структурного оздоровления» обусловлено их пониманием возможных отрицательных последствий абсолютизации по­пытки мировых институтов ввести экономику арабских стран в русло разви­тия, сводящееся к размежеванию частного и государственного секторов, вы­бору между позициями «больше государства» или «меньше государства», противопоставлению либерализации дирижизму, государственного секто­ра — частному, — то есть без учета социально-экономического контекста арабских стран, характера существующих национальных структур и достиг­нутого уровня развития. Именно пониманием неизбежности отрицательных последствий широкомасштабной экономической либерализации был выз­ван отказ сирийского правительства от внедрения радикальных хозяйствен­ных реформ. В стране, где ежегодное возрастание количества рабочих мест на 80 тысяч едва удовлетворяет треть спроса, где безработица достигла 20 %, а работа в госсекторе остается источником существования почти половины населения ¹— всесторонняя либерализация расценивается как синоним анархии.

Более того, пробуксовки, а то и откат от «сценария реформ» к основам действующей модели, происходят в арабских странах по мере нарастания от­рицательных тенденций в процессе хозяйственных преобразований, как это имело, например, место в Тунисе, Марокко и Алжире, где темпы роста в по­реформенный период (1986—1995 гг.) снизились по сравнению с дорефор­менными временами (1970—1985 гг.) до 4,1 %; 3,5 %; 0,8 % с, соответствен­но, 6 %; 4,8 %; 3,3 % \

Наконец, определенные процессы и взаимозависимости, которые имеют решающее значение для осуществления хозяйственных реформ в арабских странах, не укладываются в рамки формальной логики и сухих эко­номических расчетов, деформируя тем самым реальное представление о воз­можностях экономической либерализации.

В современном мире процесс экономической глобализации связан с ге­гемонией неолиберальной философии, которая подчиняет социально-эко­номическое развитие императивам рынка в его западной разновидности. Характерными особенностями рыночных систем развитых мировых держав являются постепенное угасание признаков их специфичности, отмежевание экономики от политической сферы, доминирование логики рынка над логи­кой функционирования политической системы общества, а рыночных стан­дартов — над ценностями солидарности в социальной сфере.

^, Le Figaro economie. — 2001. — 26 juin.

^jbili A., Enders R,, Treichel V.Financial sector reforms in Algeria, Marocco and Tunisia. — Washington, 1997. — P. 27.

Однако рыночные системы арабских стран формировались с учетом другой цивилизационной специфики и функционируют на основе действия других закономерностей, связанных с приоритетами солидарности, неразде- лимости «экономического» и «политического» в жизни социумов, объедине­нием рыночной конкуренции с традиционными культурными ценностями, менее индивидуальными и более патриархальными, чем в странах Запада.

Иерархичность в принятии решений, контроль над деятельностью ин­дивида, подчинение эффективности персонализированным связям, пат­риархальные подходы, непотизм, протекционизм и клиентализм присущи как общественной жизни арабских стран в целом, так и функционированию их хозяйственных организмов в частности.

Именно традиционные племенные и клановые отношения, которые глубоко укоренились здесь, а не злая воля группы «элитарных тиранов» со­действуют общественному воспроизводству авторитарного стиля организа­ций, руководства и поведения. Исламский семейно-трайбалистский мента­литет, в соответствии с которым преимущество в процессе выбора принад­лежит не человеку, а традиции, не рациональным аргументам, а инструк­циям авторитетов, формирует у субъектов хозяйственной деятельности кон­формистские и социоцентристские, а не либеральные ценности. Социализа­ция в семейно-племенной среде не готовит индивида к работе вне границ семейной и племенной группы.

В такой социальной среде установки наподобие «рыночные реформы следует понимать как обособление «экономического» от «политического» в жизни страны,...экономика должна стать независимой сферой,... государ­ство должно ограничиться ролью надзирателя за получением прибылей част­ным капиталом,...должна состояться частичная приватизация самой госу­дарственной власти» ¹и т. п. выглядят как абстрактная утопия, попытки реализации которой могут не только подорвать лояльность населения к пра­вительству и легитимность верховной власти, но и разрушить сам социа­льный каркас общества, в котором неразрывно объединены элементы обра­за жизни, традиций, солидарности, доверия и культурных ценностей.

