Проявление цивилизационных ценностей и поведенческих стереотипов через экономическую практику

Не вызывает сомнений, что Китай нынешний и Китай периода бес­чинств «культурной революции» совершенно различны. Реформы Дэн Сяо­пина возродили былое величие Китая и дали импульс его дальнейшему ди­намичному развитию.

Обычно при оценке реформ Дэн Сяопина в центр внимания в качестве ключевого попадает его выражение: «Мне все равно, какая кошка, — чер­ная, или белая, — лишь бы она ловила мышей». Трактуется это так, что ис­точником успеха была замена тоталитаризма экономической свободой — т. е. рыночной экономикой.

В целом это верно; однако в подобном упрощении утеряно самое глав­ное, а именно — цивилизационная специфика китайских реформ. А специ­фика эта, отражающая аспект конфуцианских ценностей, пронизывала бук­вально все стороны экономической реформы.

Начнем с того, что по-конфуциански специфичной была сама концеп­ция реформ. Реформы эти нацелены были во многом на использование чу­жого, т. е. иностранного опыта. Однако, в отличие, к примеру, от Украины, это не было слепым калькированием, не сопровождалось речитативом «не надо изобретать свой велосипед». В подходе, реализуемом в Китае, во всей полноте проявилась конфуцианская специфика, согласно которой, с одной стороны, имело место настороженное и избирательное отношение ко всему чужому, а с другой — осуществлялась «переработка» этого заимствованного, изменявшая это чужое до неузнаваемости.

В ходе заимствования чужого опыта в Китае на всем протяжении ре­форм срабатывала упомянутая ранее своеобразная виртуальная «решетка», которая пропускала ценное и выбраковывала неприемлемое и неэффектив­ное. И речь идет в этом случае не о какой-то структуре, наделенной подоб­ными функциями, а о подходе, apriori заложенном в тысячелетних тради­циях конфуцианства.

Так, в отличие от происходящего у нас, реформы Дэн Сяопина проходи­ли под знаком спасительной постепенности и преемственности.

Уникальными, в том числе и по своей успешности, были реформатор­ские меры, основанные на выборе «третьего пути». Кроме указанных ранее примеров, следует упомянуть и широкое использование еще во времена Мао т. н. «полусоциалистических» форм, или же реализацию крупнейших между­народных проектов за пределами страны посредством синтеза частных и го­сударственных подходов.

И, конечно же, особого внимания заслуживают методы подбора и подго­товки высококлассных чиновников, полностью осуществляемые по принци­пам конфуцианства. Известно ведь, что Конфуций, странствуя по княжес­твам, не только проповедовал культ чиновничества, но и выработал примени­тельно к этой сфере высококлассную систему мер, от экзаменов до набора ритуалов ^[610]. И именно благодаря этим традициям, т. е. глубоко вошедшему в сознание народа культу чиновничества, в Китае невозможны (как в Украине) сатраповские меры, «сдувающие» с должностей за считанные дни десятки ты­сяч чиновников, с заменой их наспех набранными случайными и неподготов­ленными, но зато «своими» людьми.

Разумеется, повышенные требования к чиновничеству существенно сказываются на эффективности власти, и, прежде всего, высших лиц госу­дарства. В Китае, благодаря особой среде, страну не может возглавлять не­доросль или проходимец. Народ интуитивно идет лишь за мудрым госуда­рем. Само же выдвижение — это весьма тщательная, многократно выверен­ная, невидимая для непосвященных безошибочная селекция.

На глубинных традиционных мировоззренческих посылках выстраи­ваются и корпоративные стратегии. При этом управленческие принципы, уходящие корнями в древность, китайцам не кажутся анахронизмом. Одна из основ организации отношений в корпорации — конфуцианская этика — работает там безотказно. И то, что у нас однозначно является злом, — со­циальная среда в виде разветвленной сети доверительных связей, — там ока­зывается этичным и эффективным.

Конечно, все это не означает, что китайцы с покорностью восприни­мают все происходящее. Китай — светское государство; народ в нем адек­ватно, подчас бурно реагирует на социальные проблемы и противоречия. Реформы, продуцирующие перемены, во многих отношениях болезненны. Растет, — и это неизбежно в условиях расширения рынка, — разрыв в дохо­дах между богатыми и бедными, что вызывает недовольство ’. Все более ос­тро воспринимается народом, по мере роста благополучия и образованнос­ти, недостаточность политических свобод. Существуют и внешние угрозы успешному и стабильному развитию Китая. Дают о себе знать весьма остро демографические проблемы и т. д. Однако повторяющиеся вот уже двадцать лет пророчества вроде того, что политическому режиму не суждено продер­жаться более то трех, то пяти лет, а также уверения, что власть не справится с задачей поддержания высоких темпов экономического развития, — уже, похоже, признаны несостоявшимися. Так же, впрочем, как и представле­ния, что устойчивый рост не может быть продолжительным при отсутствии демократии западного образца.

