Кризисные тенденции в социально-экономическом развитии арабо-мусульманских государств в конце XX — начале XIX вв.

Хозяйственная сфера арабских стран, о чем было сказано выше, с 1980-х гг. оказалась в состоянии усиливающегося развала. Господствовавшая до этого времени иллюзия экономической независимости, которая отождествляла развитие с разрывом неоколониальных связей, была развеяна объективной реальностью — зависимостью экономического роста от степени открытости государства внешнему миру, содействия фактору конкуренции, оптима­льного распределения ресурсов, зависимости темпов экономического разви­тия от активности хозяйствующих субъектов, а не абстрактной необходи­мости, реализация которой выступает в качестве функции государства.

¹ Foreign Affairs. — 2001. — Vol. 80, № 6. — Р. 15,16.

Вероятно, именно в арабском регионе соревнование между «социалис­тической» и «капиталистической» версиями прогрессизма оказалось дес­труктивным и мучительным как нигде в третьем мире. В созданной по обра­зу советской модели экономике арабских стран государство занимало доми­нирующие позиции, национализировав почти всю промышленность, введя монополию на внешнюю торговлю и централизованное планирование. Оно превратилось здесь в главного инвестора и получателя доходов, которые превышали 50 % ВВП. Государственные доходы обеспечивались или за счет иностранной помощи (Египет, Иордания), или за счет прибылей государ­ственных предприятий (Алжир, Египет, Ирак, Марокко, Сирия, Тунис), или за счет экспорта нефти (Алжир, Ирак, Кувейт, Ливия, ОАЭ, Саудовская Аравия) *.

Свою ведущую роль в развитии государство подтверждало дотациями в социальную сферу, субсидированием потребления, финансированием эко­номического подъема, обеспечением роста занятости населения, выполняя таким образом условия «социального контракта», в соответствии с которым гарантировало гражданам работу и социальную защиту, а граждане обязыва­лись оказывать государству политическую поддержку.

В новых условиях экстравертная стратегия развития наступала на ее ин­тровертную разновидность при возрастающей дискредитации своих основ и выявлении несостоятельности их базовых закономерностей. Классическая теория А. Смита о выгодах внешней торговли для стран, которые продают излишки своей продукции, обещающая процветание тому государству, у ко­торого больше таких излишков, отрицалась негативными последствиями этой политики для стран арабского региона. Очевидными оказались и про­белы в теории Д. Рикардо о выгодах внешней торговли, предусматриваю­щей, что внешняя торговля помогает благоприятному перераспределению внутренних ресурсов, к которой снова начали апеллировать в 1980-е гг.

Даже опыт стран ОПЕК, получивших в 1970—1990-е гг. свыше 200 млрд долларов за продажу своей нефти, показал, что доходы от монопольного по­ложения на внешних рынках если и оказывают содействие обогащению, то вовсе не обязательно становятся гарантией развития. Они могут даже стать преградой в той мере, в которой подрывают производственную деятель­ность. Слаборазвитая экономика проявляет ограниченную способность к усвоению этих огромных средств и одностороннее развитие с преоблада­нием сырьевых отраслей над обрабатывающей промышленностью.

Общехозяйственная регрессия арабских экономик под влиянием про­цессов либерализации оказалась еще более острой, чем отраслевая. Как только завершился ажиотаж вокруг мировых цен на нефть 1973—1984 гг. и была на­чата либерализация, в арабских странах стал наблюдаться экономический спад. Например, в 1970-х гг. ВВП Египта увеличивался в среднем на 8 % в год, а Сирии и Иордании — на 10 %. В 1980-х гг. темпы прироста экономики Египта упали до 5 %, Сирии — до 3 %, а прирост ВВП Иордании вообще ха­рактеризовался отрицательными значениями. Это явным образом противо­речило либеральной экономической теории, согласно которой открытость

экономики, свободное участие в международной торговле и устранение преград для поступления иностранного капитала обязательно стимулируют экономический рост.

