Размывание философско-исторических схем во второй половине XIX в. и падение авторитета цивилизационных теорий

Во второй половине XIX в. условия развития теории цивили­заций коренным образом изменились. Состоялись два важней­ших явления: переворот в представлениях об историческом вре­мени, а также переход от додисциплинарного исторического знания к дисциплинарному.

Вся это сзмянсло условия развития профяссионального соцсрльно-сеоорсчяекого знания. В социологии образ общест­ва как целенаправленно развивающейся целостности пересма­тривался и усложнялся. Г. Спянсяр (1820-1903) как философ- позсосвссо испытал сильнейшее влияния биологических и эво­люционных теорий.

267 Философия Герберта Спенсера в сокращенном изложении Герберта Коллинза. СПб., 1897. С. 200-22, 249.

268 Там же. С. 23.

269 К идее о ненаправленной эволюции Спенсер пришел довольно поздно, под влиянием идей Ч. Дарвина. Поэтому в его трудах параллельно встречаются и представления о целях эволюции. См.: RumneyJH Spencer's sociology. L., 1934; Peel J.

270 Философия Герберта Спенсера... С. 223, 39.

271 Там же. С. 38-^9.

Таким образом, в схеме исторического развития Спенсера впервые в социологии позитивизма представлен полный цикл жизни цивилизации, включающий стадию прогрессивного разви­тия (дифференциации), стабильности (адаптации) и регресса общества, т.е. создается теоретическая основа для изучения дис­кретных процессов в истории, связанных с существованием ло­кальных цивилизаций.

Спенсер характеризует вечное прямолинейное движение в истории как пустую бесконечность. “Бесконечность немысли­ма, - писал он. - Ритм есть необходимая характеристика всякого движения”272. В результате биологизации понятие “эволюция” стало включать в себя представление о самых разных направле­ниях развития. Ему удалось разделить идеи цели, смысла и конца движения, соединенные еще Аристотелем. Соответственно поня­тие “цивилизация” потеряло свое этически нагруженное значе­ние и стало чисто описательным для социологии. Спенсер имено­вал так человечество “как социальное тело”. Однако он сохранял и элементы - представлений о целенаправленном развитии, его моральном значении. “Переход от однородного к разнообразно­му обнаруживается... в прогрессе цивилизации, - писал фило­соф, - он... совершается со всевозрастающей быстротою”, а его результатом является рост разнообразия жизни и человеческого счастья27з. Условием устойчивости прогресса является характер среды. Быстро осуществляется приспособление к однообразной местности, разнообразная местность требует более длительных усилий. Поэтому “местности, однообразные по своей природе, неблагоприятны для социального прогресса”. Наоборот, влияние геологического и географического разнообразия на развитие прогресса позитивно274.

* * *

В исторической науке догматический подход к теоретическо­му знанию также сменился критическим подходом, доминирова­нием практического знания, умением находить и интерпретиро­вать исторические источники.

272 Там же. С. 24.

273 Там же. С. 29.

274 Там же. С. 218.

9* 259

тодам получения исторического знания. То, что ня содержится в историческом источнике, не является предметом изучения исто­рика. Внеисточникового знания не бывает по определению. Поз­нание истории возможно лишь на пути от индивидуального к все­общему, а не наоборот²^⁵. Целью Л. фон Ранке и И.Г. Дройзена, по мнению Ф. Егера и Й. Рюзена, было стремление “понять об­щее, раскрыть загадку исторического движения мира из индиви­дуальности форм исторических явлений”™. Философский исто­ризм сменялся дисциплинарно-историческим. Однако новый исто­ризм в своей основе сохранял родство с философскими моделями, по-прежнему был ориентирован на сходство прошлого с настоя­щим, а не на их противопоставление.

Рассмотреть это в подробностях можно на примере столкно­вений взглядов “теоретиков” и “историков” в Германии и Фран­ции. Первым из таких конфликтов был спор Э. Мейера (1855-193θ) и К. Лампрехта (1856-1915). В этом споре столкну­лись историки цивилизаций (первый был крупнейшим истори­ком античности, а второго Р. фом Брух сравнивал с О. Шпенгле­ром)^{[616][617][618]}, причям Лампрехт защищал позиции позитивистской со­циологии и линейно-стадиальный подход к истории, а Мейер - новые принципы исторической науки и циклический подход. В книге “Теоретические и методологические вопросы истории. Фи­лософско-исторические исследования” (1902) Мяйяр отмежевался от исторического схeлооворчясова, так как “нет никакой возмож­ности свести всю массу отдельных фактов к общей формуле”^[619]. Главной мыслью книги был протест против “абсолютизации при­чинности” и отстаивание роли в истории случайности, связанной со свободой воли людей.