Успехи, достигнутые Китаем, симптоматичны и в том отношении, что они демонстрируют неизбежность пересмотра западной доктрины о либера­льно-капиталистической модели развития как единственно победоносной и правильной.

Однако мировой финансовый кризис, прервавший победоносное шес­твие успешных восточных стран, а до этого — крах СССР, позволили Западу продолжить навязывание миру своей модели как якобы единственно успеш­ной и приемлемой. И хотя свидетельства разрушительного воздействия запад­ной модели на жизнь, и даже на само существование планеты становились все более отчетливыми, информационные западные технологии делали свое дело. И лишь мощнейший рывок, осуществляемый Китаем, дал убедительные до­казательства приоритетной важности многообразия моделей экономического и общественного развития. Мир получил доказательства не только успешнос­ти иных (незападных) моделей, но и важности развития согласно собственно­му выбору, отвечающему цивилизационной специфике. Так что Китай, по су­ти, положил конец западной, необольшевистской по своей природе, идеоло­гической нетерпимости. И тем самым открыл дорогу свободе в выборе форм, адекватных представлениям о смысле жизни разных народов и стран.

Наряду с Китаем, огромный вклад в осознание вредоносности западных рекомендаций на ранних этапах перехода от тоталитаризма к рынку внесла Япония. Япония была первой страной, отвергнувшей западные (идущие, в основном, через МВФ и прямые требования США) рекомендации не через конфликт, а «по-восточному» — путем обманного маневра, прикрываемого притворной вежливостью и поддакиваниями. Причем дело было поставлено так, что ошеломляющий эффект, полученный Японией, заставил Запад (прежде всего США) не только восхищаться самобытными реформаторски­ми достижениями этой страны, но и пытаться их перенимать. Мода на япон­ское реформаторство в Америке стала самой убедительной демонстрацией порочности тех западных рекомендаций, которые позже без раздумий вос­приняли и Украина, и Россия, из-за которых экономическое пространство бывшего СССР рухнуло

Нужно сказать, что позже, спохватившись, американцы задним числом предприняли попытку очернить японскую реформаторскую практику.

Японская модель, обеспечившая успех экономического чуда, имеет, как отмечалось, черты, которые наследовали другие страны Восточной и Юго-Восточной Азии. Многие из них доступны лишь азиатским странам, да и то не всем. Однако, будучи моделью экономики переходной и посттотали­тарной (какой являлась японская экономика), японская модель именно в этом контексте может быть в чем-то приемлема для Украины как страны пе­реходного и посттоталитарного типа.

Среди черт японского реформаторства, полезных для нас, надо указать прежде всего на способность Японии радикально менять акценты экономичес­кой политики в соответствии с переменами в экономике и социальной сфере.

Известно, что Америка и ее клевреты (МВФ, ВТО) в этом отношении догматичны; они рекомендуют (обеспечивая рекомендации деньгами!) уже на старте реформ, а также и в дальнейшем проводить политику, свойствен­ную зрелым либерально-демократическим экономикам западного типа. Так, предлагается сразу же, без промедления (отсюда т. н. шоковая терапия) свес­ти на нет роль государства (вспомним В. Пинзеника: «Чим менше держави, тим краще»); всецело полагаться на еще не состоявшийся, лишь зарождаю­щийся рынок (снова лозунг: «ринок сам все розставить»); максимально от­крыть границы и т. д.

Понятно, что догматизм, исходящий от Запада, и склонность Запада к универсализму в реформаторской рецептуре, — это в нашем и российском случаях лишь прикрытие для успешного завершения холодной войны. Ведь все эти «универсальные» подходы не могли не привести к демонтажу индус­триального каркаса, в рамках которого велик был удельный вес опасного для США военно-промышленного комплекса. Зная все это (об этом писалось!) руководство России и Украины, подбадриваемое немалыми кредитами «для демократии» (а на самом деле — для подкупа новой власти), безоговорочно сдалось на милость победителя, пожертвовав своими странами.