Даже тот небольшой прирост ВВП, который все еще сохраняется в араб­ских странах, объясняется в значительной мере последствиями периода «нефтяной лихорадки». Во время роста цен на нефть деньги в большинстве арабских стран были накоплены в таких размерах, что их «остатки» расходо­вались на протяжении последующих десятилетий, позволяя поддерживать их экономики на плаву. (Как уже отмечалось, помощь арабских стран-эк­спортеров нефти арабским государствам-неэкспортерам составляла, напри­мер, в 1980 г. 1,5 млрд долларов, постепенно сокращаясь в последующие го­ды и достигнув всего 200 млн долларов в 1994 г.).

Наиболее ярко экономический кризис арабских стран проявился в ис­ключительно низкой эффективности внутренних инвестиций. В последние десятилетия эти государства прилагали значительные усилия с целью акти­визации своего экономического развития и направляли большие капитало­вложения в производство. Доля инвестиций в ВВП во всех арабских странах колебалась в пределах 24—28 %, а в Алжире даже достигала 40 %. По этому показателю арабские государства приблизились к новым индустриальным странам Юго-Восточной Азии. Однако отдачи от капиталовложений в араб­ских государствах были почти в 6 раз ниже.

Важно учитывать при этом, что капиталовложения стали финансиро­ваться за счет внешних источников, в основном кредитов. В Тунисе и Ма­рокко внешние источники финансирования покрывали 12 % ВВП, в Египте, Сирии и Иордании — 20 %. Низкая отдача от капиталовложений означала, что кредиты невозможно возвратить. В результате пошел виток внешней задолженности. Уже к началу 1990-х гг. внешний долг Иордании составлял 7 млрд долларов, Туниса — 8 млрд, Сирии — 21 млрд, Марок­ко — 22 млрд, Алжира — 32 млрд, Египта — 34 млрд. В особенности при­мечательно, что наибольшими должниками стали даже те, кто в период нефтяных бумов сами раздавали льготные кредиты другим арабским стра­нам, например Алжир. К началу роста нефтяных цен внешний долг Алжира составлял 70 % его экспортных поступлений. Получив огромные средства от экспорта нефти, раздав много кредитов и либерализовав экономику, Алжир в начале 1990-х гг.

Либеральная экономическая теория обещала арабским странам совсем другое. Она ориентировала на то, что открытие рынков будет оказывать со­действие прямым иностранным инвестициям. Приток же капиталов оказал­ся на практике незначительным — несколько десятков миллионов долларов. Таким образом, наиболее выдающейся «заслугой»либерализации стал мно­гомиллиардный внешний долг. И уже совсем печальным следствием откры­тия рынков — облегченные условия для оттока капиталов из арабских стран. К середине 1980-х гг., то есть к началу процессов либерализации экономи­ки, отток капитала из Марокко составлял 1,4 % ВВП в год, Туниса — 0,6, Алжира — 2,4, Иордании — 3,2, Сирии — 5,1 %. После развертывания поли­тики либерализации бегство капиталов из Марокко достигло уже 2,5 % ВВП

в год, Туниса — 1,4, Алжира — 2,7, Иордании — 4,9, из Сирии — 6,3 %, дос­тигая рекордного 9 % показателя в Египте.

В результате либерализации экономики арабских стран в большинстве из них создалась уникальная ситуация — эти страны стали жить за счет своих граждан, работающих в Европе и государствах Персидского залива. Они переводили на родину свои трудовые заработки, обеспечивая, напри­мер, 8,3 % ВВП Марокко, 5 % ВВП Туниса, 10 % ВВП Египта, 14 % ВВП Иордании и т. д. ¹

На конец 1990-х гг. состояние дел в экономике Арабского мира стало ха­рактеризоваться непрерывным углублением кризисных явлений, в результа­те чего его суммарная экономическая весомость сократилась к рубежу ново­го столетия до 2 % ВВП планеты. С середины 1970-х и до конца 1990-х гг. совокупный ВВП двадцати двух арабских стран изменился с 256,7 млрд долл, до 531 млрд долл., то есть остался меньшим, чем ВВП Испании (595,5 млрд долл.). Средний процент его повышения колебался в границах 3,3 % в год, то есть в перерасчете на душу населения (в условиях высокого демогра­фического роста арабского сообщества) равнялся нулю. Без учета нефти и газа экономический потенциал арабских стран продолжал оставаться слабо­развитым.

