Сетевое глобально-информационное общество

Сетевой глобально-информациональной экономике должны соответст­вовать новые, связанные с ней общественные, политические и культурные формы. Но следует учитывать, что, в отличие от традиционного советско- марксистского взгляда относительно прямого соответствия «базиса» и «надстройки», современная наука признает не только обратную связь между всеми компонентами экономико-социокультурной системы, а и наличие широчайшего спектра общественных, политических и культурных форм, ко­торые отвечают определенному, в частности глобально-информациональ- но-сетевому, уровню экономического развития.

Соответствующие идеи, выдвинутые А. Вебером еще в довоенный пери­од ^[549][550], представляются важными для понимания соотношения, взаимосвязи и взаимозависимости глобально-информациональной экономики с разнооб­разными, присущими современному миру общественно-политическими и

социокультурными формами. А. Вебер предложил различать три сущност­ные составляющие развития человечества: 1) цивилизационную (точнее — технологически-экономическую), 2) социальную (в широчайшем понима­нии, с общественно-политической сферой включительно), 3) культурную. Направленный и неуклонный прогресс во всемирной истории просматрива­ется лишь в экономически-технологической плоскости, тогда как опреде­ленному уровню ее развития могут соответствовать разные типы социально­го устройства и государственной организации, не говоря уже о разнообразии культурных форм.

Понятно, что полной безотносительности общественно-политических и культурных форм к экономически-технологической основе жизни не может быть. Индустриальному обществу, скажем, не может соответствовать пле­менная организация. Но на индустриальной стадии могли параллельно раз­виваться общества и капиталистического, и социалистического типов, при­чем, как свидетельствует опыт Китая, оба они принципиально способны трансформироваться в современный тип сетевого общества глобализацион- но-информациональной эпохи.

Для этого рассмотрим два разных, но могущих быть синтезированными по принципу дополнительности, подхода к цивилизационно-глобализаци­онным процессам в современном мире (абстрагируясь от посвященных это­му заведомо заидеологизированных публикаций упорных апологетов глоба­лизма и ее «заклятых» врагов).

Первый из них разрабатывается, начиная с Д. Белла, преимущественно западными учеными и сегодня наиболее полно представлен в обобщающем исследовании М. Кастельса. Его заслугой является последовательная разра­ботка концепции сетевого общества и виртуальной культуры как коррелятов глобально-информатизационной сетевой экономики.

Второй подход присущ преимущественно ученым, которые работают за пределами группы наиболее развитых в информационно-экономическом отношении стран, в частности в Украине. По сравнению с западными и японскими аналитиками им присущ более критический взгляд на природу современного глобализированного общества с его противоречиями и стре­мительно возрастающим фактическим неравенством компонентов мирового сообщества.

Нельзя сказать, чтобы ведущие западные аналитики, в частности И. Валлерстайн, упомянутые Д. Белл и, тем более, М. Кастельс, равно как и крупнейшие политические мыслители масштаба 3. Бжезинского или С. Хантингтона, не осознавали противоречий современного мира и угроз, возникающих перед ним. Но, по большому счету, эти противоречия высту­пают для них чем-то второстепенным. Наоборот, большинство российских ученых, как и специалистов, которые занимаются этими проблемами, подчеркивают угрожающий человечеству характер процессов, связанных с глобализацией. В яркой художественно-публицистической форме это выра­зил, в частности, известный философ и социальный мыслитель А. А. Зи­

новьев ^l.

В отличие от большинства их российских коллег, ученые Украины — спе­циалисты в глобализационно-цивилизационной проблематике (О. Г. Белорус, О. В. Зернецкая, С. Б. Крымский, Ю. В. Павленко, Ю. Н. Пахомов, С. Л. Удовик, М. А. Шепелев)^[553], занимают более сдержанные позиции. Уде­ляя первоочередное внимание выяснению противоречий и угроз, которые несет человечеству глобализация, эти исследователи не отрицают ее объек­тивного характера, хотя большей частью констатируют искусственную на­правленность современных мировых трансформаций в пользу мощнейших и сильнейших стран. Однако отечественная научная традиция еще не смотре­ла на глобализированное общество именно как на общество сетевое, имею­щее при этом, бесспорно, свою иерархическую природу.

Согласно концепции М. Кастельса глобально-информатизационно- сетевому типу экономической жизни соответствуют сетевая структура сов­ременного, по его определению — информационного, общества (включите­льно с личностными отношениями) и виртуальная форма культуры. В таком обществе, благодаря новым технологическим условиям, которые возникли в конце XX в., генерирование, обработка и передача информации являются фундаментальными основами не только производства, но власти и межлич­ностных отношений.

