Сакрализация царской власти в инварианте месопотамской культуры (II-I тыс. до н.э.)

Здесь царь - только человек, хотя и не просто человек. Он не является ни воплощением, ни родичем, ни потомком богов (его происхождение вообще не играет особой роли), но лишь их ставленником, подручным в управлении людьми, избранным слугой богов среди людей, облеченным соответствующими полномочиями и

265

ответственностью.

Личность или статус? Скрализовался лишь статус правителя, его «царственность», но не его личность. «Царственность» была создана богами как нечто независимое от людей, вручалась ими царю как особый дар и могла быть в любой момент у него изъята, все время оставаясь самостоятельным объектом, отдельным от его личности. Между тем все уникальные возможности царя связывались именно с его «царственностью», а не с ним самим. В царских надписях властное начало сплошь и рядом присваивается не самому царю, а его царственности: покоренные «обнимают подножие моей царственности», враги боятся «блеска моей царственности», боги заботятся о «благополучии моей царственности» и т.д. Царственность имеет собственное воплощение, существующее отдельно и независимо от царя даже в пространственно-объектном смысле - царские инсигнии (жезл и головной венец) перед коронацией помещаются на престолы, как особые божественные существа. Другой «опорной конструкцией» царственности является царская статуя, наделенная собственной индивидуальностью, отличной от царской. Символом царской власти является «мировое древо»; рельефы нередко изображают царя, стоящего перед ним. Наконец, традиционная норма

Месопотамии не знает затруднений с осуждением и свержением царя как плохого, но «царственность», сам институт царской власти в ней нападкам не подвергается и считается однозначно благим (что ярко контрастирует, например, с ветхозаветным подходом).

Связь царя с божествами. Напомним, что во взаимном общении богов и людей первые хотели от вторых, чтобы те поддерживали их культ, выполняли их приказы и запреты, искупали и замаливали их недовольство.

Царь и поддержание культа. Непосредственное осуществление культа, прежде всего, кормление и чествование богов в храмах) выполняли в основном жрецы, и царь был от него в достаточной степени отчужден (собственные жертвоприношения царей играли в этом смысле сугубо второстепенную роль и были нужны самому царю, а не богам). Однако царь отвечал за материальное обеспечение культа: он должен был следить за состоянием храмов и их владений, налагать подати в пользу храмов и, главное, реконструировать обветшавшие храмы и строить новые. Это считалось важнейшей обязанностью царя и отражалось в ритуале: критическим моментом при строительстве храма считалось производство первого кирпича, который должен был ритуально изготовить сам царь; если кирпич выходил удачным, это было знаком одобрения всего строительного проекта со стороны богов, с этого момента прямо помогавших в его осуществлении^[267]. Храмовое строительство занимало (наряду с войной) первое место и в памятниках царя, и в его реальной деятельности.

руководить вторым (после собственно жертвоприношений) из наиболее существенных видов служения людей богам; это служение требовало наибольшей концентрации ресурсов и усилий, и тем самым могло осуществляться только властью царя. Наконец, царь являлся верховным координатором по отношению к самому жречеству.

Царь как избранный адресат обращений великих богов к людям и исполнитель воли богов. Великие боги обращались к людям с приказами, выражением недовольства и предупреждениями об угрозе различных бедствий (в том числе наказаний, продиктованных этим недовольством). Различались три «технических» способа таких сообщений: знамения, посланные богами по своей инициативе, оракулы, данные в ответ на запрос людей (те и другие надо было еще подметить и истолковать), и, наконец, особые, ниспосланные богами сновидения, где боги излагали то, что они хотели сказать, прямо (в других снах боги могли являть подлежащие толкованию знамения). Конечным адресатом всех этих сообщений почти всегда являлся царь. Именно он должен был, используя свой властный потенциал, обеспечивать исполнение приказов богов^[268]и специальными ритуалами предотвращать или смягчать возвещенные ими бедствия^[269]. Знамения наблюдались и толковались жрецами (сам царь был отчужден от этого процесса), однако адресовались они царю, и самой их темой обычно была судьба царя и его правления. Оракулы тоже испрашивались и толковались жрецами, но главным образом по поручению и во имя царя (лишь наиболее примитивные способы гаданий подходили и для частных лиц)^[270]. Сон, несущий послание от богов, мог увидеть и сам царь (цари даже знали практику специальных ночевок в храмах с этой целью); иногда же сновидение с информацией, предназначенной для правителя (и посвященной обычно его судьбе), посылалось иному человеку с прямым или подразумевающимся предписанием передать ее адресату-царю^[271]. Итак, сам процесс восприятия (распознавания, толкования,