Япония, как известно, тоже была побежденной страной. И чисто внеш­не реформа проводилась под контролем военной американской админис­трации. Но это не помешало японцам реализовать успешную политику ре­форм, в корне противоречащую американским догматам. Впрочем не ис­ключено, что США просто закрывали глаза на антилиберальное отступни­чество, поскольку Западу в условиях Холодной войны с СССР нужна была успешная Япония.

Итак, один из наиболее приемлемых (в том числе и для нас) реформатор­ских подходов, демонстрирующих успех японского реформаторства, — это гибкость и изменчивость экономической политики в высокодинамичной пере­ходной экономике. Причем изменчивость в этом случае — отнюдь не слепое следование политики за переменами в экономике и социальной сфере, а ответ­ная реакция государства на предшествующее «подталкивание» этих перемен. \ Главное, что нужно учесть в восприятии фактора гибкости японской по­литики реформ — это подчиненность перемен в политике процессу модер­низации. То есть перемены в экономической и социальной политике дол­жны (согласно японской реформаторской модели) отражать прежде всего успехи, достигнутые в ходе модернизации.

Конечно, в Японии и на ранних стадиях модернизации понимали, что внешнеэкономическая открытость, либерализация потоков капитала и соот­ветствующих процедур, дерегулирование финансов и смягчение государ­ственного контроля дают мощный импульс нарастанию конкурентоспособ­ности. Однако все это поначалу откладывалось до лучших времен, посколь­ку было понимание пагубности этих мер в слабой экономике, не дозревшей до высокой конкурентоспособности.

Поэтому на старте модернизации, в условиях неразвитости экономики и рынка, когда рыночные силы еще не могли полноценно справиться с регу­лятивной функцией, власти Японии предпочитали открытости закрытость, а либеральной практике — поддержку государством важных сегментов эконо­мики. Поэтому в стране проводилась глубоко диверсифицированная селек­тивная (патерналистская) политика.

Естественно, в этих условиях существенно возрастают контрольная и регулятивная функции государства. На государство возлагаются, наряду с универсальными ¹, также и «переходные» функции. Причем в особеннос­

ти те, которые связаны с модернизацией, от которой мы преступно от­крестились.

Временной, но очень важной для переходного периода является, как по­казал опыт Японии, функция селективная. Именно Япония продемонстри­ровала, что на основе лишь универсальных подходов на ранней стадии ста­новления рынка решить проблемы модернизации невозможно. Селективные, т. е. избирательные, подходы выступают в этой фазе как доминирующие. Инструменты селективности — это и налоги, и квоты, и эксклюзивность де­шевого кредитования, и использование субсидий для поддержки прорывных сегментов, и многое другое. Разумеется, селективность, наряду с внутренней промышленной политикой, распространялась и на политику внешнеэконо­мическую. Происходило это то ли в виде избирательных поощрений прито­ка импорта, необходимого для ускоренной модернизации, то ли в варианте ограничений, накладываемых на импортные потоки готовой продукции, то ли как поощрение экспорта и т. д.

Отмеченное обстоятельство — поощрение инновационного импорта и сдерживание ввоза готовой продукции — есть свидетельство нацеленности Японии еще на старте переходного периода на модернизацию. Однако этот селективный прием — лишь один из многих.

Поучительно именно для нас, что замещение селективных механизмов универсальными приемами происходило лишь по мере приближения уровня экономики страны к уровню экономик высокоразвитых стран Запада. Соот­ветственно по мере этого существенно сужалось пространство прямого вме­шательства государства в экономику; на смену закрытости (хотя и медленно) приходила внешнеэкономическая открытость; имело место дерегулирование потоков капитала и либерализация рынков, в том числе финансовых.

Осуществление такого поворота от селективности к универсализму го­ворит о многом. И о том, что защита на раннем этапе необходима, и о том, что тепличные условия, оберегающие до поры до времени хрупкие ростки инноваций от конкуренции, осознавались в дальнейшем как опасные, т. е. ведущие, в условиях отсутствия конкуренции, к деградации.

Такое понимание развертывающихся в переходной экономике процес­сов должно было быть и у нас, и в России. Тем более, что к моменту обрете­ния Украиной и Россией суверенитета имелся не только японский, но и — в широком смысле — азиатский прорывной опыт. Однако нам не удалось ни защитить на старте уязвимые, но важные сегменты экономики, ни провести модернизацию, обеспечившую стране конкурентоспособность. Япония же, первой вступившая на этот путь, и лишенная возможности идти по проло­женной лыжне, не только построила впервые в истории уникальную (для посттоталитарных экономик) модернизаторскую модель, но и создала в ходе ее реализации экономическое чудо. Ведь успех, достигнутый Японией, превратившейся во вторую (после США) страну мира по мощи и высокораз­витое™ — это следствие не только (и не столько!) верно выбранной страте­гии. Как сама стратегия, так и, тем более, ее ошеломляющий успех — это ре­зультат ренессанса и реализации уникального ценностного потенциала, ис­пытанного тысячелетиями.