Одной из важнейших черт информационного общества является «сетевая логика его базовой структуры», что дает право определять его как «сетевое общество» ^[554]. Другие компоненты информационного общества, та­кие как общественные движения или государственные структуры, демонст­рируют черты, которые выходят за пределы сетевой логики или вообще не вписываются в нее.

лее глубоко воздействует на них и задает им параметры функционирова­ния. Таким образом, определение в качестве сетевого, даже не исчерпывая всех значений информационного общества, в целом может быть приложен­ным и к нему.

В соответствии с традициями западной социологии М. Кастельс анали­зирует трансформации общества под углом зрения не отношений собствен­ности и перераспределения общественного богатства, т. е. не с обычных для отечественной традиции социально-экономических позиций, а в плоскости изменений в системе занятости. Он подчеркивает, что в условиях информа- ционализации массово появляются «сетевые работники», которые связаны не с каким-то одним рабочим местом, а, имея выход в глобальную сеть элек­тронных коммуникаций, одновременно работают в нескольких структурах или сотрудничают с несколькими фирмами, которые часто базируются в раз­ных странах. То есть работник перестает быть жестко зависимым от какого- либо определенного работодателя и вступает в систему разнонаправленных форм сотрудничества по сетевому принципу.

Такая тенденция соответствует общему увеличению удельного веса лю­дей, в своей повседневной работе непосредственно связанных с использова­нием информационных технологий (менеджеров, технологов, вообще про­фессионалов во всех сферах). При этом в развитых странах не уменьшается, а кое-где даже возрастает процент людей, непосредственно не связанных с достижениями информационного общества и занятых в сфере малоквали­фицированного обслуживания.

По данным по США и другим наиболее развитым и богатым странам мира, на рубеже XX—XXI вв. в структуре занятости наблюдаются такие из­менения:

1) сокращаются рабочие места в сельском хозяйстве;

2) продолжает снижаться занятость в промышленности, хотя и не таки­ми быстрыми темпами, как в сельскохозяйственной сфере; эта тенденция будет, как предусматривают, иметь место до того времени, пока потребности промышленности не будут удовлетворяться сугубо кадровым ядром высоко­квалифицированных рабочих и техников;

3) наблюдается быстрое возрастание занятости в сферах предоставления услуг производителям (куда перетекает большая часть прежней занятости в промышленности), здравоохранения и образования, приобретающих в жиз­ни общества все большее значение;

4) категория людей, занятых в сферах малоквалифицированного труда, в новой экономике продолжает увеличиваться за счет торговли и разнообраз­ных услуг, которые не предусматривают использования информационных технологий ^[555].

Таким образом, в наиболее развитых и богатых странах наблюдается усиление поляризации в структуре занятости, хотя, как отмечают специали­сты, возрастание численности и процента высококвалифицированных слу­жащих проходит скорее, чем полуквалифицированных работников сферы услуг, на транспорте и в строительстве. Но во многих, если не в большинстве

стран мира, наблюдаем и совершенно другую картину, о чем пойдет речь в следующих главах. Аналогичным образом в течение последней четверти XX в. в США и многих других высокоразвитых странах (не говоря уже об ос­тальном мире) наблюдалась поляризация в распределении доходов, что бы­ло отмечено в западных научных изданиях \

Итак, сетевая структура, даже в наиболее развитых и богатых странах, определяет жизнь ведущих ее работников и функционеров, но далеко не всех членов общества. Тем более это касается распределения доходов. А если мы будем держать в своем воображении глобализированный мир как целост­ность, то увидим эти противоречия в несоизмеримо большем масштабе.

Сеть информационных, бизнесовых, личных и любых других связей па­утиной опутывает поверхность планеты. Но, вместе с тем, значительная часть людей и в наиболее развитых странах, не говоря уже об абсолютном большинстве людей во всем мире, не имеют к ней никакого непосредствен­ного отношения. Иначе говоря, как в мировой экономике, так и в глобаль­ном обществе видим, так сказать, два уровня: глобально-информационно- сетевой и традиционный, где жизнь плывет в соответствии со старыми нор­мами и обычаями, большей или меньшей мерой реагируя тем или иным об­разом на вмешательство со стороны всемирной паутины транснациональ­ных связей и отношений.