испрашивания) сообщений богов царь не контролировал^[272], однако именно он был их конечным адресатом и должен был принимать те или иные меры по этим сообщениям (обычно тесно касающимся его и по теме).

Царь как избранный проситель богов. Именно царь был наделен возможностью регулярно и непосредственно адресовать к великим богам просьбы о даровании себе и своей стране помощи и всякого рода благ; к молитве царя боги прислушаются несравненно скорее, чем к любой другой. Только царь был полномочен обращаться к ним с прошениями о благе всего сообщества^[273]. Наконец, и персональное благо, посылаемое царю богами, в силу его статуса оказывалось благом всей страны, так что царь - и только он - фактически испрашивал блага всей стране даже тогда, когда просил только о себе как о человеке и правителе (что в основном и происходило^[274]).

Царь как избранный адресат помощи и проводник силы богов. Царь был главным получателем помощи великих богов и, по-видимому, единственным представителем сообщества, способным привлекать особую, наиболее эффективную форму этой помощи - целевое делегирование богами адепту своей мощи, когда в тех или иных ситуациях последний действовал уже не своей силой, а силой богов. Подчеркнем, что царь ни в какой степени не оказывался, даже на время, самостоятельным и автономным распорядителем этой силы; в каждый момент такого «делегирования» боги сами, напрямую проявляли ее в действиях царя, так что он был всего лишь ее проводником. Именно этот метод - подавать свою силу царю в его обычной, человечески-«профанной» властной деятельности - был для великих богов основным способом покровительствовать и помогать всему сообществу, представляемому царем^[275]. Закономерным исключением

здесь оказывались те сферы, в которых «профанный» лидер действовать не мог бы вообще, например, поощрение плодородия и производительных сил людей и природы. Характерно, что боги и не наделяли месопотамского царя соответствующими, собственно сверхчеловеческими / «магическими» способностями, а посылали его сообществу подобные блага напрямую, помимо него.

Царь как избранный представитель своего сообщества перед судом богов. Отношение великих богов к царю и поведению царя было определяющим фактором в их отношении ко всему его сообществу. Из благоволения к царю боги даруют изобилие и процветание всей его стране; точно так же имеющие общегосударственное значение победы над врагом даруются богами именно царю, в порядке их покровительства ему и т. д. В свою очередь, если боги разгневаны царем, то посылаемые ему бедствия охватывают и его страну. Таким образом, по царю великие боги судят о всей стране; на царя они устремляют особенно пристальное внимание, и он постоянно «предстоит» перед ними. Соответственно, только царь регулярно отчитывается перед великими богами за свои дела^[277]. Поведением же подданного великие боги сами по себе почти не интересуются, а если уж оно каким-то образом привлекло их внимание, то их суд касается лишь его самого и его ближайшего окружения. Если же и этот порог оказывается превышен, то о своем недовольстве боги сообщат опять-таки царю, и именно он должен будет принимать соответствующие умилостивительные меры, а в случае пренебрежения ими (или неспособности своевременно распознать волю бога) понести кару. Таким образом, не только страна оказывается своего рода «заложницей» царя перед лицом богов, но и наоборот, за провинности населения и страны в целом великие боги взыщут прежде всего с ее царя.