Представления об общем и теоретическом вытеснялись у Э. Мяйяра в “фон” знания, а ценностные связи подменялись

причинными, за что его впоследствии критиковал М. Вебеа28⁰. Он не понимал, что не только генерализирующая, но и “изолиру­ющая”, индивидуализирующая стратегия в историческом знании имеет теоретический статус281. Но место философского идеала будущего у Мейера занял познавательный идеал настоящего. В результате в прошлом выделялись черты, которые роднили его с современностью. Теоретически это подкреплялось стрем­лением Мейера к утверждению “филологической” точки зрения на историю, когда произведения литературы и искусства рассма­триваются как вечные, а значит, существующие ныне и доступ­ные не только изображению, но и интерпретации282.

Этот взгляд вел к антипрогрессизму, презентизму и перенесе­нию на образ Древней Греции образов немецкой мануфактурной (во многом доиндустриальной) промышленности. По мнению Э. Мейера, в Греции в VII-VI вв. до н.э., а затем в Израиле и Древнем Риме сформировался общественный и экономический строй, во многом подобный строю буржуазной Германии. В нем доминировали ценности демократии и обогащения (“деньги дела­ют человека”), но роль свободных рабочих в значительной степе­ни взяли на себя рабы28з. Это давало Мейеру основания заявлять, что “Аристотель... стоит на почве современного капитализма и порождаемого им социального мировоззрения”^⁴. Рабство в его концепции противостояло не свободному труду, а сословному крепостническому строю. Раб, как и современный промышлен­ный рабочий, “может достигать благосостояния и богатства”, а крепостной не может этого сделать285.

Специфика историзма конца XIX в. не препятствовала тако­го рода утверждениям, которые нашли много сторонников в Рос­сии и даже способствовали развитию представлений о взаимодей­ствии цивилизаций Востока и Запада28б.

Во французской позитивистской историографии в центре внимания историков также оказался атомарный, т.е. изолирован­ный факт, объективное знание о котором предполагало запрет на его оценку. Ценилась прежде всего точность и полнота, а не

²⁸⁰ Вебер М. Критические исследования в области логики наук о культуре // Он же. Избранные произведения. М., 1990. С. 425.

²⁸¹ Там же. С. 474.

²⁸² Мейер3. Указ. соч. С. 199-200.

²⁸³ Мейер Э. Экономическое развитие древнего мира; Рабство в древно­сти // Он же. Труды... С. 43-46; 98, 118, 127-128.

²⁸⁴ Там же. С. 128.

²⁸⁵ Там же. С. 140.

²⁸⁶ Ростовцев М.И. Эллинство и иранство на юге России. М., 2002; Каре­ев И. Государство-город античного мира: Опыт ист. построения полит, и соц. эволюции антич. граждан, общин. СПб., 1905.

логическая связность и глубина знания; дедуктивный метод усту­пил место индуктивному287. Идеал прогресса и эволюции стуше­вался в значительно меньшей мере. Зато идеал современности и личного опыта историка как инструмента его деятельности был обоснован в теоретической форме.

Ш.В. Ланглуа и Ш. Сеньобос провозглашали, что “история есть не что иное, как употребление в дело документов”288. Проб­лемы источниковедения занимали основную часть их курса по теории истории. Произошла реметафоризация целого ряда поня­тий, таких как “племя, армия, производство, рынок, революция”, значение которых в современной культуре явно отличалось от тех реалий, которые под него подводятся289. Отчасти сохранялся авторитет “философской истории” как “философии фактов”290. Образ современного общества полностью доминирует над карти­ной прошлого. Именно личный современный опыт жизни исто­рика помогает ему создать тот “вопросник”, с которым он прихо­дит в архив291.

“Вопросник” (“программа исследований”, “план-образец”) - не что иное, как когнитивная карта, путеводитель по прошлому обществ того или иного типа. Он целиком основан на воображе­нии историка и современном опыте, что означает неминуемую модернизацию образа прошлого. Однако дело профессионала - уточнять результаты первичного восприятия, согласовывая сов­ременные понятия, употребляемые для маркировки событий прошлого, и понятия, употреблявшиеся людьми самого прошло- го292. “Вопросник” начинает формироваться с акта первичного разделения исторической реальности (ср. представления о “фо­не” и “фигуре”). Примером такого деления Ш.В. Ланглуа и Ш. Сеньобос ставят различение “цивилизованных наций” и “вар­варских обществ”293.