Другая сторона противоречивой природы глобально-информационно­сетевого общества касается взаимоотношений между отдельными суверен­ными государствами и транснациональными экономическими структурами. В течение последней трети XX в. в мире впечатляюще выросла роль ТНК. Уже в первой половине 70-х гг. американские исследователи констатирова­ли, что последние — это новое явление, вызванное потребностями совре­менной эпохи, тогда как национальное государство, которое крепко держит­ся за старые представления, не соответствует условиям нового, сложного, интегрированного мира ^[556][557].

Сегодня годовой оборот ТНК, которые входят в число 500 мощнейших корпораций планеты (ныне они обеспечивают четверть мирового производ­ства, а влияют на значительно большую его часть), превышает валовой на­циональный продукт многих обычных государств. Такие компании, исполь­зуя разнообразные средства влияния, часто определяют политику отдельных государств, создают на их территориях собственные структуры безопаснос­ти, обеспечивают своим работникам социальную защиту и т. п. Другими словами, они частично принимают на себя функции, традиционно прису­щие государственным институтам ^[558].

Ситуация обостряется в условиях утверждения глобально-сетевой систе­мы мировой экономики. Границы контроля и влияния отдельных трансна­

циональных сетей накладываются на политическую карту мира и решитель­но преодолевают государственные границы. Национальные государства не нужны транснациональным компаниям, тем более, если те структурируются по сетевому принципу. В лучшем случае, последние могут мириться с ними как с местными администрациями, которые выполняют необходимые функ­ции жизнеобеспечения населения и поддержания порядка на подконтроль­ной им территориях.

Объективно такое состояние вещей противоречит наличию отдельных государств с их собственной национальной экономической политикой, та­моженными барьерами и протекционизмом. Поэтому понятно, что мировой транснациональный капитал, используя военно-политическое могущество США, где он преимущественно базируется, стремится сломать экономичес­кую автономию любой страны, представляющей для него какой-то интерес, — подобно тому, как ранний капитализм стремился к слому местных ограни­чений и регуляций феодальной поры на территории европейских держав, становившихся централизованными и приобретавшими признаки нацио­нальных.

Отдельные не достаточно развитые государства, за исключением разве что гигантов типа Китая или Индии, в определенной мере России, Бразилии или Индонезии, принципиально не способны противодействовать сетям ТНК. Поэтому они, чтобы защитить собственные интересы, стремятся к ре­гиональной интеграции. Но пока что реального успеха на этом пути достиг­ли, по большому счету, лишь страны Европейского Союза, тогда как другие региональные объединения типа Лиги арабских стран или СНГ не могут по­хвастаться сколько-нибудь заметными достижениями. Похоже, что успехи ЕС по сравнению с СНГ, помимо всего прочего, связаны и с тем, что Евро­союз (по крайней мере, до включения в него новых членов) строится (строи­лся?) именно по сетевому принципу, без жесткого доминирования какого- либо мощного центра (на что претендует Россия в рамках СНГ и что она имеет в структуре Евразийского Союза).

Как видим, формирование глобально-информационально-сетевой эко­номики далеко не автоматически ведет к реструктуризации на соответствую­щих основах мировых социальных и политических отношений. Скорее, оно порождает новые жесткие противоречия, на которых акцентируют внимание исследователи России и Украины.

Вот как, к примеру, противоречия глобализации характеризует извест­ный российский политолог С. Г. Кара-Мурза. По его убеждению (и в этом его взгляды во многом пересекаются с мир-системной концепцией И. Вал- лерстайна), основная цель современной глобализации — создание капиталис­тической системы, построенной по принципу симбиоза «центр—периферия». Этот симбиоз является паразитическим со стороны «центра», поскольку осно­ван на внеэкономическом принуждении «периферии» к неэквивалентному об­мену. В первичной грубой форме такое принуждение было типично для вре­мен колониализма (работорговля, захват и расширение колоний, в которых у местного населения отбирались лучшие земли, эксплуатация недр колони­альных и зависимых стран и т. п.). В наше время это принуждение является не столь очевидным: осуществляется благодаря использованию финансо-

вых, политических и культурных рычагов, не брезгуя, однако, и прямым, во­енным вмешательством.

Силы «нового мирового порядка» во главе с США провозгласили свое право владеть и распоряжаться ресурсами всей планеты. Идея построить мир как двойное общество «золотого миллиарда» и прочей массы, живущей за его барьером, является, по мнению названного исследователя, ни чем иным, как новой версией фашизма, только уже глобального. При этом С. Г. Кара-Мурза подчеркивает, что доктрина «золотого миллиарда», кото­рую фактически воплощает в жизнь человечества Запад, радикально поры­вает с христианскими и даже просветительскими идеалами в пользу рабов­ладельческого сознания античности ^,.