В результате именно цари должны ревностно поддерживать и оберегать свою ритуальную чистоту, оказываясь буквально рабами соответствующих повседневных ритуалов (прежде всего очистительных обрядов и постов), в то время как подданные почти свободны от этих обременительных ограничений; можно сказать, что царь в значительной мере хранит ритуальную чистоту за всех. В частности, именно цари должны соблюдать многочисленные табу, временные или постоянные, наложенные на них великими богами. Так, в определенные дни они не должны были носить хорошие одежды, повелевать по-царски и т. д. По-видимому, система этих табу закономерно расширялась с усилением царской власти: например, Тукульти-Нинурта I, царь Ассирии, резко поднявший ее могущество, издал специальный указ, запрещающий появление женщин во время регул перед царем в течение срока жертвоприношений.

Царь как защитник и укрыватель страны от гнева богов. Уникальной особенностью положения царя являлось то, что он был главным защитником своего

народа от насылаемых богами бедствий. Как правило, боги посылали царю знамение о всех несчастьях, угрожающих ему и его стране, и каждое такое бедствие в норме могло быть отведено или существенно смягчено царем - и только им, - если он вовремя распознавал сигнал и осуществлял соответствующие умилостивительные действия. Последние включали очищение, покаяние, исправление упущений и искупление грехов - своих и чужих, - вызвавших гнев богов (все это в большой мере выражалось в ритуальных демонстрациях раскаяния, страха и уничижения, в воздержании и жертвоприношениях; эти обряды были унизительны, а часто и физически изнурительны и болезненны для царя). Даже в крайнем случае, если эти меры не имели успеха (о чем судили по умножению угрожающих знамений), оставалась еще одна возможность отвести их с использованием фигуры царя. Так как считалось, что именно правитель должен, как своего рода «громоотвод», притягивать к себе сгущающиеся беды, назначался номинальный подставной царь. По прошествии определенного (обычно стодневного) срока его убивали, причем предполагалось, что угрожавшие бедствия тем самым уничтожаются, унесенные в небытие вместе с взявшим их на себя подставным «царем», а настоящий царь возвращался к власти и формально^[278]. Разумеется, при релятивизме мышления месопотамцев полной защиты от гнева богов не давал и царь (поэтому в Месопотамии всегда считались с возможностью тяжких необратимых поражений), однако его потенциал в этой области был уникален и незаменим^[279].

Возможности царя привлекать личное покровительство богов. Каждый месопотамец располагал особыми божествами-покровителями - личным богом и личной богиней, призванными хранить его и предстательствовать за него перед великими богами. Именно с ними - единственными из всех богов - поддерживал регулярные связи обычный индивидуум, так что люди нередко заявляли о них как о своих родителях (разумеется, в переносном смысле)^[280]. Чаще, однако, их именовали просто «богом» и «богиней» (акк. илу и иштару), хотя обычно каждый человек знал, какое именно из божеств пантеона

является его личным божеством. Для большинства населения в этой роли выступали далеко не самые значительные боги. Положение царя в данном отношении было неизмеримо более благоприятным: в роли его личных богов-покровителей «по должности» выступали великие боги^[281], и, самое главное, он мог иметь - и обычно имел - одновременно по несколько таких личных богов и богинь (любого, сколь угодно высокого ранга), в то время как подданный должен был довольствоваться всего одним таким богом и одной богиней. Уникальная возможность царя получать личное покровительство подобного уровня и масштаба составляла немалую часть его сакральности. Царь обретал его по мере того, как боги выбирали его для царствования, то есть окончательно, вероятно, при коронации.

Царь и личные боги-покровители подданных. Месопотамская пословица говорит: «Когда ты видишь пользу от почитания (своего личного) бога, превозноси (этого) бога и благословляй царя»^[282]. Отсюда можно заключить, что царь косвенно участвовал в контакте каждого из своих подданных с его личным богом. Хотя связь каждого человека с таким богом была непосредственной, по-видимому, она могла успешно осуществляться лишь при условии, на фоне и в рамках того главного и общего посредничества между всем сообществом людей и всем сообществом богов, которое поддерживал царь. Наличие царя оказывается исключительным и универсальным условием успешного общения людей с их богами-покровителями, как коллективного, так и индивидуального.