В Иордании, например, попытки форсировать экономические реформы взорвались «хлебными бунтами» в городах Тафила, Карак, Мазар и Амман летом 1996 г. и в городе Маан в феврале 1998 г.; снижение субсидий на про­дукты питания и энергоносители в Йемене в 1998—1999 гг. привело к много­численным вооруженным стычкам между племенными военизированными формированиями и регулярной армией; и наоборот, в Ливане сформирован­ный в октябре 2000 г. премьер-министром Рафиком Харири новый кабинет министров предусмотрительно отказался от масштабных экспериментов в общественном секторе экономики именно ввиду возможных политических

последствий, способных сдетонировать конфессиональные и клиентали- стские структуры.¹

Уже сам процесс экспансии новых участников в сферу экономической деятельности арабских стран является серьезным испытанием для их рыноч­ных структур. Международные корпорации и торговые компании, генери­руя в условиях экономической системы развитых государств избыточное производство, приобретают возможность расширения своих рынков сбыта за счет подрыва или уничтожения внутренней производственной базы при­нимающей стороны, то есть путем разрушения местного производства, ориентированного на внутренние потребности. Да и, собственно, сами «но­вые рынки» «открываются» в результате вытеснения национальной хозяй­ственной системы: национальные производственные единицы доводятся до банкротства или принуждаются к перепрофилированию на потребности глобальных корпораций, государственные предприятия приватизируются или закрываются, а независимое аграрное производство приходит в упадок. То есть «экономика национального производства» поглощается «экономи­кой неолиберального рынка».

Даже в допустимых арабскими правящими кругами границах либера­льные экономические реформы приводят скорее к мутации местных хозяй­ственных систем, чем к их приближению к западным эталонам. Так, в пе­риод экономической либерализации институт частной собственности в арабских странах еще в большей мере отдалился от перспективы его рацио­нальной адаптации к местным хозяйственным условиям. Несмотря на за­метную активизацию деятельности арабских бизнесменов, получивших в новой обстановке доступ к импорту средств производства, производствен­ная функция частного капитала в общественном воспроизводстве деформи­ровалась. Расширенный блок разных прослоек новой предпринимательской и бюрократической буржуазии, дополненный теневыми структурами, про­должает обогащаться, по-своему монополизируя госсектор.

В Марокко, например, на 1996 г. было приватизировано 25 крупных и наи­более прибыльных фирм в области энергетики и финансов, собственниками которых стали местные финансовые магнаты и королевская семья. Лишь небольшое количество акций приватизируемых предприятий оказалось на бирже в Касабланке, где их покупали мелкие бизнесмены скорее для спеку­ляций, чем для инвестиционных целей. В сущности приватизация в Марок­ко ничего не изменила в управлении экономикой — члены королевской се­мьи, которые раньше управляли предприятиями как представители власти, просто стали управлять предприятиями на правах частной собственности. Не повысился в экономической жизни и уровень конкуренции — бывшие государственные монополии, перейдя к частным собственникам, так и оста­лись монополиями.

В Египте же процесс экономической либерализации только усилил сис­тему протекционизма. В результате ограниченному числу предпринимате­лей, чтобы завести прибыльное дело, необходимо найти партнера из верхних ярусов госадминистрации. Сформированная таким образом «бизнес-бюро-

кратия», стремясь закрепить сложившееся положение дел, всячески мешает внедрению других схем развития частного предпринимательства.