Об ухудшении действия факторов экономического воспроизводства свидетельствует и тот факт, что в 1960 г. валовой продукт на душу населения в Арабском мире был выше аналогичного показателя у нынешних «азиат­ских тигров». Сегодня же он едва равняется половине валового продукта на душу населения в Южной Корее.

Все сектора экономики большинства арабских государств ощущали на протяжении 1980—90-х гг. возрастающую аритмию. В результате их сельское хозяйство сегодня способно разве что обеспечить «терпимый»уровень жизни части арабских крестьян, которые составляют от 30 % до 50 % жителей араб­ских государств. О его возможности накормить все население речь уже давно не идет. Обрабатывающая промышленность — в прошлом основ­ной генератор занятости — демонстрирует сокращение производственных показателей. Накануне XXI в. ее вклад в ВВП арабского региона колебался в пределах 10 %. При этом интернационализация экономической деятельнос­ти, которая предоставила некоторым арабским странам временные преиму­щества, сейчас угрожает поглотить и эти преимущества, и их плоды. Нап­ример, подъем производственных мощностей текстильной промышленнос­ти в Азии и прогрессирующая экономическая глобализация поставили на грань банкротства развитие субподрядного производства текстиля в Марок­ко, Тунисе и Египте.

Продолжает снижаться в арабских странах производительность труда. В 1960 г., например, в промышленности арабских государств этот показатель составлял 32 % от уровня производительности труда в Северной Америке против нынешних 19 %. Замедляется и движение в сфере внешней торговли, из-за чего темпы развития экспорта арабских стран только за минувшее де­сятилетие были в четыре раза меньше аналогичного среднемирового показа­теля.

В результате в арабских странах возрастают социальные проблемы, обо­стряются отношения между разными категориями общества, усиливается напряжение в отношениях между обществом и государством. Индикаторами ухудшения уровня жизни арабского населения могут служить, например, сни­жение реальной заработной платы арабских трудящихся; возрастание безра­ботицы с 8 % активного населения в 1980 г. до 15 % в 2000 г.; низший в мире, за последние двадцать лет XXI ст. (за исключением стран Субсахарской Африки), прирост доходов на душу населения — 0,5 % в год; широкое рас­пространение бедности — реальный прожиточный уровень каждого пятого араба составляет менее 2 долларов в день. Если тенденции экономического развития второй половины XX в. сохранятся в Арабском мире и в дальней­шем, то его обитателям понадобится 140 лет, чтобы удвоить свои доходы про­тив немногим более 10 лет для их удвоения в других регионах планеты ^l.

Отсутствие успехов в деле социально-экономического прогресса араб­ских стран, как и в создании собственной базы для саморазвития, объяс­няется, с одной стороны, безрезультатными последствиями осуществления продолжительной стратегии большинством из них, нацеленной на достиже­ние «экономической независимости», с другой — контрстратегией Запада навязать арабскому региону либеральную экономическую модель и тран­сформировать общественное развитие арабских народов в соответствии с за­кономерностями исторической эволюции Атлантической цивилизации в рамках глобального проекта.

Например, в опубликованном в мае 2003 г. докладе Всемирного банка (ВБ) «Внешняя торговля, инвестиции и развитие на Среднем Востоке и в Северной Африке» в качестве основных причин замедленного развития арабских стран называются отрицательное влияние связанных с этим регио­ном конфликтов, которое оценивается в 2—3 % потерь в приросте их ВВП, а также недостаточное проведение здесь либеральных экономических ре­форм. В связи с последним, рекомендуется, в частности, отменить протек­ционистские барьеры; упорядочить курсы обмена валют; улучшить систему транспортных, банковских, телекоммуникационных и других услуг; сокра­тить производственные затраты; активизировать реформирование сферы внешней торговли в соответствии с рекомендациями ВТО и т. п. ^[95][96]

Можно согласиться с тем, что вооруженные конфликты действительно наносят большой ущерб региону. Последствия антииракской операции «Бу­

ря в пустыне» 1991 г. оцениваются для арабских стран потерями в 600 мил­лиардов долларов и в 5—6 миллионов рабочих мест в сопредельных с Ира­ком странах, в то время, как результаты развязанной США войны с Ираком 2003 г. могут увеличить этот ущерб до 1 триллиона долларов и до 6—7 мил­лионов потерь рабочих мест. Однако вопрос заключается в том, каким об­разом арабские народы могут реализовать пожелание ВБ и избежать этого?