Неполный характер царской сакральности. При всей уникальности положения царя перед лицом богов не следует упускать из виду качественной неполноты, ущербности царской сакральности, вытекающей из того фундаментального факта, что царь - всего лишь человек. Все описанные выше возможности царя ни в коей мере не зависят от него самого; царь является в лучшем случае их распорядителем и проводником, но никак не хозяином. В каждый момент времени они существуют исключительно волей и силой богов и всегда могут быть отняты богами у царя вместе с «царственностью». Последняя не дает своему носителю ни магических способностей, ни даже повышенной ритуальной

защиты. Боги предоставляют свою силу в пользование правителя лишь в тех действиях, которые он каким-то образом мог бы осуществлять как обычный человек, а чтобы ритуально защитить царя, он сам и многочисленные жрецы должны постоянно осуществлять сложные обрядовые действия^{282 [283]}. По отношению к великим богам, которых царь стандартно называет «господа мои», он столь же беспомощен и уязвим, как и простолюдин (а шансов навлечь на себя их гнев у него, в силу особенно тесного общения с богами, куда больше). При этом боги способны на такой же полный и непредсказуемый произвол по отношению к нему, как и к любому подданному. Наконец, царь, столь близкий к богам как их ставленник и подручный, в то же время отчужден от непосредственного общения с ними в главном месте такого общения. Вавилонский царь допускался в святая святых храма Мардука всего раз в году, во время новогоднего празднества, и главным образом для того, чтобы подвергнуться ритуальному унижению со стороны верховного жреца от имени бога - обряд, лишний раз напоминавший правителю его место в мироздании. В Ассирии царь (в отличие от жрецов) мог поклоняться богу в его храме только издали, из-за порога святилища. Аналогичным образом сами цари не могли ни распознавать, ни толковать сообщения богов; это тоже делали жрецы. Согласно обычному месопотамскому выражению, «бог знает» правителя (лучше, чем всех прочих), но употребить обратную формулировку было бы невозможно: без специальных сообщений, даруемых богами по их собственной милости, царь ничего не мог бы знать об их намерениях; сам по себе он остается от них бесконечно далек. Неудивительно поэтому, что месопотамские цари, говоря о своих отношениях с богами, соблюдают ярую асимметрию: из чувств богов по отношению к царю особенно подчеркивается доверие и покровительство, из чувств царя по отношению к богу - всеподавляющий страх перед их недовольством, причем описывается этот страх в самых уничижительных для царя выражениях. Поэтому месопотамский царь буквально на каждом шагу должен запрашивать санкции и мнения божества^[284]. В царских молитвах богам дистанция между богом и человеком-царем тоже всячески подчеркивалась. Впрочем, при всей неполноте царской сакральности более высокого сакрального статуса не было ни у кого.

Место правителя среди посредников между мирами людей и богов.

Ни в одной сфере отношений с великими богами царь не являлся монополистом. В одних случаях он нуждался в сотрудниках для осуществления связи с ними, в других

такая связь поддерживалась общинными коллективами и жрецами помимо царя (рядовой человек как индивидуум общался, за редкими исключениями, только со своим личным богом-покровителем и только по своим собственным делам). Царь - только человек, и потому нет таких царских отношений с богами, которые не могли бы в принципе поддерживать и другие люди. Однако почти все связи с богами концентрировались на царе и в этом случае оказывались неизмеримо результативнее, чем в любом другом; количественный разрыв царя с прочими людьми в этом отношении перерастал в качество.