Первое, что приходится признать в случае Японии — это закладываемая веками государственность, исповедуемая народом в качестве высшей, даже космической ценности, оказавшейся столь эффективной и адаптивной к ме­няющейся ситуации.

Напомним, что государство в странах конфуцианского пояса — это чти­мая народом институция, неотделимая от культа порядка и уважения к чи­новничеству. Чиновничество же — это тщательно и строго (без блата и под­купа, как у нас) отобранные люди, пользующиеся доверием, знающие свое дело и мотивированные на успех. Показательны в этом отношении впечат­ления, которые вынес из посещений Японии и Китая легендарный премьер Сингапура Ли Куан Ю, любимец американцев, известный, кстати, своими проамериканскими настроениями. Вот выражения, которыми он характери­зовал японскую элиту: «Университеты отбирали лучших из лучших, и разви­вали способности этих людей. По своему уровню представители этой элиты не уступали никому в мире» ^[611].

Примерно те же характеристики дает Ли Куан Ю управленческой элите Китая. Он пишет: «Общий уровень китайских руководителей впечатляет. Они обладают глубоким аналитическим умом и быстро соображают. Та тон­кость, с которой они выражают свои мысли, показывает остроту их ума. Провинциальные руководители тоже являются руководителями высокого класса. Толстая прослойка талантливых людей впечатляет» ^[612].

Интерес, особенно для нас, представляет сама технология отбора кад­ров, уходящая, как отмечалось, во тьму веков. «Талантливых молодых людей подбирает отдел кадров КПК, — не правительство. На каждого имеется пер­сональное дело, начиная с табеля и характеристики учителя. Каждая ступень карьеры сопровождается отчетами руководителей и коллег. Перед каждым новым назначением кандидаты проходят аттестацию. Ядро высших кад­ров, — 10 000 человек, которые тщательно отобраны КПК. Специальная ин­спекция периодически удостоверяется, что оценки верны» ^[613].

Но дело не сводится к выдающимся качествам элиты, прежде всего, чи­новничества. Чудо не могло бы состояться, если бы элиту не подпитывал эн­тузиазм народа, заряженного на успех. Для иллюстрации продолжим в этом контексте ссылки на рассуждения Ли Куан Ю. «Японское экономическое чудо, — пишет он в «Сингапурской истории», — не было результатом лишь усилий людей «наверху». Все японцы были полны решимости показать, на что они способны, и каждый человек на любом уровне старался достичь со­вершенства. Гордость своей работой и желание превзойти других в своей профессии позволяет добиваться высокой производительности труда и поч­ти нулевого брака. Они считают себя особым народом; и этот миф о принад­лежности к избранному народу делает японцев огромной силой на любом уровне, — будь то нация, корпорация или бригада» ^[614].

Как видим, в один узел, благодаря общему энергетическому подъему, здесь связаны такие ценности, как космизм, конфуцианское почитание го­сударства, избранность и качество управляющей элиты и традиционная для азиатов трудовая этика. Последняя тоже уходит корнями в древность, еще в т. н. рисовую культуру. Да и сейчас, в условиях нивелирования труда, эта специфика трудовой этики у японцев сохраняется. Приведем показательные в этом отношении выводы американских экспертов, анализирующих специ­фику Японии. «В 1970—80-х годах, — пишут они в своем исследовании, — Япония была признана самой конкурентоспособной страной мира. Объяс­нений два: это особая форма бюрократического капитализма... и особый подход к менеджменту, — всеобщее качество, постоянное совершенствова­ние, система «точно и вовремя» *.

Качество труда и его результатов, демонстрируемые Японией, не свелись лишь к успехам внутри страны. Япония уже в наше время, благодаря высо­кой результативности труда по критериям его качества, а также совершен­ству всей системы, по сути дважды сломала устойчивые мировые стереоти­пы, касающиеся конкуренции: во-первых, она положила начало конкурен­ции по качеству продукции, изменив таким образом характер конкуренции в масштабе планеты; во-вторых, она одновременно выиграла в планетарном же масштабе конкуренцию экономических систем.

