У истоков месопотамской концепции царственности. Обожествление царей

Божественность и богосыновство правителя в Шумере III тыс. Сведения по этому вопросу спорны и неполны. В «Шумерском царском списке», окончательно сформировавшемся при III династии Ура и отражающем разработанную при ней идеологию, основатель I династии Урука (к которой возводила себя сама III династия Ура) Мескиаггашер определяется как «сын Уту» (шумерского бога солнца); его сын-преемник Энмеркар в шумерской литературно-эпической традиции также определяется как «сын Уту» (в смысле «близкий прямой потомок по мужской линии», достаточно обычном для месопотамского употребления слова «сын»).

Более поздние цари той же I династии Урука - Лугальбанда и его преемник Гильгамеш (XXVII-XXVI вв.) - сами были обожествлены: они упоминаются с детерминативами божества в списке богов Шуруппака, составленном вскоре после их правления. Впоследствии оба воспринимались как полноправные боги подземного мира (причем Гильгамеш - как бог-судья в загробном мире, милостивый к людям). Неизвестно, однако, было ли их обожествление прижизненным или посмертным, и какой смысл в него вкладывался. В «Шумерском царском списке» следуют подряд с детерминативами божества Лугальбанда, Думузи^[242]и Гильгамеш, причем последний определяется как сын демона-инкуба (лила), а в гимнах III династии Ура и литературной традиции Гильгамеш - сын Лугальбанды и богини Нинсун, и при этом «на две трети бог, на одну человек», более великий, чем все люди^[243]. Трудно сказать, идет ли речь о разных взглядах на происхождение Гильгамеша (подобно тому, как Александра Македонского считали сыном Олимпиады то от Филиппа, то от божества), или о разных способах выражения одной и той же концепции.

Этих данных недостаточно для детальной реконструкции, но ясно: с точки зрения шумеров граница между богами и людьми (в лице правителей!) была не столь уж непроницаемой, и правитель мог стать божеством или быть сыном божества от «священного брака», в котором одна сторона представлена человеком экстраординарного статуса, а другая - божеством (оба описания происхождения Гильгамеша рисуют его плодом именно такого брака). В то же время эта ситуация считалась исключительной: подавляющему большинству шумерских царей ни того, ни другого не приписывали.

Что касается второго, семитского, этнокультурного компонента месопотамской цивилизации, то ему идеи такой «проницаемости» границы между богами и правителями были изначально и принципиально чужды и вызывали более или менее постоянное

244

отторжение. Это видно и из сравнительных семитских материалов, и из этнокультурного распределения обожествлявших себя месопотамских царей^[244][245].

Следующий комплекс данных относится к последней трети III тыс. Каждый житель Месопотамии имел личных покровителей - бога и богиню, предстоящих за него перед остальными богами, и цари не являлись исключением. При этом известные шумерские правители XXIV-XXI вв. возвеличивают себя в гимнах и надписях как сыновей своих личных богинь. Лугальзагеси из Урука (ок. 2300) называет себя «ребенком, рожденным от Нидабы», Ур-Бау Лагашский (ок. 2175) - «сыном, зачатым Нин-а-галь», Ур-Намму, основатель III династии Ура (ок. 2100) - «братом Гильгамеша, отпрыском Нинсун» (как мы помним, Гильгамеш и считался сыном Нинсун в точном смысле слова), его сын Шульги - также «дитя, рожденное Нинсун», «брат и товарищ» Гильгамеша, и Нинсун зовет его «священным семенем, которому я дала жизнь, священным семенем Лугальбанды» (следует учесть, что Ур-Намму и Шульги считали себя физическими потомками Лугальбанды и Гильгамеша). Нидаба была личной богиней Лугальзагеси, Нин- а-галь - Ур-Бау, урские цари, возводившие себя к Лугальбанде и Нинсун, видели в них своих личных бога и богиню^[246].

