А.А. Немировский Вводные замечания

Носители месопотамской культуры. Общность, которую мы имеем в виду, говоря о «древних месопотамцах», сформировалась в начале III тыс. до н.э. и отождествляла себя как особый двуязычный (супер)этнос «черноголовых» (шум.

дел было осложнено появлением на северном рубеже «Шумера-и-Аккада» Ассирийской державы^[220], идентифицировавшейся как особое геополитическое целое, но претендовавшей на объединение с «Шумером-и-Аккадом» под эгидой ассирийских царей. Многосотлетние войны, вызванные этими претензиями, не приводили к сколько-нибудь прочным результатам и закончились лишь с гибелью Ассирии. Общность «черноголовых» окончила свое существование с полной арамеизацией всех ее носителей и полным выходом из употребления шумерского и аккадского языков и клинописи около рубежа эр.

С социальной, политической и культурной точки зрения III тысячелетие с его «номовой» раздробленностью образует некое введение к месопотамской истории. После потрясений конца III тыс. (создания первых централизованных деспотий Месопотамии, сопровождавшееся бурными инновациями и экспериментами во всех областях жизни) был выработан некий инвариант культурной и социальной нормы, уже не менявшийся существенно вплоть до конца месопотамской истории. Ниже, говоря о месопотамском мировоззрении без специальных уточнений, мы будем иметь в виду именно этот инвариант. В идеологическом аспекте он представлял собой модификацию, порой довольно существенную, мировоззренческой системы III династии Ура, кристаллизовавшуюся в первые же века после падения этой династии. В социально­экономическом плане речь шла о сочетании двух секторов - общинно-частного и государственного; в обоих господствовало мелкое землепользование, однако в первом случае земля считалась не-царской, а ее обладатели были объединены в самоуправляющиеся общинные коллективы, тогда как во втором речь шла о держателях царской земли, не имевших самоуправления и подвергавшихся особенно интенсивной податной и повинностной эксплуатации. Эта система эволюционировала в сторону расширения царского сектора, с одной стороны, и одновременного ослабления контроля царя над остатком общинно-частного сектора - с другой. В I тыс. общинно-частный сектор свелся к нескольким крупнейшим городам, приближавшимся по своей самостоятельности к олигархическим республикам. С политической точки зрения «великими организациями» Месопотамии были дворец и храм; бюрократическая

монархия более или менее контролировала жречество как автономные корпорации в составе государственного аппарата.

Первоначальные номовые образования месопотамцев возглавлялись включавшимися в систему общинного самоуправления правителями, носившими шумерские титулы эн либо энси и возглавлявшими отправление культ бога-покровителя общины. Институт царской власти - т.е. власти правителя, стоящего над общиной - возник уже на фоне этой структуры.

Мировоззрение месопотамцев было типичным порождением доосевой «языческой» архаики^[222]. Как предупреждал еще А. Оппенхейм^[223], оно едва ли может в какой-либо

степени описываться популярными сейчас концепциями «дологического» («мифологического») мышления. На наш взгляд, месопотамские тексты выражают устойчивое и продуманное мировоззрение рационально-релятивистского, антропоцентрического, гедонистического и прагматического толка. Абсолютных начал или сверхценностей для месопотамцев не существовало, как и экзистенциального противоположения разных уровней бытия (естественного / сверхъестественного, духовного / плотского, субстанциального / тварного). Используя современную терминологию, можно сказать, что все сущее было для них одинаково «материально», нецелостно, конечно и уязвимо. Мир в целом представлялся месопотамцам лишенным универсального промысла, раздробленным и подверженным космической несвободе; они не знали ни догм, ни, по сути, религиозной веры, а свои суждения о мире (в том числе о богах, душе, магии - словом, обо всем, что представляется сегодня материалом «религиозных верований») строили, по-видимому, на основе рациональной интерпретации объективного опыта, как и современная «материалистическая» наука^{223 [224]}.

второй план)^[225][226]. Смысл и высший авторитет общей поведенческой нормы и всего основанного на ней социального порядка видели именно в том, что вне них достижение указанной выше цели оказывалось бы для людей совершенно невозможным. Следует подчеркнуть, что этика никоим образом не считалась порождением богов, спущенным людям «сверху»; ее генерировали сами разумные существа ради защиты и удовлетворения своих потребностей. Правда, боги контролируют исполнение людьми основных этических (как и многих других) норм, однако делают это лишь по «должности», как это делали бы цари или деревенские старейшины; сами они не становятся от этого ни источником этических норм, ни даже нравственным образцом, и значение этики для людей определяется не волей богов как таковой, а надобностями самих людей, делающими этические нормы необходимыми для их наилучшего выживания.