Представление о цивилизации помогает формулировать по­нятия, под которые затем подводится история цивилизованных стран в отличие от нецивилизованных. Это понятия материаль­ных условий, духовного, материального и экономического быта, общественных и государственных учреждений. Вокруг них созда-

²⁸⁷ Коллингвуд РДж. Идея истории // Он же. Идея истории: Автобиогра­фия. М., 1980. С. 123-124, 126-127.

²⁸⁸ Ланглуа Ш.В, Сеньобос Ш. Введение в изучение истории. М., 2004. С. 278.

²⁸⁹ Там же. С. 205. В этом плане они прямые предшественники третьего по­коления школы “Анналов” и В. Вжозека.

²⁹⁰ Там же. С. 254.

²⁹¹ Там же. С. 208-209.

²⁹² Там же. С. 205-^^(^^ 208-209.

²⁹³ Там же. С. 209.

ется сложная и сильно ррсчляняннря nроЬлялно-ояоряоичяекря ментальная и одновременно когниенвнрк карта, включающая проблемы антропологии, демографии, экологии; языка, науки, философии и религии; одежды и украшений, домр и жилища, частной жизни, общественных церемониалов и развлечений; добывающей и обрабатывающей промышленности, транспор­та и торговли; семьи, воспитания и образовання, общественных классов; полнончяекнх, административных и духовных учреж­дений, выборной власті⁴. Возникает классификация “вопрос­ников”, различающихся способом кодировки реальности и используемыми символами: хронологическими, гяографичя- 08^^, логнчяекнлн²9⁵. История цнвнлнерцнй внешня сохра­няет свой престиж: Ланглуа и Сяньобос продолжают борьбу против полнончяекой неоорнн (histoire-bataille), р их “вопрос­ник” оставался актуальным для историков вплоть до середины XX в. При этом идея цивилизации приобретает черты метода.

Но фактически, как показали в 1920-1940-е годы историки школы “Анналов”, прокламируемая целостность “вопросника” на дяля отсутствует, тенденции к яго дифференциации преобла­дают над тенденцией к нноягррцин на базе идеала цивилизации. Возникает множество когнитивных карт, трактующих “человека экономического”, “человека политического”, “человека куль­турного”. На этом фоне происходит отход от изучения сквозных прнчннно-елядсовянных связей в истории. Теория дисциплинар­ной истории ррзоЬлрчряо себя как аноинсоорнчяекую: образ сов- рялянносон выступает в няй как зримо ннтегрнрующнй образ прошлого.

Л. Февр характеризовал это как “енетелу комода”: верхний ящик - политика, внутренняя - справа, внешняя - слева. Второй ящик: правый угол - движения населения; левый угол - “органи­зация общества... агрикультура, промышленность и торговля, за которыми следуют литература и искусство”^. Полный распад картины прошлого тормозило только сохранившееся, вопреки декларациям, доминирования темы политики, “которая с высоты ящика одна руководит, управляет и повелевает веел”, что мень­ше всего нравилось неmорнкрл “Аннрлов”297 В целом же история под влияниям практики исторического позиmнвнзлр погружалась в состояния “раздробленности” на части, которое преодолева­лось при помощи “ножниц и клея”. Косвенным результатом про-

²⁹⁴ Там же. С. 215-216.

²⁹⁵ Там же. С. 217.

²⁹⁶ Febvre L. Pour une synthese contre l’histoire-tableau: Une histoire de la Russie modeme: Politique d'abord? ll Idem. Combats pour l’histoire. P., 1953. P. 72-73.

²⁹⁷ Коллингвуд Р.Дж. Указ. соч. С. 127.

фессионализации исторического знания была утрата его связи с жизнью298.

Для развития истории цивилизаций этот этап был по своему продуктивным. В монографической форме впервые были иссле­дованы отдельные государственные формы, общественные ин­ституты и стили культуры. Знание о других образах жизни стало принципиально более конкретным. Но полный отрыв конкрет­ного знания от предпосылочного был невозможен. Ведь индук­ция в отличие от дедукции не дает принципиально нового знания, а только помогает заполнять отмаркированные ранее познава­тельные пространства. Индукция могла доминировать лишь до тех пор, пока старые ментальные карты сохраняли свое значе­ние, т.е. до тех пор, пока социокультурная ситуация оставалась стабильной, не было потребности в изменении самоидентифика­ции и ценностных оснований деятельности. Поэтому возвраще­ние к масштабным цивилизационным теориям было неизбежно.