Важнейшим фактором достижения экономического успеха в странах Восточной и Юго-Восточной Азии выступает солидаризм. Чувство солидар­ности традиционно является в азиатских странах всепроникающим, и тут нет ничего нового. Но в данном случае важно отметить качественно новые феномены, основанные на солидарности и внесшие свой уникальный вклад в экономическое чудо, в первую очередь — соединение силы рынка и силы государства.

Конечно, сейчас фактом взаимодействия рынка и государства никого не удивишь. Однако Япония, во-первых, была и здесь пионером. А во-вторых — взаимодействие рынка и государства оказалось в японском варианте настоль­ко совершенным и диверсифицированным, а главное, настолько успеш­ным, что этот пример и ныне остается поучительным. Известно ведь, что первое время японское чудо так и называлось: «чудо соединения рынка и го­сударства», где рынок был мотором, а государство — рулевой системой. Со­лидарность же к этому процессу мы привязываем потому, что без нее сам феномен столь успешного взаимодействия этих двух сил был бы невозмо­жен. Известно ведь, что государство для рынка является чем-то вроде пуга­ла; и в идеале (с позиций понимания западных стран) роль государства дол­жна сводиться лишь к выстраиванию правил рыночной игры. А все, что вы­ходит за эти пределы, обычно считается по меньшей мере нежелательным, или вынужденным.

В Японии же, благодаря сплоченности верхов и низов, правительство рискнуло замахнуться «на святое» — на вызов либеральной природе капита­лизма; и одержало победу. Целью было такое «пришпоривание» развития

капитализма, которое бы позволило «скачком» догнать, а то и перегнать вы­сокоразвитый западный мир.

Такой замысел сам по себе говорит об очень многом. И прежде всего — о том, что элита существует в этой стране для народа; а смелость подобного за­мысла, сама возможность его появления свидетельствуют о вере народа в свою исключительность. А вера эта — итог многовековой «выработки» традиций, пропитанных солидаризмом, космизмом и тягой к новому и совершенному.

Самим по себе амбициозным стремлением к ускоренной модернизации Япония сделала заявку не только на силу государства, но и на его реформа­торскую изобретательность, поддерживая тем самым традицию, сложив­шуюся в эпоху Мэйдзи.

Согласимся, что элита, замыслившая такой проект, существенно рискова­ла. Ведь сама по себе модернизация, означавшая концентрацию усилий на бу­дущем в ущерб настоящему, — обрекала народ на многолетние жертвы и лише­ния, на тотальную экономию и дискомфорт. И надежда здесь возлагалась, сно- ва-таки, на традиции, а именно — на неоднократно демонстрируемую народом готовность к аскезе и «пуританству» во имя лучшего будущего страны.

В реформе, осуществляемой в послевоенные годы в Японии, приоритет­ное значение с первых же шагов придавалось воздействиям на рынок со сто­роны государства. Воздействия эти (поскольку целью сразу же была модер­низация) заключали два реформаторских подхода: во-первых, задачу фор­мирования отсутствующего ранее рынка и, во-вторых, решение проблем мо­дернизации.

Подходы эти, заведомо малосовместимые, в переходных и транзитив­ных экономиках обычно решались последовательно, а не параллельно. За­метим, что параллельно они могли бы реализоваться у нас и в России, пос­кольку высокотехнологичность этих стран была вполне состоявшейся еще в дорыночной ситуации. Но мы этим пренебрегли, проделав тем самым тран­зит, обратный желаемому — от высокого к низкому.

Япония же с первых шагов встала и на рельсы перехода к эффективному рынку, и на путь модернизации, взвалив, таким образом, на государство сразу две такие ноши, которые, по правилам, должны были бы осваиваться одна за другой. Получилось, что эта страна, едва расставшись со своим авто­ритарно-феодальным прошлым, сразу же замахнулась и на соперничество с высокоразвитым Западом по признакам технологического модерна.

Конечно, управление экономикой в Японии могло бы существенно уп­роститься, если бы роль государства сводилась на раннем этапе к скромной задаче поддержки национального бизнеса и либерализации рынка. Такая за­дача, благодаря силе государства, решалась в стране легко и ускоренно ^[615].

Но в том-то и дело, что к этому традиционному государственному регу­лированию в Японии дело не сводилось, ведь целью была еще и модерниза­ция. А на этом направлении у переходной, незрелой японской экономики отсутствовали высокоразвитые регуляторные механизмы, нужные для мо­дернизации.