Не выделяя в мире субстанциально иного или абсолютного уровня экзистенции,

226

месопотамская культура, в сущности, не знает ничего «сверхъестственного» ; как отмечал Г. Франкфорт, манифестации богов не выделяются из «естественного» хода событий, а считаются его главной частью. При этом сами боги, будучи конечными, уязвимыми и «материальными», наряду с людьми подчиняются рамочной космической несвободе (хотя и в неизмеримо меньшей степени). При таких обстоятельствах не могло возникнуть и противопоставления «сакрального» и «профанного» как начал, соотнесенных с субстанциально различными уровнями бытия: «высоким / абсолютным / священным» и «низшим». Ничего «священного» в таком понимании не было вообще.

доступной всем повседневной деятельности, не причастной к мощи и риску такой силы. Именно это отличие не вполне обоснованно может восприниматься современными исследователями как проявление дихотомии «сакральное / профанное» в строгом смысле слова, однако на деле речь идет о чисто «количественной» разнице между относительно общедоступными, с одной стороны, и секретными (в силу своей разрушительности и важности), редкими, требующими исключительной квалификации, но единоприродными явлениями, с другой.

На этом фоне под «сакральностью» месопотамского правителя следует понимать только уникальность его места в системе взаимоотношений «люди / боги» и обладание им недоступными другим людям возможностями, которыми он мог в силу этого пользоваться.

Месопотамская концепция царственности. Месопотамского царя по его отношению к богам в их связи с людьми можно охарактеризовать как ставленника или подручного богов, предстоятеля за свой народ перед ними. Его можно описать и как уполномоченного, ответственного перед богами и своим народом за ряд ключевых аспектов связи между ними. Разъяснение этой концепции целесообразно было бы начать с категории шимту («судьба», дословно «нечто установленное, определенное [извне]»). Шимту каждого объекта (существа, предмета, или явления) - это совокупность всего, что происходит с этим объектом, его положение, свойства и природа в той мере, в какой все это (пред)установлено, (пред)определено для него кем-то или чем-то извне, независимо от его собственной воли и целеположений (если они есть).

в шимту в разное время предустанавливается, устанавливается и переустанавливается всеми целеполагающими существами (богами и людьми) в меру их влиятельности и желания вмешиваться в чужие судьбы (в том числе в ответ на действия других таких существ, в частности, тех самых, чья судьба при этом определяется)^{227 [228]}. В итоге фактически состоявшееся шимту оказывается ближе к результирующей броуновского движения, чем к осуществлению какого-то заранее предначертанного плана. Более могущественные и стоящие выше в естественной космической иерархии существа определяли шимту для нижестоящих, причем львиная доля того, что происходило в жизни людей, как и подавляющая часть их свойств, устанавливалась для них богами^[229], то есть была шимту^[230].

По месопотамским представлениям боги сотворили людей ради того, чтобы избавиться от утомительных трудов по самообеспечению. Люди были призваны кормить богов жертвами, чествовать их, обеспечивать обиталищами-храмами и всевозможными драгоценными предметами, а боги отныне могли проводить время в неведомых им ранее роскоши и почете^[231]. Со своей стороны, люди оправдывают эти ожидания и вступают во взаимодействие с богами никоим образом не из приверженности к ним и не ради самого приобщения к их замыслам, но исключительно в собственных интересах - для того, чтобы добиться покровительства богов и избегать губительных последствий их гнева в обычных

житейских делах^[232][233], то есть для того, чтобы улучшать, насколько это возможно, свою исходящую от богов шимту. Учитывая могущество и активность богов, обеспечить себе сколько-нибудь сносное существование вне постоянного поклонения им считалось совершенно невозможным. Чтобы жить «по-человечески», такое поклонение оказывалось необходимым, и в этом смысле оно само являлось установленной богами для людей долей-шимту.