Собственно, качество заинтересованности государственных элит араб­ских стран в процессах либерализации экономики именно тем и отличается от аналогичной реакции элитарных социальных прослоек развитых мировых держав, что оно не олицетворяет устремлений буржуа, подчиненных исклю­чительно примату прибыли. Заинтересованность правящих кругов арабских стран в экономической либерализации — это заинтересованность социа­льной субстанции, которую американский востоковед Дж. А. Аббас квали­фицировал как «правящий трайбалистский класс»^[89], усматривающий в либера­лизации не главный, а лишь один из многих источников укрепления своего положения. Он определяет стратегию развития страны, контролирует поли­тические и экономические рычаги власти, поддерживает в обществе социа­льное равновесие, осуществляет защитные функции от посягательств на свое положение со стороны оппонентов, рекрутирует в сферу гражданского управления представителей родственных кланов, наконец, легитимизирует персональный экономический и политический статус личности.

В узкосоциальном аспекте видение этим классом целесообразности эко­номической либерализации подчинено заботам об усилении всего комплек­са обеспечения своей жизнеспособности с персонифицированными властны­ми отношениями, патримониализмом, кровно-родственными связями, трайбализмом, суровой иерархичностью групповых коалиций и альянсов. И там, где экономическая эффективность может нарушить эти базовые компо­ненты, она является неприемлемой.

Общегосударственному формату политики правящих кругов арабских стран присуще доминирование соображений национальной экономической безопасности. Но не только этих. Будучи, с одной стороны, участниками проводимых ТНК глобальных игр, власти арабских стран декларируют свою благосклонность к принципам рыночного хозяйствования и либеральных экономических реформ. Однако, с другой стороны, сознавая опасность со­циальных взрывов и политических потрясений, они проводят осторожную и выборочную политику в области экономической либерализации, все больше склоняясь к реализации известных моделей смешанной экономики.

В существующей политической практике ни одно правительство в мусу­льманском мире не может отказаться от защиты интересов своей страны. Сколь бы привлекательной не казалась координация национальной полити­ки с установками ведущих мировых держав или «общее регулирование» ми­рохозяйственных связей, пожертвовать непосредственными национальны­ми преимуществами во имя «нового порядка», который неизвестно кому еще принесет большие дивиденды, с политической точки зрения весьма рискованно.

Таким образом, дальнейшее углубление экономической взаимозависи­мости сталкивается с преградами на политическом уровне. Если основные

решения относительно судеб народов Арабского Востока будут приниматься не их правительствами, а международными финансовыми учреждениями, то о дееспособности национальных политических элит не может быть и речи. Становятся также лишенными содержания понятия национальной незави­симости и суверенитета, приобретенные в ходе деколонизации. Да и в каком качестве будет функционировать центральная власть в случае ее отказа от внутреннего суверенитета, который разрывает взаимосвязь между граждан­ским обществом и государством, или от внешнего суверенитета, парализую­щего функции государства как члена международной системы? Ни один ре­жим не может переродиться в репродуктор навязанной ему политики, оста­ваясь при этом легитимным и популярным. Тем более, когда речь идет об откровенных посягательствах на национальные интересы.

Например, американский специалист по вопросам Востока С. Рихтер, выводя факторы расхождений глобализационных вызовов и устремлений разных социальных слоев населения Саудовской Аравии, отмечает, что для саудовской элиты глобализация представляет опасность требованиями от­крытости, меньшей иерархичности и большей демократичности. У народ­ных масс Саудовской Аравии основную обеспокоенность вызывает культур­ная глобализация, которая угрожает их вере и моральным принципам. «Эта позиция, — уточняет С. Рихтер, — согласуется с позицией автократического режима, находя выражение в общенародном сопротивлении иностранному влиянию в политической, социальной и культурной сферах». Американский специалист довольно квалифицированно формулирует нюансы заинтересо­ванности Саудовской Аравии в экономическом сотрудничестве с Западом и границы продвижения глобализационных процессов в других сферах жизни нефтяного королевства. Но следует ли из этого конструктивный вывод о необходимости поиска консенсуса в интересах развитых государств и сау­довского общества? Ничего подобного. Светлое будущее, согласно амери­канскому видению, возможно только при полной открытости глобализации и высказывается это в достаточно ультимативной формуле. «Саудовцы не могут серьезно рассчитывать на продолжительное использование экономи­ческих благ глобализации, отвергая все остальное, — пишет С. Рихтер. — Если они желают оставаться верными своим ваххабитским ценностям и от­казываться от открытости миру, тогда, рано или поздно, они должны поста­вить крест на нефтяных прибылях» *.