Месопотамии стандартной метафорой, передающей лишь попечительность такого божества, и в этом смысле не имело никакого отношения к богосыновству, однако в приведенных примерах обращает на себя внимание одно обстоятельство: правители подчеркнуто прокламируют свою сыновнюю связь с божественной «матерью», но не с отцом^[249]. Такая асимметрия выглядела бы странно, если бы эта связь была здесь чистой метафорой (в метафорическом смысле личный бог приходился человеку отцом в той же степени, что богиня - матерью), зато она заставляет вспомнить о такой же асимметрии в концепции «священного брака» с участием царя, с одной стороны, и женского божества, с другой. Здесь именно связь с женской, божественной половиной брачной пары обеспечивала бы правителю высший уровень глорификации, сопоставляющий его с божествам. С другой стороны, было бы неосторожно считать вслед за Т. Якобсеном, что приведенные выше примеры выражают концепцию происхождения царя от «священного брака» в строгом смысле слова^[250]. Скорее они лишь отталкиваются от представлений о священном браке и моделируют зачатие и рождение царя по его образцу, подразумевая, что некое женское божество принимает достаточно тесное и непосредственное участие в этом процессе, чтобы прийтись царю «матерью» в более тесном и конкретном смысле слова, нежели сугубо метафорический. Таким образом, наши примеры подразумевают некое реальное «богосыновство», однако достаточно аморфное и допускавшее более или менее буквалистские трактовки: Гудеа, объявлявшему себя сыном нескольких богинь, принадлежит наименее буквалистская из них, цари же Ура, вероятно, придерживались наиболее буквалистских.

Особняком стоит эксперимент царя династии Аккада, Нарамсуэна. После успешного завершения ряда войн, давшего ему возможность считать себя миропокорителем, Нарамсуэн повелел во всех официальных документах писать свое имя с детерминативом божества и ввел в свою титулатуру особый эпитет «Бог Аккада», то есть произвел себя не просто в боги, а в главные боги-покровители собственной державы! В отличие от всех прочих обожествлений, это было раз и навсегда отторгнуто храмово-исторической

традицией Месопотамии - не потому ли, что Нарамсуэн претендовал не просто на божественность, но на божественность такого уровня?^[251]

Наконец, цари III династии Ура (Шульги с 30-го года правления или посмертно, все его преемники - прижизненно, так что речь шла о стандартном атрибуте царской власти) получали полномасштабное обожествление: их имена писались с детерминативом бога, им строились храмовые сооружения, где отправлялся их культ; считалось, что по смерти они восходят на небо, присоединяясь к небесным богам, а не спускаются в подземный мир, как все люди (и как их предки - Гильгамеш и Лугальбанда, причисленные к подземным богам). Все это было качественно новой ступенью в обожествлении правителя. Г. Франкфорт показал, что основанием для такого обожествления было прежде всего то, что урские цари участвовали в обряде «священного брака» с главным женским божеством Месопотамии - Инанной, воплощая в себе при этом бога плодородия^[252]; в свете сказанного выше, дополнительное основание надо видеть в представлении о богине как действительной матери правителя (у царей Ура, вероятно, особенно ярком и тесно связанном со «священным браком»)^[253]. Обожествление царей Ура было безусловной инновацией, стоящей в общем ряду с их прочими беспрецедентными идеологическими, политическими и социальными реформами, однако отталкивалась эта инновация от более ранних, причем специфически шумерских представлений.

Обожествление и богосыновство правителя в инварианте месопотамской идеологии (II -I тыс.).

века II тыс. отдельные цари той или иной династии обожествляли себя^[254], в явное подражание царям Иссина и Ура, однако это не становилось династической практикой. Династия Хаммурапи не практиковала обожествления. После долгого перерыва практика обожествления царей вновь оживилась при касситской династии Вавилона: имена многих царей этой династии пишутся с детерминативами божества. Однако обращают на себя внимание три обстоятельства: это относится не ко всем касситским царям; основные мотивы для своего обожествления касситские цари черпали в своих исконных, внемесопотамских верованиях^[255]; наконец, имена обожествленных касситских царей и в их собственных памятниках, и в памятниках их ближайших преемников пишутся совершенно бессистемно - то с детерминативом божества, то без него^[256]. Иными словами, сами касситские государи не видели в своем обожествлении ничего существенного и принципиального! Прочие вавилонские цари, как и все цари Ассирии, не обожествляли себя вовсе.