Что же касается рекомендации относительно углубления либеральных экономических преобразований, то, как представляется, ее реализация мо­жет сломать последние защитные барьеры, усугубив ситуацию в хозяйствен­ной сфере арабских стран. В этой связи можно отметить, что само продви­жение путем экономической либерализации сравнительно отдаленного от зоны конфликтов Североафриканского субрегиона привело к тому, что производимая в обрабатывающей промышленности расположенных здесь стран добавочная стоимость в расчете на душу населения повысилась с 1980 г. до 2001 г. (в постоянных ценах) со 155 долл, лишь до 206 долл., про­тив соответственного увеличения в этой области аналогичного показателя с 3660 долл, до 5036 долл, за тот же период в развитых индустриальных госу­дарствах ^[97][98]. А в Саудовской Аравии, благодаря усилению влияния комплекса факторов глобального экономического развития, ВВП на душу населения сократилось с 16500 долл, в 1980 г. до 7000 долл, в 2000 г. ^[99]

Итак, проблема разработки продуктивных стратегий национального развития для арабских государств, как, впрочем, и для большинства других стран третьего мира, не только не утратила своего значения, но и выдвину­лась в разряд первоочередных.

Основополагающая отправная посылка довольно разнообразных теоре­тических конструкций, которые занимали доминирующие позиции в запад­ной науке о развитии стран периферии в 1960-х и, в значительной мере, 1970-х гг., состояла в признании модернизации предварительным условием социального и экономического подъема государств, освободившихся от колониальной зависимости. При этом установка на модернизацию не пред­полагала наличия органически целостной концепции. Это был, скорее, кон­гломерат теоретических наработок общего характера и операционного уровня, объединенный рядом определяющих посылок и главных предполо­жений. В своем наиболее откровенном выражении, писал английский ис­следователь П. У. Престон, «теория модернизации рассматривает процесс развития как обретение прочими странами черт и характеристик развитых государств» ^[100].

Таким образом, достижение успеха в преодолении слаборазвитое™ странами периферии ставилось в прямую зависимость от степени рецепции западных экономических моделей и политических институтов, духовных ценностей и образа жизни.

Три главных постулата характеризовали концепции модернизации: раз­витие является результатом внедрения и распространения в странах третьего мира западной модели рыночной экономики, следствием расширения их хо­зяйственного взаимодействия с государствами Запада; развитие есть резу­льтат укоренения современных политических институтов и процедур, цен­ностей и традиций западной демократии; степень восприятия экономичес­кого и политического либерализма странами периферии определяет уровень их приближения к западной модели.

Идеологи модернизации исходили из того, что экономические и поли­тические системы периферийных стран будут воссоздавать в своем развитии путь, который прошли ведущие западные государства. Этот путь, по их мне­нию, характеризовался становлением рыночной экономики, государствен­ным развитием на основе национального объединения, участием населения в политическом процессе, стабильностью и конституционностью осуществляе­мых изменений, концентрацией реальной власти в руках легитимных госу­дарственных органов.

Несостоятельность теории модернизации заключалась в ее односторон­ней направленности. Она ограничивалась лишь тем, что указывала лидерам стран третьего мира, как и куда двигаться, оставляя без внимания наличие или отсутствие факторов, способных обеспечить такое движение.