Чрезвычайно рискованным является в политике Запада и принцип сое­динения требований углубления экономических реформ с требованиями по­литической либерализации. Хотя Т. Парсонс считал, что либерально-демок­ратические формы правления — это обязательное условие достижения более высоких уровней социально-экономического развития, тем не менее опыт перехода от командной к рыночной экономике опроверг такую взаимозави­симость. Наоборот, успешное развитие таких авторитарных стран, как Ки­тай и Вьетнам, наглядно доказало, что авторитарные режимы могут быть бо­лее успешными, чем либерально-демократические, с присущими последним

проблемами внутреннего социального неравенства и отставания от остально­го мира.

Во-вторых, «демократический инструментарий» оказался ущербным да­же относительно пригодности к требованиям самой экономической либера­лизации. Хотя программы «структурного оздоровления» и проводятся под лозунгами демократизации, в реальной жизни они требуют усиления аппа­рата внутреннего принуждения. В то время, как проведение выборов на многопартийной основе остается обязательным условием предоставления кредитов реципиентам международными финансовыми учреждениями, сами экономические реформы мешают демократизации, поскольку их осу­ществление невозможно без поддержки армии и авторитарного (формаль- но/фактически) государства, которое силовыми методами вынуждено объя­снять «преимущества» нового порядка доведенной до нищеты «игрой ры­ночных сил» части населения.

В-третьих, возрастающие сомнения вызывает сама пригодность запад­ной демократической модели для внедрения в арабских странах. Главные причины «межцививилизационной расстыковки» состоят как в том, что «де­мократическая система, — по определению короля Саудовской Аравии Фах- да, — не подходит для ближневосточного региона, так как уклад и традиции его народов отличаются от остального мира» ¹, так и в том, что сам процесс эволюции политической мысли на Ближнем Востоке происходит в социа­льной среде, не являющейся ни либеральной, ни плюралистической, ни де­мократической. Автохтонная же природа самобытной исламской демокра­тии остается непознанной. Европейской гуманитарно-исследовательской традиции, с присущими ей методами объединения демократических и эман­сипированных тенденций в обществе и истории, до сих пор непонятны дей­ствующие в лоне ислама глубинно-демократические импульсы и закономер­ности.

Как, скажем, можно перевести на светский язык европейских политоло­гов-обществоведов видение роли государства и общества исламскими фун­даменталистами, согласно которому гражданское общество автономно от государства, меньшинство автономно от большинства, а сама государствен­но-политическая модель базируется на религиозном плюрализме — в отли­чие от вестернизированной формы государственности в арабо-исламском регионе, которая ограничивается бюрократической системой суверенитета на определенной территории ? ^[90][91][92]

Созданная по европейским шаблонам в странах Востока демократичес­кая модель содержательно не менее далека от ее западных аналогов, чем ав- личных выборов, в которых приняло участие от 69 % до 90 % электората. Однако они не стали отражением процессов либерализации политической системы. Как утверждает тунисский политолог М. Талби, «ни одна из араб­ских стран не является демократической». В некоторых арабских государ­

ствах демократии не существует потому, что исламские радикалы считают ее несовместимой с исламом. В других арабских странах демократические принципы и нормы записаны в конституции. На практике же демократия здесь — театрализованный спектакль. «Выборы в арабском мире — это фарс, безобразный маскарад. Все арабские демократии характеризуются практически единодушной поддержкой правителя, кем бы он ни был» *.