Многообразные взаимоотношения, в которые в результате вступают друг с другом боги и люди, можно свести к следующим основным аспектам: (1) люди регулярно обеспечивают богов жертвами, храмами, ритуальным чествованием; (2) боги оказывают человеческим сообществам покровительство и поддержку в их житейских делах (как по собственной инициативе, так и по человеческим молитвам), в частности, боги помогают людям в поддержании социального порядка (прежде всего мерами «точечного воздействия», наказывая нарушителей этого порядка и награждая его приверженцев и защитников)^[234]; (3) боги принимают участие в ритуалах, нацеленных на

жизнеобеспечение самих людей (новогодние обряды, обряд священного брака и др.), что и придает этим ритуалам действенность; (4) боги, по собственной инициативе или по запросам людей, посылают людям различные извещения: о каких-то своих дополнительных требованиях (восстановление того или иного храма, проведение определенного ритуала и др.), о недовольстве теми или иными человеческими действиями (или бездействием; это дает людям возможность замолить и загладить свои грехи и упущения, избежав тем самым божьей кары или смягчив ее), о своих намерениях в различных областях, т. е. о том, что, согласно их планам, происходит и будет происходить, и о том, насколько благоприятно или неблагоприятно сказались бы на тех или иных человеческих действиях соответствующие обстоятельства и сроки (это позволяет людям,

применяясь к полученным сведениям, избегать опасности и увеличивать свои шансы на успех, а также дает им время на то, чтобы попытаться упросить богов переменить к лучшему сами эти обстоятельства); (5) упущения в осуществлении культа, вольное или невольное нарушение требований богов или просто каприз последних грозят людям самыми гибельными последствиями. Предупреждать, предотвращать и смягчать эти последствия (прежде всего, запросами относительно божьей воли, соблюдением ритуальных запретов и умилостивительными ритуалами) было одной из важнейших задач людей в их общении с богами.

В результате длительных процессов политического и идейного развития ключевое место на всех этих направлениях взаимоотношений богов и людей занял царь. Следует подчеркнуть, однако, что царская власть отнюдь не считалась чем-то изначально и неотъемлемо присущим человеческому обществу. В глубокой древности, по мнению месопотамцев, связи богов и человеческих сообществ поддерживались без посредничества царя. Лишь позднее боги изобрели саму «царственность», институт царской власти (шум. нам-лугаль), сочтя ее инструментом наиболее эффективного осуществления этих связей, и она «спустилась с небес»^[235]; тем самым боги упрощали и централизовали механизм своего взаимодействия с людьми, концентрируя его отныне вокруг фигуры царя, и снабжали людей наилучшим средством обеспечения социального порядка, поддержания культа и храмового строительства. В сводном виде месопотамские тексты говорят об этом так: «Царственность спустилась с неба, (город) Эреду (был избран) для (осуществления) царственности... (следует список «допотопных династий» и потоп). После потопа царственность (опять) спустилась с неба (следует список династий)»^[236]; «Боги еще не установили царя для народа, (который словно двигался) с затуманенным взором, не были повязаны головная повязка (царя) и венец (царя), и не было (царского) жезла, отделанного лазуритом; святилища не были выстроены вместе... Жезл, венец, головная повязка и (пастырский) посох находились (еще) на небесах перед (верховным) богом Аном. (Тогда) царственность спустилась с неба»^[237]. Тот же Ан описывает обязанности царя: «Пусть... царь... исполняет безупречно для меня, Ана, обряды, установленные (для) его царственности, пусть он соблюдает установления богов для меня, пусть дарит мне подношения в день новолуния и в прадник нового года; пусть доставляет мне хвалы,

обращения и жалобы»^[238]. С начала II тыс. в текстах подчеркивается возложенная богами на царя задача по обеспечению социального порядка в мире людей^[239].

Подчеркнем, что месопотамское мировоззрение в том виде, в каком оно сформировалась в начале II тыс., оказалось очень стабильным. Имеющиеся источники II­I тыс. непротиворечивы и не дают возможности уверенно говорить о реальной эволюции в этой области^[240], в том числе в представлениях о царской власти. Можно лишь констатировать, что там, где монархия больше приближалась к положению стабильной наследственной деспотии, цари ярче подчеркивали свою близость к богам. В надписях вавилонских царей акцент часто делается на том, как усердно они служат богам, тогда как в надписях гораздо более могущественных царей Ассирии - на том, как щедро боги изливают на них свое покровительство.