* * *

Прорыв в область исторического релятивизма произошел также в антропологии и этнографии. Особенно популярны эти идеи были на тогдашней окраине западного мира, в США, где на основе взаимодействия европейской, индейской и африканской традиций формировалось местное самосознание, отличное от ев­ропейского. Создатель общества “Великий орден ирокезов” (1840) журналист и этнограф Л.Г. Морган (1818188-) в книге “Первобытное общество” (5877) размывал однозначную связь идеи цивилизации и идеи прогресса (который для него имел не этическое, а прежде всего техническое содержание). “Прогресс человечества в период дикого состояния по отношению к сумме человеческого прогресса был больше, чем в последующие три подпериода варварства, - писал он, - и, конечно же, прогресс пе­риода варварства в целом был значительно больше, чем всей протекшей части цивилизации’^⁹. Близкая мысль проводилась в книге французского социолога, этнолога и популяризатора нау­ки Ш.Ж.М. Летурно “Социология, основанная на этнографии” (1880). В последовавшей затем серии книг был продемонстриро­ван прогресс в различных областях устройства общества (мора­ли, семьи, собственности, политики, права, религии, образования,

²⁹⁸ За это историков-позитивистов позже критиковал А. Берр. См.: Berr И. La synthese en histoire. P., 1911. P. VI.

²⁹⁹ Морган Л.Г. Первобытное общество: Исследование прогресса челове­

чества из дикого состояния к варварству и из варварства к цивилизации. СПб., 1900. С. 40. "

войны, торговли, рабства, этнической психологии) у самых раз­ных, в том числе “нецивилизованных”, народов.

Все это поставило проблему соотношения “цивилизованных” и “нецивилизованных” народов по-иному, чем у Э. Мейяра, кото­рый трактовал Древний Восток как общество, где господствует средневековоя натуральное хозяйство^{[621][622][623][624][625][626][627][628]}, или Ш.В. Ланглуа и Ш. Сеньобоса. Дистанция между “великими культурами” и “этно­графическими культурами” стала рисоваться скорее как функци­ональная, чем как сущностная, принципиальная301. Изучая обы­чаи Дрявнего Рима, Д.Д. Фрезер в книге “Золотая ветвь” (1890) показал, что есть общие черты между обычаями древних цивили­заций Ближняго Востока (прежде всего Египта) и “варварскими” обычаями народов доколумбовой Америки, Африки и Океа- нии302. Сохраняя представления о “дикарях” и “цивилизованных людях”30з, Фрезер фактически разрушал границу между ними. Он писал, что “в конечном счете и магия, и религия, и наука - это всего лишь способы теоретического мышления’^. Вопреки по­зитивистской традиции он отказывался предсказывать, какой из элементов знания: магический, религиозный или научный станет со временем пряобладрющим305.

Исторический позитивизм сам сделал шаг к подрыву собст­венных основ, провозгласив неприменимость к “варварским” об­ществам вопросника, используемого при работе с цивилизация- ми30б. С точки зрения видного этнолога Ф. Боаса (1858-1942), со­здателя родственной немецкому историзму, ориянтированной на факты поведения людей исторической школы в американской антропологии, это означало невозможность использовать в рабо­те модель нашей собственной социальной организации (готовые когнитивные карты)307. Ученица Боаса М. Мид писала: “Мы бы­ли готовы к тому, чтобы в нашей полевой работе столкнуться с различиями, значительно превышающими те, которые мы нахо­дим... на разных стадиях нашей собственной истории... Исследо­ватель должен освободить свой ум от всех предвзятых идей...

В поле никакое явление нельзя воспринимать как само собой ра­зумеющееся... В то же время необходимо помнить, что некая це­лостная конфигурация, усматриваемая исследователем в какой- нибудь культуре, является только одной из возможных, и другие подходы к той же самой человеческой ситуации могут привести к другим результатам”^{[629][630][631]}.

Ф. Боас утверждал принципиальную несравнимость культур­ных ценностей разных народов, случайный характер соотноше­ния элементов их культур как непредвиденных следствий диффу­зии и аккультурации. Единственным объектом исследования ос­тавались отдельные “динамические изменения” в обществах. Культура для Боаса - инструментальное понятие, сводящееся к моделям поведения человека. Любой культурный элемент мож­но понять только в рамках целостной культуры, при его перене­сении в другую он изменяет свой смысл^зда. Тем самым на рассуж­дения о единстве человеческого рода, как таковом, был наложен запрет; на первый план выдвигалась задача изучения уникально­сти местных культур. На ценностном уровне образы собственной и чужой культур сближаются, на уровне специфики резко разво­дятся.