Подобные взгляды еще раньше высказывались таким глубоким и ярким русским мыслителем, как уже цитированный нами А. А. Зиновьев ^[559][560]. Этот принципиальный критик в 70—80-х гг. советского, а теперь — западного — типов общества подчеркивает, что информационная экономика — не приба­вление к индустриальной, а новая «ткань» всей современной экономической жизни. Но социально-экономический тип общества от этого не изменяется. Больше того, он усиливается в своем системообразующем капиталистичес­ком качестве. Так что ни о каком качественном изменении принципов рас­пределения благ и удовлетворения потребностей, пока существует капита­лизм, речь идти не может.

Более того, внедрение информационной техники во все сферы общества дает конфликтующим силам дополнительное оружие для борьбы, а не для примирения. Изобретение огнестрельного оружия в свое время не отменило войн, а лишь придало им другой (добавим — более жестокий) характер. Так, констатирует философ, будет и в данном случае ^[561]. Правота его предвидений в первые годы наступившего столетия подтвердилась событиями 11 сентября 2001 г. в Нью-Йорке и Вашингтоне, как и войнами в Афганистане и Ираке, которые велись США с использованием наиболее современного, оснащен­ного новейшей информационной апаратурой, оружия.

Аналогичным образом от того, что мир оплетается паутиной информа­ционных связей, А. А. Зиновьев для большинства человечества не ожидает ничего хорошего. Манипулирование информационными потоками лишь со­действует утверждению господства Запада во главе со США над прочим че­ловечеством, вкладывая в его руки высокоэффективное орудие обработки массового сознания в пределах всей планеты (включая сами западные стра­ны). Наконец, через навязывание и усиление разнообразных форм финан­совой, политической, информационной и т. п. зависимости подавляющего большинства стран от наиболее развитых государств (что, в сущности, явля­ется продолжением старой колониальной стратегии новыми средствами) За­пад формирует вокруг себя прочее человечество как структурированное об­щественно-политическое целое с иерархией стран и народов. И в этой, как и

в любой другой, иерархии неминуемыми являются отношения господства и подчинения, лидерства, управления, т. е. отношения социального, экономи­ческого и культурного неравенства. Так что стремление определенной, мощ­нейшей страны (сегодня — США) к мировому господству является одним из компонентов интеграции человечества, однако на основаниях ее гегемонии в мировом масштабе.

Между тем А. А. Зиновьев уже в первой половине 1990-х гг. оценил но­вые тенденции к сетевой организации общества как определенную альтер­нативу иерархическим, вертикальным формам господства в современном мире. По его мнению, на вертикальное структурирование человечества на­кладывается другой процесс, а именно — образование новых социальных уровней в уже имеющихся структурах. Эти новые, вторичные объединения образуются большими массами людей, сферой жизнедеятельности которых является не отдельная страна, а несколько государств.

Уже тогда, как констатировал этот исследователь, существовали многие тысячи предприятий и некоммерческих организаций, зоны деятельности которых охватывали разные регионы планеты и разные группы народов, практически даже всю планету. «В совокупности они образовывают слож­ную и многомерную сеть. Эта сеть (подчеркиваю — именно сеть!) опутывает страны Запада и прочие, пронизывает их в разных срезах, использует их как арену своей деятельности» ¹.

Таким образом, горизонтально-сетевой и вертикально-иерархический принципы организации глобально-информационного общества противоре­чиво пересекаются. Но западные и японские исследователи, такие как Д. Эрнст, К. Имаи или М. Кастельс, делают акцент на сетевой природе сов­ременного общества (что является новым и потому, естественно, привлекает к себе первоочередное внимание), а большинство российских авторов, пи­шущих на темы глобалистики (А. А. Зиновьев, А. С. Панарин или С. Г. Ка­ра-Мурза), акцентируют внимание именно на усилении неравенства между ведущими, наиболее развитыми в информационно-технологическом и эконо­мическом отношении, странами «золотого миллиарда» и прочим человечест­вом, к которому принадлежат Россия и другие постсоветские государства.