Известно, что рынок, взятый сам по себе, в сфере научно-технологичес­кого прогресса в переходных экономиках оказывается провальным, посколь­ку капитал, вложенный в эти сферы, лишен мотивации быстрой прибыли. Ведь вложения средств в технологически неразвитых обществах окупается не сразу, в лучшем случае лишь через несколько лет. Это в высокоразвитых обществах модернизация и мотивирована, и регулируема, поскольку, во-первых, на новые затраты здесь накладываются доходы от прежних вло­жений; а во-вторых, имеются сложнейшие системы (а именно — фондовый рынок, т. н. длинные деньги, научно-технологические сегменты в крупных ТНК, обильные бюджеты, подпитывающие мощную систему госзаказов и госконтрактов и т. д.), успешно регулирующие технологический прогресс.

Понятно, что в стране, едва вступившей на путь рыночных трансформа­ций, система, мотивирующая научно-технический прогресс с его рисками, неопределенностью и отдаленной отдачей, не может быть ни самодостаточ­ной, ни жизнеспособной. Что же касается финансовой поддержки государ­ства, то она, коль речь идет об инновациях, даже в странах высокоразвитых может лишь отчасти компенсировать общий мотивационный вакуум. Япо­ния же, принимаясь за модернизацию, заведомо располагала лишь очень ог­раниченными собственными возможностями, как финансовыми, так и ин­струментальными.

И все же, несмотря на призрачные (как казалось) шансы на раннюю мо­дернизацию, Япония успешно совместила этап перехода к рынку с наби­рающим скорость и масштаб технологическим рывком. И в этом как раз состояло экономическое чудо. Истоки же этой грани японского чуда — не в помощи Америки (хотя она была), и не в запасах природных ресурсов (их не было), а в солидарных усилиях власти, бизнеса и рядовых японцев на этом судьбоносном направлении.

Конечно, одной солидарности было бы недостаточно. Не меньшее зна­чение имела традиционная для японцев (как и других стран конфуцианско­го пояса) тяга к знаниям, к заимствованию новинок у передовых «замор­ских» стран. Ведь речь шла не о чем-то привычном (скажем, удвоении посе­вов риса), а о новом и неизвестном — о высоких горизонтах изобрета­тельства и творчества.

Наконец, инновационный рывок в Японии был бы невозможен в усло­виях заведомой бедности и финансовой ограниченности, если бы не готов­ность народа к жертвенности, т. е. к многолетнему ограничению потребитель­ского бюджета во имя успешного будущего. И в этом случае «сработала» традиционная для японцев выносливость и убежденность в оправданности аскезы с позиций долгосрочных интересов страны, а значит, и каждого ее жителя. Иначе говоря, страна доверяла власти и готова была на годы «затя­нуть пояса», что и было сделано.

Процессом выращивания инновационных сегментов, как и всей эконо­мической политикой в Японии, руководило Министерство международной торговли и промышленности (МИТИ). Однако возможности и этого все­сильного ведомства именно в сфере инноваций были ограниченными. Поэ­тому выбран был крайне рискованный путь создания многосубъектных и многопрофильных кластеров, которые, получая от МИТИ задания, опира­лись не столько на четко оформленные и узаконенные рычаги и мотивации, сколько на неформальные взаимодействия промышленных, торгово-ком­мерческих и финансовых структур с сегментами НИОКР (научно-исследо­вательских и опытно-конструкторских разработок).

Известно, что кластеризация как высокоэффективная структура была вызвана к жизни и востребована как форма перехода к постиндустриализму. В кластерах концентрируются взаимодополняющие друг друга компании, обеспечивающие доступ к финансовым, инженерно-технологическим, ин­формационным, снабженческим, правовым, коммерческим и другим услу­гам; а также к ноу-хау и кадрам высокой квалификации. Взаимодействия соответствующих структур порождают эффект синергии, выходящий за рам­ки простого сложения сил, достигаемый концентрацией на единой (как пра­вило) территории связанных между собой промышленных, финансовых, сервисных компаний, научных и учебных центров, торговых ассоциаций, центров стандартизации и других структур.

Такого рода кластеры, нацеленные на создание высоких технологий, а значит, на отложенный во времени эффект, весьма требовательны к инсти­тутам макрорегулирования, особенно к финансово-банковской и информа­ционной инфраструктуре, фондовому рынку, системе госзаказов и госкон- трактов. Ситуация в таких случаях осложняется и тем, что отдача от вложе­ний в высокотехнологичные сегменты дает выгоду в большей степени всему обществу, а не конкретным инвесторам. Поэтому кластеры успешны и полу­чают развитие в странах высокоразвитых, имеющих компенсационные ме­ханизмы в виде модерной регулятивной системы и соответствующих инсти­тутов, восполняющих неразвитость первичных стимулов в структурах, вхо­дящих в их состав.