Особо следует оговорить положение храмов и жречества в системе посредников между людьми и богами в сравнении с положением царя. С богами жрецы общаются и независимо от царя, причем куда чаще и непосредственнее, чем он; кроме того, они гораздо лучше знают богов, чем царь. В собственном ритуальном общении с богами царь часто не может обойтись без жрецов, тогда как они превосходно способны общаться с богами без него. Однако самостоятельная задача жречества и храмов, которая, собственно, и обеспечивает их выделение в автономные элементы социальной структуры, заключается в кормлении богов, то есть в одностороннем обеспечении их тем, что постоянно нужно от людей богам. В этой области жрецы действуют как особая разновидность медиаторов людей и богов, а на царскую власть возложена лишь задача обеспечения условий их деятельности путем поддержания храмов в должном состоянии. В сфере же подлинно взаимных отношений людей и богов, где, наоборот, люди могут добиваться того, чего они хотят от богов и сообщаться с ними ради своего блага, а боги - осуществлять с людьми обратную связь, передавая им свою волю, уже царь является безусловным главным звеном, стержнем и центром концентрации всех соответствующих контактов, главной точкой приложения божественных сил, а храм и жрец играют необходимую, но несамостоятельную, вспомогательную роль по отношению к нему^{284 [285]}. «Работу» с подведомственным им человеческим сообществом боги предпочитают сосредоточить на уровне царя, который является главным объектом их непосредственных манипуляций при этой «работе». Человеческое сообщество тоже может добиться главной цели своих

взаимоотношений с богами - (пере)определения своей судьбы-шимту в оптимальном для людей духе - главным образом через царя и непременно при его наличии. Даже те связи, которые люди поддерживают с богами помимо царя, осуществляются под его эгидой, а без него обречены на ослабление и распад. Тем самым царь оказывался центральным элементом, главным фактором всей системы связей людей с богами, и формальным выражением этого был тот факт, что именно царь назначал (разумеется, по согласованию с богами) верховного жреца. Эта специфика положения царя как медиатора выражена в месопотамском изречении: «В сени (= под покровом) бога - человек, а люди - в сени этого человека; (этот) человек - это царь (кто для людей) словно подобие бога»^[286]. Соответственно, одним из основных символически-изобразительных атрибутов царской власти в Месопотамии является «мировое древо», соединяющее землю и небеса. Занимая такое место, царь надежно «прикрывает» и одновременно «отсекает» подданных (к их собственному спокойствию и психологической свободе!) от великих богов. По формулировке А. Оппенхейма, в этом смысле «требования религии к частному лицу в Месопотамии были чрезвычайно незначительными; молитвы, посты, всякого рода религиозные ограничения и табу, очевидно, накладывались лишь на царя»^[287][288].

Условия и механизм сакрализации правителя. Исключительные возможности царя были неотъемлемой частью не его личности, а статуса - «царственности», и он получал их автоматически вместе с ней. Царственность же доверялась великими богами лично данному человеку по их выбору. Царь как индивидуум, избранный богами для управления страной и царствующий исключительно в силу этого выбора, пока боги не изменят его - главный топос любых месопотамских текстов при описании царя, и мы нигде не сталкиваемся с иным взглядом. Само избрание было исключительно делом милости богов, адресованной строго индивидуально и, как правило, произвольно: никакими формальными критериями боги при этом не руководствовались, а от людей и их 288

положения тут ничего не зависело.

Зримая реализация этого выбора богов могла происходить по-разному. В оптимальном случае она заключалась в том, что царь отмечал для престолонаследия одного из своих сыновей, делая, удостоверяя или корректируя свой исходный выбор в соответствии со знамениями и оракулами великих богов. Затем, как в Ассирии VII в., могли совершаться дополнительные ритуалы, утверждавшие наследника в этом качестве как избранника богов. Наконец, в первое новогоднее празднество по смерти царя наследник проходил обряд коронации: в храме верховного бога-покровителя государства его верховный жрец вручал царю от имени богов инсигнии - воплощения его царственности, и передавал ему божественный приказ править на благо страны. Считалось, что именно в этот миг бог окончательно «называл имя» своего избранника как нового правителя и тот получал «царственность», в чем и заключалась суть коронации. Лишь с этого момента отсчитывался первый год правления царя. Весь этот порядок, однако, мог быть нарушен на любом этапе. По смерти правителя его же сановники могли отказаться от оставленного им наследника и выдвинуть иного; любой амбициозный и могущественный человек - мятежный сановник или завоеватель из-за рубежа - мог захватить престол силой (в том числе свергнув уже коронованного правителя или провозгласив себя царем в условиях междуцарствия) и, дождавшись ближайшего новогоднего празднества, пройти коронацию. Все это считалось не лучшим ходом событий, но принципиальных возражений вызывать не могло, ибо только завершение полного обряда коронации рассматривалось как действительная и окончательная манифестация выбора богов.