* * *

С другой стороны, распад представлений о прогрессе цивили­зации как пути решения социальных и личностный проблем лю­дей порождал пристальное внимание к отрицательным последст­виям развития современной цивилизации. Французские ученые стали связывать успехи цивилизации с негативными демографи­ческими процессами, характерными тогда только для самых раз­витых стран Западной Европы. В книге А. Дюмона (5849-1902) “Депопуляция и цивилизация. Демографическое исследование” (5890) показано, что развитие цивилизации содержит в себе “ток­сический элемент, уничтожающий население’зю. В модернизиро­ванных обществах Западной Европы, где благосостояние челове­ка в старости слабо зависит от числа выживших детей, стимул к деторождению падает и на фоне сокращения детской смертности прирост населения уменьшается и уступает место процессу выми­рания. Этому в первую очередь подвержены состоятельные слои населения, но постепенно в депопуляцию вовлекается все общество. Воспитание детей как “капиталовложение” оказыва­ется менее оправданным, чем другие, поэтому деньги утекают из

этой малоприбыльной сферы. Деторождение переживает перманентный экономический кризис. А. Дюмон сформули­ровал три признака, которые, по его мнению, характеризуют развитую цивилизацию: цезаризм, плутократия и падение рожда­емости³¹1.

Изучая прошлое человечества, социолог отмечал, что паде­ние рождаемости было характерно еще для древнегреческого об­щества, особенно Спарты, а также для Рима, где оно сопровож­дало упадок социальной солидарности и политической демокра­тии. Уменьшалось количество семей, росло число самоубийств, ибо одинокие люди вообще более расположены к ним. Подъем коллективизма в Афинах при Перикле повел за собой времен­ный подъем рождаемости. Закрепление идеала индивидуализма в культуре эллинизма, а затем в католицизме (в виде идеала инди­видуального спасения) привело к устойчивому падению рождае­мости. Этой универсальной исторической тенденции могут про­тивостоять только признаки “варварства”: бедность и невежест­во, грубость и доверчивость людей. Как только начинают расти богатство, образованность, развиваться культ искусств и литера­туры - все, что составляет понятие “цивилизация”, следствием становится вымирание населения. Ему не может противодейство­вать государство, издавая законы, дающие преимущества тем, кто имеет много детей, и лишающее холостяков права распоря­жаться наследством. Таким образом, демократ и социалист А. Дюмон вернулся к критике либерального и индивидуалистиче­ского идеала цивилизации, начатой еще Ж.-Ж. Руссо.

Выводы А. Дюмона оспаривал Г. Тард, использовавший для доказательства пример североамериканцев - “плодовитых демо­кратов”³^. Однако угроза тупика цивилизации, показанная уче­ным, впервые описавшим феномен “демографического перехода”, сказалась на мировоззрении многих. Из жизнеутверждающей ценности, символа прогресса идея цивилизации под его пером превратилась в символ угасания культуры, угрозы вымирания наций.

Термин “цивилизация” к концу XIX в. на глазах терял ценно­стное содержание даже в рамках французской культуры, где он родился. Он стал воплощать самые разные - и положительные, и отрицательные - тенденции в развитии человечества. Это было ближе к функциям научного понятия, немецкому подходу к пред­ставлению о цивилизации как совершенствовании механических ^[632][633]

навыков человека. Недаром “бесплодие цивилизованного чело­века”, утрата им желания жить, “самоубийство расы” стало од­ной из характяристик цивилизации как этапа упадка великих культур в концепции О. Шпенглера, который распространил кри­тику А. Дюмона на все известные цивилизации от Индии, Китая и ацтеков до Европы и Северной Америки31з. Э. Дюркгейм, начи­навший с изучения сходных проблем и опубликовавший в 1888 г. работу о связи развития цивилизации и роста самоубийств, на ко­торую ссылался А. Дюмон, сделал из трудов последнего выводы, коренным образом трансформировавшие позитивистскую тео­рии цивилизации.

Особенно сильно эти тенденции проявлялись в Германии, где идеал цивилизации все больше подвергался не только научной, но и идеологической критике. Не случайно, что В. Вундт в книге “Психология народов” (1912) объявил идею цивилизации “реак­ционной”, противопоставив ей идею личности, которая и должна быть центральным объектом изучения этнографов и психоло- гов314.

3.3.