Понятно, что Япония послевоенных лет, лишенная зрелых институтов и, соответственно, эффективных регуляторов, не могла рассчитывать на стимулы, полноценно подпитывающие научно-технологический прогресс. Достаточно сослаться на отсутствие в таких странах столь важных для инно­ваций длинных денег и дешевых масштабных кредитов, чтобы надежды на успех угасли.

И вот тут, в качестве компенсаторов отсутствующих инструментов и ры­чагов, в Японии сработали традиционная склонность японцев к солидариза­ции и их глубинный патриотизм.

Правительство Японии, конечно же, управляло процессами выращива­ния инноваций. Оно во многом брало на себя риски, часто в ущерб себе под­держивало, а то и искусственно создавало мотивации; конструировало схе­мы востребованности результатов инновационной деятельности, координи­ровало потоки инвестиций в соответствующие компании, — причем таким образом, чтобы избежать на раннем этапе конкуренции. Правительство бук-

вально заставляло государственные банки выдавать кластерным компаниям кредиты *. Первостепенное значение имела также постановка правитель­ством крупных задач на длительный период.

Уникальной с точки зрения поддержки конкурентоспособности была в Японии и модель корпоративного менеджмента. Тщательно отлаженная практика владения акциями обеспечивала стабильную структуру собствен­ности, что, в свою очередь, содействовало формированию долговременных интересов. Это обстоятельство, а также поддержка государства и преобла­дающее финансирование корпоративных структур «Кейрецу» за счет бан­ковских кредитов позволяли японским компаниям «переигрывать» те запад­ные компании, которые, при отсутствии госзаказов, не имели мотиваций для ориентирования на долгосрочные проекты.

Значение на первых порах имел и такой фактор традиционной солидар­ности, как пожизненный наем работников. Этот институт не только укреп­лял в компаниях чувство общности, но и смягчал риски от перемен, посколь­ку каждому работнику были гарантированы переквалификация (в случае необходимости) и сохранение рабочего места. В этом же направлении дей­ствовало правительство по отношению к компаниям. Стабильность, при всех стремительных переменах «в верхах», гарантировалась тем, что незави­симо от смены власти в производственной сфере сохранялась преемствен­ность. Это в свою очередь укрепляло и без того цементирующую коллективы солидарность.

Среди рычагов, поддерживающих живучесть кластеров, немалое значе­ние имели льготы, а также содействие государства в выведении инновацион­ной продукции на арену. Упомянутое уже ведомство МИТИ умело и выбо­рочно, с прицелом на структурные инновационные сдвиги, использовало соответствующие инструменты.

Показательный пример — сокращение сроков амортизации. Так, умень­шение вдвое срока амортизации факсимильных аппаратов в 1977 г. несло двойной инновационный эффект; во-первых, стимулировало обновление этой техники; во-вторых, провоцировало ранний спрос. В том же направле­нии влияло поэтапное ужесточение стандартов как самой продукции, так и энергосбережения.

И все же, как бы ни поддерживала власть инновационно ориентирован­ные кластеры, одного этого для модернизации экономики было бы недоста­точно. В стране осознавали, что между способами регулирования тради­ционных и высокотехнологичных сегментов разница огромная; и что готов­ность развивать судостроение, металлообработку и даже автомобилестроение еще не означает способность страны в лице власти регулировать иннова­ционные процессы на уровне высоких технологий. Было понимание того, что формирование и развитие высокотехнологичных сегментов нуждается, кроме прочего (т. е. кроме эффективного рынка и сильного государства), в особой сложноконструируемой и самоподцерживающейся системе, которая

¹Компании на 90 % финансировались за счет банковских кредитов. См.: Портер М. и др. Японская экономическая модель. — М., 2005. — С. 110.

закладывает в низовых структурах мощный долгосрочный интерес и низовое (а не только верхушечное) стратегическое видение. Знали в Японии и о том, что подобная система, — система взаимоподдерживаемых модерных инсти­тутов, — может возникнуть и «работать» лишь в институционально зрелых, высокоразвитых экономиках ^[616]. Осознавая недоступность на ранних этапах развития экономики всего этого инструментария, а также неготовность крупных корпораций самостоятельно (как в США) выращивать иннова­ционные сегменты, правительство Японии встало на путь компенсации от­сутствия подобных регуляторов мобилизационной мощью неформальных низовых регуляторов и среди них, прежде всего, традициями солидарности и неистребимой тяги ко всему новому, обеспечивающему прогресс.