Подобные оценки доминируют на многих научных конференциях, учас­тники которых осознают непосредственную угрозу человечества со стороны глобалистических сил для всего человечества и, в частности, для России. Так, в итоговом документе представительной конференции «Западная гло­бализация — западный сценарий», состоявшейся в Санкт-Петербурге в 2001 г., читаем: «Глобализация ни к объективности, ни к экономике, ни к научно-техническому прогрессу никакого отношения не имеет... Ее зада­ча — привести общество к единому американизированному образцу, к лик­видации суверенитетов национальных государств, разнообразия культуры традиционных ценностей, овладеть контролем над общемировой собствен­ностью и финансами... Финансирование этого процесса осуществляют меж­дународные институты (МВФ, ВБ и пр.)» ^[562][563].

Ради объективности укажем, что не все российские исследователи наст­роены настолько отрицательно к перспективам утверждения глобально-ин­формационного общества. Так, авторский коллектив «Института человека» РАН утверждает, что информационное общество «ориентировано на челове­ка», что в нем актуализируются его сущностные силы и что «оно создает предпосылки для его развития и самоопределения». Авторы соответствую­щего издания признают, что в современной научно-философской литерату­ре существует и другая точка зрения, соответственно которой дальнейшее усовершенствование информационных технологий будет иметь для личнос­ти трагические последствия, что цивилизация неминуемо породит разные формы ее подавления. Но, продолжают исследователи, если подобные пес­симистические прогнозы имеют под собой какие-либо основания, то проти­водействие возможности развития по такому сценарию становится общест­венной задачей *.

Однако в целом в российском научном сообществе преобладает песси- мистически-критическое отношение к утверждению глобально-информаци­онного, пан-западнистского по своему происхождению и природе общества. В этом отношении привлекает внимание концепция возможных сценариев будущего человечества, предложенная А. И. Неклессой ^[564][565]. Не касаясь его оригинальной, но не во всем убедительной периодизации истории чело­вечества, отметим продуктивность использования им синергетической методологии исследования глобальных процессов и остановимся на его понимании Нового мира и разнонаправленных возможностей его транс­формаций.

По мнению исследователя, будущее Нового, глобально-информацион­ного мира базируется, главным образом, на огромном объеме накопленной цивилизацией ресурсов, на их перманентном, динамическом перераспреде­лении. Это должно определять его устойчивость. Но угроза распада, деструк­ции является вполне реальной, тем более, что она неоднократно демонстри­ровала себя в прошлом. Сейчас человечество вошло в полосу вызванной гло­бальными мир-системными сдвигами нестабильности, из которой открыва­ются 3 принципиально возможных выхода.

Во-первых, это проект Большого Модерна, что, по сути, является даль­нейшей реализацией европоцентрического, точнее «западноцентрического», уже преимущественно американоцентрического переоформления глобаль­ной Ойкумены. Именно он лежит в основе Западной, или Североатлантиче­ской цивилизации, которая сегодня властвует в мире. Ее историческая цель состоит в построении универсального общества, провозглашающего своими идеалами свободу личности, демократию, гуманизм, научный и культурный прогресс при повсеместном распространении частной собственности и ры­ночной модели экономики. Это предусматривает создание неких планетар­ных (при ведущей роли Запада) форм организации мирового порядка.

Во-вторых, может произойти «постмодернизационный синтез», что на новой основе соединит мировой Север с мировым Югом. Он заменит несос- тоявшееся социальное единение человечества его хозяйственной унифика­цией, где вместо «мирового правительства» будет властвовать анонимная экономическая власть. В основе такого варианта будущего лежит расхожде­ние процессов модернизации и вестернизации во всемирном масштабе, при условиях неприятия западных социокультурных стандартов незападными странами, которые, вместе с тем, так или иначе будут осуществлять модер­низацию.

В-третьих, не исключена и демодернизация отдельных частей человече­ства, которая создаст обратную историческую перспективу постглобализма — «подвижный и мерцающий контур новой мировой архаики». Процессы со­циальной деструкции и культурной энтропии исследователь констатирует для сегодняшнего состояния «мирового Севера». Тем более они разъедают посткоммунистическое пространство и «мировой Юг». Процесс демодерни­зации означает также «второе дыхание» враждебно настроенных к духу Мо­дерна идейно-мировоззренческих течений, в частности таких как неоязыче­ство и религиозный фундаментализм.

По убеждению А. И. Неклессы, сегодня в мире мы наблюдаем столкно­вение и противоборство этих противоречивых тенденций. Но победа любой из них может поставить человечество перед новыми трудными проблемами и вызовами. Оптимизма такой вывод не прибавляет.