В 1980-х гг. стали появляться работы европейских и североамерикан­ских экспертов, в которых провал «модернизационной вестернизации»и бесплодность ее концептуальных основ начали связываться с ошибочностью теории и политической практики Запада относительно перспектив развития мировой периферии. Так, выдающийся английский исследователь Б. Ман- слоу выделил в качестве главных недостатков теории модернизации ее иден­тификацию с «вестернизацией», а также ее нацеленность на стратегическую ориентацию развития стран третьего мира путем копирования устройства ведущих мировых государств. Западная модель, определял Б. Манслоу, ока­зывалась, как правило, непригодной для большинства периферийных стран. В социальном и экономическом плане, как, впрочем, и политическом, она не имела в этих странах среды, на которую могла бы опереться ^[101].

В эти годы приобретают распространение новые теории и гипотезы об­щественного развития государств третьего мира. В среде западных специа­листов начинается процесс переосмысления механизма прямой и обратной связи между модернизацией и развитием. Раньше, как отмечалось, в соот­ветствии с концепцией модернизации, развитие толковалось преимущес­твенно как технико-экономический рост, рассматриваясь в качестве произ­водного результата модернизации. В свою очередь модернизация, тракто­вавшаяся как феномен восприятия западных экономических и политичес­ких образцов, изображалась обязательной предпосылкой развития.

Иначе говоря, чем ближе находилась та или иная страна периферии к западному экономическому и политическому эталону, тем выше оценивались ее шансы на достижение национального подъема. Такой подход, поддержи­ваемый и сегодня многочисленными либеральными исследователями, ока-

зался непродуктивным с точки зрения его практического применения. В противоположность ему в последнее время выдвигается новое базовое обос­нование, согласно которому модернизация провозглашается не условием, а функцией развития. Главной и приоритетной целью определяется само раз­витие, относительно которого модернизация выступает или одной из сос­тавляющих, или конечным продуктом.

Ключевым моментом теоретических студий в рамках нового подхода стало признание возможности развития периферийных стран вне границ либеральной политической модели. Этот вывод, конечно, не означал отказа от выделения институтов, идеалов и ценностей «Атлантической цивилиза­ции^ качестве образцов демократии и модернизации. Не отрицалась и воз­можность приближения периферийных государств, по мере их развития, к этим эталонам. Но указанная перспектива отдалялась во времени и связыва­лась с определенным уровнем общественной зрелости стран третьего мира.

Согласно новой интерпретации закономерностей развития периферий­ных государств, приоритетное значение в разработках западных ученых уде­лялось становлению в этих государствах рыночных отношений, с которыми связывается идея их прогресса, в то время как политическая либерализация провозглашается явлением второстепенным. Например, по свидетельству американских исследователей Э. Стоквелла и К. Лейдло, «форма правления, установленная в каждой конкретной стране, в конце-концов, не имеет зна­чения до тех пор, пока правительство усматривает свою главную обязан­ность в повышении благосостояния страны и народа и выполняет ее надле­жащим образом». Первоочередное значение приобретает не столько то, какие «конкретные формы правления будут установлены, сколько то, как это ска­жется на усилиях, направленных на обеспечение национального подъема» ^[102].

Изменение акцентов было также связано, в значительной мере, с обос­трением биполярного противостояния. После избрания президентом США Р. Рейгана его администрация дистанцируется от картеровской концепции защиты прав человека и провозглашает своей основной задачей достижение военно-политического превосходства над советским блоком. Любые режи­мы, которые прямо или опосредованно оказывали содействие ее решению, защищали право собственности, свободу частнопредпринимательской дея­тельности и поддерживали политику США на международной арене — про­возглашались легитимными, а предоставление им помощи — моральной обязанностью США.

Индикатором же корректности экономической политики периферий­ных стран определялась их готовность к сотрудничеству с ВБ/МВФ в рамках программ структурной перестройки экономики, укрепление либеральной рыночной модели, поощрение частного предпринимательства, проведение политики открытых дверей.

В западной теоретической мысли 1980-х гг., постигавшей страны третье­го мира, на первый план выдвигается фактор экономического развития, а функция политической системы трактуется в виде определенного обслужи­

вающего механизма, лишенного автономности. Только рыночная экономи­ка, согласно утверждениям Г. Алмонда и С. Хантингтона этого периода, способна привести развивающиеся страны к устойчивому экономическому росту и, как следствие, к усилению диверсификации структур, распредели­тельных потенций и стабильной власти.