Например, сам факт успешного проведения демократических президен­тских выборов в 1999 г. в Египте, Тунисе, Йемене и Алжире не может затмить феномена формальности самой избирательной процедуры. При этом сле­дует принять во внимание, что президент Египта X. Мубарак был избран на четвертый срок, Бен Али в Тунисе — на третий, А. Салех в Йемене — на вто­рой. И, вдобавок, X. Мубарак был безальтернативным кандидатом, А. Сале­ху противостоял один кандидат из его же партии, а в Тунисе к выборам были допущены два представителя мелких политических группировок, которые набрали 0,6 % голосов. В Алжире же 6 претендентов от оппозиции сняли свои кандидатуры ^[93][94].

Существенные отличия продолжают существовать в политическом ста­тусе и социальных полномочиях партийных формирований в арабском и ев­роатлантическом «мирах». Политические партии в арабских странах, даже правящие, как и раньше, абсолютно не влияют на процесс разработки и принятия политических решений как партийной, так и государственной верхушкой. Они выстраиваются вокруг эндогамных структур, которые, в свою очередь, базируются на клановых обязательствах, нередко общей се­мейной собственности и родственной солидарности.

Например, не считаясь с существованием в Сирии правящей политичес­кой коалиции — Национально-прогрессивного фронта с его авангардом — партией БААС, режим президента X. Асада в этой стране держался прежде всего на объединении вокруг семейной группы Асадов — Махлюфов, а так­же когорты видных алавитов, главным образом из числа военной элиты, за каждым из которых, как правило, стояло соответствующее алавитское племя или клан.

В Сомали же похожая ситуация получила обратное развитие. За фасадом правившей в стране в 1970—80-х гг. Сомалийской революционной социа­листической партии политическое равновесие в обществе поддерживалось благодаря тщательному распределению режимом Мохаммеда Сиада Барре властных полномочий в рамках четкой этно-иерархической структуры пра­вящей элиты, которую составляла верхушка племен долбахант, марехан, миджуртин и огадени. Именно нарушение трайбалистского равновесия в конце 1980-х гг. в пользу марехан и в ущерб другим племенам, усиленное обострением отношений между лидерами марехан и родо-племенными кла­нами исак, дир и хавия — вызвало не только крах режима, но и развал сома­лийской государственности.

Что же касается политических и общественных неправительственных ор­ганизаций — оппозиционных партий, прессы, профсоюзных образований —

то и они, преимущественно, развернуты на клановой основе, в соответствии с логикой социально-политической адаптации к самобытной арабо-ислам­ской среде.

Таким образом относительно процессов «демократизирования» араб­ских народов правящие круги Запада выдают желаемую политическую конструкцию за объективную реальность. В то же время всеохватывающие и устойчивые традиционные отношения в арабских обществах, постоянно воссоздаваясь и отчаянно сопротивляясь любым попыткам уничтожения, отвергают или адаптируют на базе собственных принципов вестернизиро­ванные политические системы.

Регламентированная экономическая либерализация, внешние попытки нивелирования культурно-исторических особенностей исламской цивили­зации привели не столько к гармонизации евроатлантического и арабо-ис­ламского миров, сколько к их отрицательному синтезу. Вот почему, анали­зируя реакцию арабских сообществ на трагические события 11 сентября 2001 г. в Нью-Йорке, профессор Университета Джона Гопкинса Ф. Аджами указал: «Рынки не свели на нет исторические страсти, а столетие мировых высоких технологий еще и не родилось. Однако в противоречивые оскорблен­ные общества 11 сентября пришло удовлетворение,... когда триумфатор, ко­торый вызывал страх у всего мира, был превращен в пепел и руины нью-йоркских улиц» ^,.

Бесспорное право США, как и любой страны, на противодействие тер­рористическим актам признано международным сообществом. Однако гиб­кость и корректность американского руководства в решении этой актуа­льной задачи являются залогом успеха такого решения. В политике Вашин­гтона, направленной на глобальный ответ международному терроризму, не должна преследоваться цель сакрализации американских национальных ин­тересов на планетарном уровне за счет интересов других народов. А созда­ваемая действиями развитых мировых держав новая планетарная экономи­ческая архитектура не должна разрушать базовые основы жизни народов арабо-исламского региона, ставить под сомнение право их выбора собствен­ных путей общественного прогресса.