Кластеры, в которых неформальные отношения оказались максимально разблокированными и нацеленными на технологический прогресс, как раз и дали эффект солидарности и новаторства на почве тесного взаимодействия и взаимодополнения.

В инновационно ориентированных кластерах складывались многофун­кциональные сети взаимосвязей между обслуживающими друг друга произ­водителями и поставщиками; учебными, научно-технологическими структу­рами и информационными компаниями; корпорациями и банками и т. д. При этом солидарность, как и гонка за знаниями, усиливалась как поглоще­ниями и слияниями (банки входили в Кейрецу и т. д.), так и практикой взаимного владения акциями, что создавало эффект стабильной и долговре­менной заинтересованности. Ко всему этому надо добавить особые, по сути уникальные проявления японцами трудовой этики и качества рабочей силы, т. е. «всеобщее качество», систему «точно и вовремя», а значит — тщатель­ность, точность, добросовестность, взаимопомощь и корпоративный патриотизм.

Уже отмечалось, что японское чудо в самой Японии принято расшифро­вывать как соединение силы рынка и силы государства. На деле источником чуда в первую очередь были силы солидарности и жажды инновационных перемен, ориентируемые и подпитываемые государством.

И вполне закономерно, что в результате реализации этих сил созидания Япония не только в кратчайшие исторические сроки вышла на второе место в мире по экономическому развитию, но и сделала мощный инновацион­ный рывок.

«Результатом кластеров, — читаем мы в отчете «Японская экономичес­кая модель», подготовленном группой американских экспертов, — являет­ся целый букет инноваций в виде не только технологий, но и конечной продукции... И это благодаря синтезу и эффекту, ускоренному рождению нового на стыках разных процессов и отраслевых факторов. Например, ус­пех Японии в робототехнике. Именно на кластерной основе Япония стала мировым лидером в целом ряде смежных и связанных друг с другом отрас­

лей, таких, как производство оборудования с численно-програмным уп­равлением (ЧПУ), производство оптических датчиков и двигателей. Будучи лидером в производстве конвертеров, микропроцессоров, микродвигате­лей и радиаторов, Япония смогла стать лидером в производстве бытовых кондиционеров. Основой успехов в области факсимильных аппаратов был кластер смежных отраслей производства фотокамер, оптики, электроники и микродвигателей». ^[617]

Конечно, совершая подобный, вызывающий всемирное восхищение рейд, Япония не могла не попадать в ловушки, расставленные ее же рефор­маторской практикой. Как говорил великий Лао Цзы, «все превращается в свою противоположность». И именно на негативах, являющихся оборот­ной стороной позитивов, акцентируют внимание критики японского чуда, в том числе и названные мной американские эксперты во главе с Майклом Портером.

Критики, в том числе упомянутые, считают, что Япония могла бы из­бежать многих неприятностей и даже поздних провалов, если бы правитель­ство не попустительствовало взаимному финансированию «дружеских компаний», не обесточивало и не разрушало на этой почве банковскую систему, не поощряло пожизненный наем работников, не делало много другого, уводящего от законопослушания и жестких формализованных правил.

Наш отечественный опыт (и опыт России), однако, показал, что к мне­нию американцев, даже больших ученых и реформаторов, — следует отно­ситься с известной долей скепсиса. Они, на почве своего благополучия, давно стали догматичны, и рассуждают, как «недоросль» в произведении Фонвизина, по принципу: «все то ложь, чего не знает мой Митрофануш­ка». Все страны, — слабые и сильные, восточные и западные, — они ме­ряют своими, всегда одинаковыми, мерками. И заставляют даже прими­тивные африканские племена жить по правилам, аналогичным правилам Америки. В итоге, к примеру, благополучное африканское племя, живущее вековыми традициями, получив «в подарок» от США американскую де­мократию, на глазах погрязает в невиданной доселе коррупции, а то и опускаются до людоедства.

Если же вернуться к практике реформ в Японии, то нужно отметить: все, что сейчас дает сбои, и обоснованно ныне порицается, — это плата за феноменальный успех этой страны, достигнутый, в том числе, и через нару­шения некоторых принципов.

Конечно, негативы, а то и торможения развития, которые дают себя знать из-за «превращения в свою противоположность», — вещи неприятные и трудноустранимые. Но благодаря в том числе этим, ныне осуждаемым «не­корректным» реформаторским приемам, страна стала одним из мировых ли­деров, и этого у японцев уже не отнять!