Однако было бы преувеличением квалифицировать выдвижение на первый план политэкономических критериев в отношении США к странам периферии как признак уменьшения на Западе удельного веса концепций, которые рассматривали демократизацию стран третьего мира как предпо­сылку их экономического развития. Приверженцы либеральных идей шведского исследователя Г. Мюрдаля, обосновывавшего в конце 1960-х гг. неспособность авторитарной власти обеспечить эффективное правление, политическую стабильность и экономический подъем, продолжали успеш­но отстаивать эти позиции. Г. Дюверже, Р. Лемаршан, С. Липсет, У. Ляфи- бер, Ж.-Ф. Медар, П. Пакте, Л. Пай, Р. Шварценберг и прочие решительно выступали против нового подхода руководства США, который содержал, в сущности, в своей основе схему «неолиберальное — значит авторитарное». В силу отсутствия заметной поддержки нового подхода в политических кругах европейских стран, да и, в общем, низкой его популярности среди американского истеблишмента, как и в результате нараставшего развала социалистического блока, к концу 1980-х гг. демократизационные крите­рии оценки продвижения периферийных стран путем преобразований бы­ли снова уравнены с экономическими критериями, сохраняясь в таком со­четании и в 1990-е гг.

Распад биполярной системы имел одним из своих последствий содер­жательное сужение для стран третьего мира дилеммы выбора путей разви­тия: эволюционного (реформистского), имеющего целью усовершенство­вание существующего общества, или революционного, предусматриваю­щего его коренную трансформацию или даже построение нового общества. Этим двум путям, в границах их светской идентификации, отвечал и выбор одной из типологических моделей: или «капиталистической», или «социа­листической», на базе которых выстраивалась соответствующая стратегия развития. Устранение же самой возможности выбора «социалистической» модели сняло с повестки дня периферийных стран перспективу использова­ния связанной с нею стратегии, хотя в Мусульманском мире гипотетически продолжает сохраняться перспектива переориентации на «революцион- ный»путь в рамках его интерпретации исламским фундаменталистским движением.

Что же касается концепции «эволюционного пути», то ретроспекцию ее становления во второй половине XX в., пользуясь методологией П. У. Прес­тона, можно было бы определить по трем основным направлениям развития теоретической мысли.

Приверженцы «позитивистского»направления рассматривают проблему развития как чисто техническую, сводимую к корректному внедрению опре­деленной совокупности экономических правил. «Позитивисты» определяют развитие как реализацию прочими мировыми сообществами разработанных западными экспертами рекомендаций и описывают его преимущественно в

терминах экономического роста. Идеологическую основу «позитивизма» составляют представления о преимуществе развитого общества над разви­вающимся и о моральной обязанности первого руководить эволюцией вто­рого.

Другому направлению, «радикалистскому», принадлежит, по мнению П. У. Престона, промежуточное место в пространстве профильных полити­ческих учений относительно проблем стран третьего мира. «Радикалистам» присущи более широкий подход к пониманию процесса развития, в час­тности, версия о нецелесообразности прямого отождествления прогресса с экономическим ростом, порождаемым использованием технических знаний и опыта экономистов, но восприятие этого феномена в более масштабном контексте в единстве с продвижением социальных реформ.

Третье, «неомарксистское», направление отличается от двух предшествую­щих тем, что последствия и перспективы развития мировой периферии ана­лизируются его представителями в контексте закономерностей планетарно­го влияния «Атлантической цивилизации», глобальное доминирование ко­торой определяет, собственно, основные параметры и темпы эволюции стран третьего мира.

Отдельно следует обозначить и попытки осмысления эволюционных процессов в Исламском мире, продвижение которых, как упоминалось ра­нее, видится здесь в контексте возможностей утверждения и развития со­циокультурной самобытности.

Применительно к рассматриваемой проблематике приверженцы всех отмеченных направлений сходились, до недавних пор, на выделении в об­щеэволюционном потоке Исламского мира признаков демократической составляющей. Если вынести за рамки научной полемики вопрос о том, в какой системе ценностей — западной или исламской — эволюционировали в мусульманской среде индикаторы демократизации общества и какое из от­меченных направлений наиболее близко подошло к их пониманию, то, дей­ствительно, следует констатировать сам феномен поступательного прогресса отмеченного явления. По крайней мере, до того момента, когда внешние вызовы и риски не превратились в фактор реальной угрозы существования мусульманского социума.