Подтверждение и обновление царской сакральности. Царь не должен был предоставлять никаких формализованных, заранее оговоренных подтверждений своей сакральности (т.е. своей «царственности»), однако его подданные могли по разным причинам предположить, что он ее утратил (или никогда не имел), а это ставило на повестку дня вопрос о его немедленной замене. Обновление «царственности», однако, должно было осуществляться ежегодно в ходе новогоднего празднества - важнейшего ритуального действа Месопотамии, когда спасительные связи с богами обновлялись всем сообществом, в том числе и царем. Кроме того, связь правителя с богами могла быть в любой момент ослаблена из-за гнева богов против царя, так что ее надо было постоянно поддерживать и при необходимости очищать ритуальными действиями меньшего масштаба.

Атрибуты царской сакральности. Главным сакральным атрибутом царя была сама вверенная ему богами «царственность» (шум. нам-лугаль, акк. шарруту), воплощавшаяся прежде всего во врученных правителю при коронации инсигниях. Для богов царь, несмотря на наличие «царственности», оставался лишь человеком, но для своего сообщества он благодаря ей становился - один-единственный из людей - во многом подобным богам. Царь (и никто другой), как в Вавилонии, так и особенно в Ассирии официально именовался «пастырем, солнцем людей, что подобно богу», «солнцем своей страны», «истинным подобием солнца», «подобно Богу солнца восходящим над черноголовыми и озаряющим страну», «солнцем Вавилона, озарившим страну Шумера и Аккада» (в Ассирии еще и «солнцем всего человечества»)^[289]. Само слово «царь» часто писалось при помощи числового знака бога солнца. Как мы помним, по месопотамской сентенции «царь - словно подобие бога». Люди клялись и богами, и, наравне с ними, царем. Человек как на конечное доказательство своей добродетельности ссылается на то, что «прославленье царя приравнял к (почитанию) бога, почтенье к дворцу внушал (простым) людишкам - воистину, думал, богам это мило»^[290]. На ассирийских печатях и рельефах царь и бог Ашшур изображались в одинаковых одеждах и позах (Вавилония подобного избегала), причем надпись на одном из рельефов прямо сообщает, что образ Ашшура воспроизводит облик царя Синаххериба!^[291]Хаммурапи, избегая даже намека на обожествление, тем не менее, открыто именовал себя в Законах «богом (относительно) местных царей» (iii:16)^[292]. Собственно царские титулы, однако, носят вполне «светский» характер, и связь с богами обычно выражается только в дополнительных эпитетах. Формальных почестей, которыми мог бы окружаться только царь и которые тем самым подчеркивали бы его уникальность, было, по-видимому, немного; в Вавилонии одной из

них являлось исключительное право царя есть объедки от жертвоприношения верховному богу Мардуку^[293][294].

Уникальным атрибутом царской сакральности была статуя царя, воплощавшая, однако, вовсе не его личность, а саму его «царственность» или некий ее «гений», вполне независимые от самого правителя (в частности, царь мог обращаться к собственной статуе с письмами и она «отвечала» ему); этот гений был неотъемлемым атрибутом царственности, получаемым правителем при воцарении. Поскольку царственность была создана богами, природа такого «гения» также считалась божественной. Как прибежище этого особого, божественного начала царской власти в применении к изображаемому статуей царю (Г. Франкфорт сравнивает ее с иранским «хварном»), статуя служила важным инструментом связи царя с богами, опосредуя ее, служа проводником божественного покровительства, и в этом смысле напоминая личного бога. В этом качестве статуя царя имела собственный культ, сопровождавшийся жертвоприношениями (в том числе и после его смерти), однако характерно, что адресатом их всегда называлась «статуя царя», а не сам царь, то есть приношения предназначались для питания «гения»

294

царя, а не его персоны или души.

