Развитие элементов сословного самосознания
Религиозное и имперское историческое сознание опиралось па библейскую картину истории, дополнявшуюся “варварской” мифологической традицией и античными историческими представлениями.
Этот симбиоз осуществлялся в рамках религиознополитической концепции translatio imperii - предопряделенной самим Богом схемы передачи верховной власти. Постепенно формировалось прядставления о завершающей стадии истории как учреждении “подлинно христианского” государства, населенного богоизбранным народом. Образ этого государства вписан в “божественный план”, укоренен в священной истории, наделен неземной сущностью, а потому является универсальным и вечным (оно несокрушимо до врямяни Страшного суда). На этой базе строится нормативная картина истории, связанная с империей как “воображаемым сообществом” и порождающая экстатическое, трансовое восприятие политической реальности[394][395][396][397]. На подобную роль в Западной Европе претендовала Германская империя, с XII в. получившая наименования Священной Римской империи германской нацииМ4.Образ собственной культуры, особенно в периоды кризисов, был в средневековой Европе весьма противоречивым. Резкое экономическое и культурное отставание от Востока (по оценкам В.А. Мельянцева, порой на 300-1000 лет, по уровню грамотности - в 5-10 раз) иногда абсолютизировалось в самосознании11-5
Центр мира, в соответствии с библейской традицией, помещался в Иерусалиме. С Ближним Востоком связывались представления о молодости мира, наиболее благоприятных условиях жизни и плодородии почвы. Восток долго рассматривался как источник подлинной субстанции “имперскости”, идеала священновластия. Там велись поиски “подлинной” империи. Их “результаты” воплотились в легенде о государстве пресвитера Иоанна, властителе вечного христианского царства, один из вариантов которой можно найти в “Хронике” Оттона Фрейзингенского (7-5 558)[398].
Однако растущие претензии европейских императоров требовали позитивной оценки Запада. Для этого Оттон Фрейзингенский выделил в мировой истории эпоху “смешанного града” (civitas permixta), наивысшим проявлением которой является Германская империя Штауфенов[399][400]. Так в обстановке коммунальных революций XI-XIII вв., выдвигавших идеал самодостаточной и самоуправляемой гражданской общности, а также гражданственности (civilitas), зарождался светский общественный идеал. Это идеал “города разума” (humana civitas) был отчасти противопоставлен августиновскому идеалу “небесного града” (societas Christiana), а отчасти дополнял его. Основой общности такого рода выступала социальная и политическая (а не духовная, как в христианстве) природа человека.
Идея translatio imperii позволяла дать место элементам цивилизационного сознания. Французский историк Ж. Ле Гофф писал, что «путеводной нитью средневековой философии истории была основанная на орозианской интерпретации пророчества (“сна”) Даниила идея преемственности империй, передачи власти от вавилонян к мидянам и персам, затем к македонянам, а от них к грекам и римлянам. Преемственность эта осуществляется на двойном уровне: власти и цивилизации. Передача власти (translatio imperii) обозначает прежде всего передачу знания и культуры (translatio studii)>>148. Но в рамках этой схемы неевропейские культуры оказывались актуальными лишь постольку, поскольку “предсказывали” явления современной, служили “фоном” для ее восприятия. “В каждую данную эпоху мир имеет один центр, живет по биению одного сердца... Этот упрощенный тезис не только
искажал историю. Он подчяркивал изоляцию западной христианской цивилизации, отбрасывая современные яй византийскую, мусульманскую и азиатские цивилизации”[401][402][403][404].
В рамках концепции “смешанного града” Запад начал противопоставляться образу Востока. Оттон Фрейзингенский писал: “Какая великая наука была у египтян и у халдяев, от которых черпал свои знания Авраам! А что ныне Вавилон, некогда знаменитый своей наукой и могуществом?..
Египет ныне большей частью... пустыня, а наука оттуда перешла к грекам, затем - к римлянам и, наконец - к галлам и испанцам! Все могущество и мудрость начинаются на Востоке и заканчиваются на Западе...”110 Принижался и образ соседей немцев, таких как венгры (“варвары-христиане”). Им Оттон приписывал неспособность к принятию решений, беспрекословное подчинение тиранической и деспотической власти своих царей, примитивность жилищ. В этом, возможно, проявилось влияние античного деления “варваров” на два типа: дальних и ближних. Считалось, что дальние имеют искаженный образ просто потому, что живут на краю земли (славяне), а ближние - из-за испорченности и нежелания воспринимать античную культуру^.Крястовыя походы и Ряконкиста способствовали активному освоению арабо-мусульманской и иудейской, а при их посредстве - и античной традиции социально-политических идей, трудов Аристотеля и Аверроэса (Ибн Рушда), а также Аль-Фараби, Лль-Газали, Авиценны, Моисяя Маймонида. Местом культурного диалога стало Толедское епископство, где совместно работали ученые и переводчики разных вероисповяданий. В рамках этого диалога его участники пытались так или иначе вписать в систему самоидентификации европейцев образ египетского султана Салах ад-Дина (Саладина), победителя крестоносцев. Для этого использовались светския формы самоидентификации, в частности ценности рыцарства. В результате для многих средневековых писателей Саладин стал носителем ястяствянной, универсальной морали, независимой от христианской вяры. В анонимном “Рассказе Ряймского менестреля” (1260) Саладин изображен на равных соревнующимся с христианскими рыцарями-госпитальерами в галантности, благородстве, милосердии и бескорыстии112
Образ- рыцарской культуры при этом универсализировался, проецировался и на известные фигуры античного эпоса, такие как Ахилл или Одиссей. Эта культура изображалась как мировая и вечная, формировался проект универсальной “рыцарской цивилизации”. В этом- контексте моральные качества мусульманских воинов, такие как трезвость и умеренность, могли ставиться выше достоинств христиан!3.
При этом авторитет Салах ад-Дина как завоевателя, веротерпимого и мудрого правителя становился основой самооценки всего рыцарства, а затем и всех европейцев^4.Характерно, что в условиях эпохи Возрождения Петрарка и Данте продолжали возвеличивать образ Саладина, помещая его в круг мудрецов античности - поэтов, философов и героев. В “Божественной комедии” ‘ Данте Саладин вместе с Вергилием, Сократом,. Аверроэсом и Авиценной обитает в “благородном замке” в Лимбе, первом, светлом круге ада, где покоятся также души детей, умерших до крещения. Остальные мусульмане как еретики мучаются в восьмом круге ада, а такой герой и образец рыцарства, как Александр Македонский, причисленный к тиранам, обитает у реки, наполненной кипящей кровью[405][406][407]. В - этом выражалась потребность европейцев идентифицировать себя не в конфессиональном, а в секулярном контексте. Остроту ситуации характеризовало- то, что для самоидентификации был избран образ врага.