В данной связи можно сослаться на результаты фундаментальных науч­ных поисков сотрудника Центра исследований развития Ибн Халдуна (Еги­пет) И. Ибрагима, который, характеризуя этот поступательный прогресс, обращает внимание на качественное и количественное расширение спектра общественных организаций Арабского мира в 1960-х — 1990-х гг., раздви­нувших границы новых форм общественной солидарности: автономных профсоюзов, ассоциаций развития, деловых групп, частных обществ, право­защитных организаций, социальных клубов, литературных и культурологи­ческих кружков, других добровольных объединений, численность которых выросла за указанный период с приблизительно 20 тысяч до более чем 70 тысяч.

Проблемное пространство интересов, как и авторитет этих организа­ций, постоянно возрастали за счет конструктивной критики состояния со­циально-экономического развития арабских стран, изобличения эрозии

арабских режимов, выявления причин деградации материального положе­ния большинства арабского населения. В 1990-х гг. фактор деятельности та­ких организаций начинает способствовать мобилизации общественной мыс­ли вокруг требований к власти относительно расширения пределов полити­ческой либерализации, гарантий свободы прессы, ликвидации всех преград на путях легитимизации общественных объединений и политических пар­тий, обеспечения свободных и честных выборов в представительные органы. И что наиболее знаменательно, свидетельствует И. Ибрагим, почти все араб­ские режимы стали идти на те или иные уступки этим силам, хотя в целом сам процесс демократических преобразований еще не вышел из «эмбриона­льной стадии» ’.

После войн США против Афганистана и Ирака изменилось все. Нас­троения преобладающей части общества арабских стран снова склонились к позиции исламских радикалов относительно того, что «Запад, его полити­ческая система, его демократия — все это выступает лишь замаскированной и осовремененной формой колониализма» ^[103][104]. В недрах среднего класса араб­ских социумов стали интенсивно распространяться идеи поиска самобыт­ности даже не на национальной, а на религиозной основе, тогда как ислам­ский терроризм начал интерпретироваться в качестве реакции масс на поли­тику государства в сфере перестройки общества ^[105].

Особенно показательной в этой ситуации стала позиция идейных, убеж­денных борцов за демократизацию арабских режимов, вдохновителей де­мократических движений, цвета арабской интеллигенции.

На семинаре, организованном в Гренаде (Испания) Нью-Йоркским университетом осенью 2002 г., куда были приглашены выдающиеся предста­вители арабских демократических сил, многие из которых в минувшем под­вергались репрессиям за свои убеждения, все эти люди единодушно отказа­лись от предложенного западного покровительства в деле установления де­мократии в своих странах ^[106].

В дальнейшем, уже после интервенции США в Ираке в марте 2003 г., многие из них квалифицировали последствия американского вторжения как катастрофу для дела демократического обновления Арабского мира. В час­тности, профессор Дамаскского университета Ханан Кассаб Хасан заявил, что реакцией арабского общества на американскую агрессию станет «усиле­ние фанатизма и национализма в узконаправленном, антизападном смысле. И все это обернется против нас, демократов, которые стремились к свободе и лаицизму... Американцы на самом деле не хотят демократизации. Они знают, что настоящие (арабские — В. Г.) демократы больше других сопро­тивляются их присутствию». Надир Фергани, египетский ученый, продол­жительное время работавший по программам ООН, подчеркнул, что «на­родное движение в арабских странах находится в состоянии беременности,

созревая под действием масштабного явления, которое охватывает иракский вопрос, палестинский вопрос (иракская кампания подготовила почву для решения израильско-палестинского конфликта в пользу Израиля), офи­циальную политику арабских правительств и глобализацию в ее наиболее диких проявлениях». Соналлах Ибрагим, египетский писатель-романист, призывал своих единомышленников больше не употреблять термин «де­мократия». «Лозунги демократии и свободы представляют сегодня не более чем пустой звук» ¹.