Другим уникальным атрибутом царя был его подчеркиваемый текстами (особенно ассирийскими) устрашающий и сияющий ореол, пульху (у) меламму [«ужас-(и)- (устрашающие) блески»] - стандартное свойство богов, которым из всех людей они делились только с царем. Этот ореол мыслился единственным доступным прямому ощущению проявлением уникальной сакральности правителя и сам собой подавлял и устрашал, даже на огромном расстоянии, его врагов, зачастую обращая их в бегство до подхода самого царя. Характерно, однако, что цари говорят об «ужасе и блеске своего владычества / своей царственности»: иными словами, ореол - атрибут не их личности, а царского статуса, доверенного им богами; поэтому царь лишался этой ауры, если терял поддержку богов^[295].

По-иному обстояло дело с участием царя в ритуалах: хотя оно имело большее значение, чем участие кого угодно другого, в этой области царь обычно не обнаруживал способностей, которые (пусть в ином меньшем масштабе) не проявляли бы и другие члены сообщества.

Сверхчеловеческие качества и непогрешимость правителя. По-видимому, кроме пресловутого «ужаса блесков», царь вовсе не был наделен возможностями и свойствами, которые по природе своей оставались бы недоступны его подданным - от мудрости,

доблести и силы до способности обеспечить себе божественное покровительство, творить благо окружающим или пользоваться удачей; все эти позитивные качества и способности в той или иной мере были присущи людям вообще. Иными словами, царь и здесь оставался «всего лишь» человеком. Однако эти черты у царя обычно выражались в существенно большей степени, чем у его подданных; можно сказать, что в норме он проявлял высшую, сверхчеловеческую степень человеческих добродетелей (собственно нечеловеческих, магических свойств царю не дано вообще). Тексты, особенно среднеассирийские царские надписи, не жалеют красноречия, описывая подобную степень всевозможных достоинств царя. Однако всеми этими свойствами царь наделялся исключительно по милости богов, и коль скоро боги отворачивались от него, его экстраординарные доблести в той же мере бледнели и исчезали^{295 [296]}.

Итак, это, собственно, не способности царя, а его возможности (прежде всего, привлекать божественную помощь), дарованные ему богами как часть «царственности». Именно боги должны постоянно поддерживать и осуществлять эти возможности, а цари - неустанно молить их о таком осуществлении; цари неспособны даже временно распоряжаться ими самостоятельно, а боги могут в любой момент ослабить или отобрать их по своему произволу. При этом царь ни в какой сфере не обладает абсолютной полнотой качеств или непогрешимостью (таковой не было и у богов!), и хотя в целом он должен был проявлять высшую полноту доблестей, доступную людям, в каждом отдельном случае он мог оказаться не на высоте дарованного ему потенциала. Предоставляемые богами совершенства заглушались в этом случае его природными человеческими пороками, которые он тоже делил со всеми людьми^[297]. Этот процесс мог развиваться по нарастающей, если царь не каялся и не добивался прощения богов, а, наоборот, поддавался собственным дурным наклонностям, что, разумеется,

сопровождалось прогрессирующим охлаждением богов по отношению к нему. В итоге он мог стать «плохим» царем, подлежащим, с точки зрения месопотамской нормы, насильственному свержению и замене.

Лиц, обладавших более высоким сакральным статусом, чем правитель, в Месопотамии не существовало. Царь был главным медиатором в отношениях богов и людей, ни с кем из людей не делил своих сакральных атрибутов и был единственным из людей, с которым боги делились своим важнейшим атрибутом - «ужасом блесков». Суммируя все изложенные черты царственности, месопотамцы воспринимали ее как одну из служб, возложенных на людей богами, но при этом - как первую и самую почетную службу: «Из самых прославленных обязанностей, из обязанностей первостепенных, царственность, что всего дороже (царю такому-то) великий Ан в дар преподнес»^[298].