Итак, обожествление царей в инварианте месопотамской идеологии оказывается неполным. Это своего рода «почетное обожествление»: по существу, оно ничего не меняет в положении царя ни по отношению к людям, ни по отношению к богам (напомним, что он не получает ни храма, ни культа), не изменяет его человеческой природы, не делает его бессмертным и считается не неотъемлемым атрибутом царской власти, а личным выбором, личной претензией данного царя.

касситами. Красноречивый факт полного игнорирования подавляющим большинством царей II - I тыс. самой возможности обожествления сочетается с тем, что в месопотамской традиции нет специального осуждения тех царей этой и предыдущей эпохи, которые себя все-таки обожествляли (кроме Нарамсуэна), или отрицания их божественности. В старовавилонские времена, компилируя царские списки, писцы еще аккуратно проставляли детерминативы божественности при именах современных им и былых царей, принимавших обожествление (исключая Нарамсуэна)^{256 [257]}. В хрониках и царских списках более позднего времени божественность тех же самых царей в подавляющем большинстве случаев игнорируется, хотя при именах наиболее знаменитых из них (например, Шульги) детерминатив бога, в виде бессистемного исключения, неожиданно может оказаться проставленным^[258]. Божественность касситских царей игнорируется во всех хрониках и списках. Итак, обожествление царя рассматривалось месопотамской традицией II - I тыс. как допустимое, но не поощряемое исключение из правила (предусмотренное, однако же, самим правилом), причем исключение, все равно ничего по сути не менявшее и не стоившее даже специальной фиксации.

Механизмы самого обожествления были вскрыты Г. Франкфортом по записям ритуалов «священного брака» с участием царей Иссина и сравнительным материалам. Как выяснилось, для того, чтобы участвовать в обряде, царь должен был принять в свое тело бога плодородия и идентифицироваться с ним, после чего он вступал в «священный брак» с богиней как имперсонификация этого бога^[259]. Временное слияние с подлинным божеством и давало царю право претендовать на обожествление^[260]. В самом деле, случаи

обожествления царей в Месопотамии в высокой степени скоррелированы с их участием в обряде «священного брака»^[261].

Сходные изменения претерпели и представления о богосыновстве. С начала II тыс. цари описывают не только своих богинь-покровительниц, но и богов-покровителей, как своих родителей, причем у правителя может упоминаться по нескольку таких отцов и матерей (в том числе в одном тексте!) рядом с именами его подлинных отца и матери^[262]. Наравне с образами родителей те же божества связываются и с иными образами^[263]. Так что, соответствующие эпитеты у царя (как и у его подданных) являются лишь метафорами, передающими особую близость и крепость благой, как бы «сыновней» связи царя с его богами-покровителями, - метафоры, чуждой всяким представлениям о реальном богосыновстве. Остается заключить, что в результате полной ассимиляции шумеров аккадцами, сопровождавшейся крахом III династии Ура, в месопотамских представлениях о грани между царем и богом восторжествовал семитский компонент, изначально не допускавший реального родства или смешения их природы. Переработанные в этом духе концепции III династии Ура и составили инвариант месопотамской идеологии царственности.

Дополнительные сведения. Обожествленные правители не занимали сколько-нибудь существенного места в месопотамской иерархии богов, даже когда обретали подлинную божественность, и они вообще не относились к иерархии богов в случае божественности «почетной», не сопровождавшейся культом. В обоих случаях они не отождествлялись с каким бы то ни было богом, но являлись носителями собственной индивидуальной божественности, под собственными именами. Единственным известным нам выражением божественности правителя (за исключением случая III династии Ура) служило обозначение его как божества на письме при помощи соответствующего детерминатива. Цари-боги III династии Ура получали, кроме того, собственные культы и культовые сооружения, включая мавзолеи. Кроме того, подданные нередко принимали имена,

образованные по образцу теофорных, где на месте имени бога стояло имя обожествленного царя^[264][265]. Поскольку даже подлинные великие боги Месопотамии далеко не непогрешимы, не всеведущи и не всемогущи, никто не ожидал бы обладания полнотой положительных качеств и от обожествленного правителя. Однако обожествление, вероятно, было знаком претензий на максимальный объем таких качеств, доступный человеку вообще (иначе оно и вовсе теряло бы смысл).