Заки Леди, выдающийся египетский ученый, руководитель ряда иссле­довательских проектов, обобщая оценку нового ближневосточного курса США, констатировал: «Известно, что Соединенные Штаты продолжают ве­рить в либеральные ценности в той мере, в какой под их лозунгами внед­ряется демократия в Ирак. Однако эта «демократия кованного сапога» не имеет ничего общего с либерализмом. Во-первых, так как она опирается на силу с целью заставить себя признать. Во-вторых, потому, что она представ­ляет лишь одну из запоздалых ставок в этой войне, да и то сделанную вдо­гонку. Ведь официальным обоснованием вторжения был поиск оружия мас­сового поражения. Наконец, потому, что она полностью невосприимчива к другим, даже своим точкам зрения. Трудно поверить в то, что Соединенные Штаты хотят экспортировать демократию в Ирак, когда очевидна их готов­ность пренебрегать международной демократией» ^[107][108].

Не менее утопичной представляется в современных условиях и перспек­тива демократизации афганского общества, в частности, в контексте про­шедших там в 2004 г. выборов. Будучи разделенным по этническому призна­ку, с мощными этноцентристскими тенденциями и межэтническими проб­лемами, с сильными родоплеменными связями, афганское общество всегда удерживалось центром в рамках государственного образования путем сохра­нения сложного этнополитического равновесия, которое обеспечивало до­минирование пуштунского этноса над таджиками, узбеками и хазарейцами, а в среде пуштунов — между племенными конфедерациями гильзаев и дур- рани.

Даже в период пребывания у власти в 1973—1978 гг. президента Афга­нистана М. Дауда его основную «демократическую опору в массах» состав­ляла конфедерация дуррани, в частности такие ее кланы, как яхья-хель, му- хаммадзай, барказай, садозай и некоторые другие. Сегодня, в условиях обос­трения межэтнических проблем, имея искалеченную экономику, 90 % кото­рой составляет аграрный сектор, 20 % ВВП которой формируется вследствие производства и контрабандной продажи за границу опиума, а 70 % национа­льного бюджета получается за счет внешней помощи, — Афганистан нуж­дается в совершенно иных рецептах оздоровления.

Афганистан унаследовал обескровленную социальную сферу, в рамках которой 80 % населения проживает за порогом нищеты, 64 % граждан негра­мотны, только 20 % жителей имеют доступ к нормальной питьевой воде, средняя продолжительность жизни составляет 43 года, катастрофически бо­

льшое количество людей лишено жилья из-за разрушения 25 % жилого фон­да и пребывания еще 40 % жилья в обезлюдевших зонах. Поэтому афганское общество требует продолжительного периода предварительного восстанов­ления, чтобы в принципе быть в состоянии сознательно определиться с ос­новами своего политического устройства ^l.

Таким образом, политическая глобализация, существенно усиленная имперским давлением США на арабо-исламский регион, приобрела в сов­ременных условиях вид директивной установки или команды, которая вступает в противоречие с реальными текущими внутренними мотивами поведения преимущественного большинства членов мусульманского сооб­щества и факторами его развития. В сложившихся обстоятельствах она мо­жет привнести в эту среду мощный заряд конфликтогенности, лишить ее и без того шаткого базового консенсуса, сломать в нескольких направлениях: общество и власть; народ и элита; традиции и обновление; национальные интересы и компрадорские устремления; прошлое, настоящее и будущее. Едва ли в такой ситуации вопрос о реальной политической демократиза­ции в духе западных аналогов будет рассматриваться правящими кругами большинства мусульманских, в частности арабских стран, как фактор, ко­торый сделает национальные стратегии развития более действенными и привлекательными.

Определение и воплощение в жизнь долгосрочных задач национального развития арабских стран, формирование и осуществление ими национа­льной стратегии подъема предусматривает, в качестве одного из главных факторов, наличие благоприятных внешних и внутренних условий, создание международного климата невмешательства и взаимопонимания, постоянно­го сотрудничества между субъектами международной деятельности.