Ренессанс ценностей и синтез культур как предпосылки экономического чуда: опыт Востока

Иным запасом прочности, по всеобщему признанию, сравнительно с ценностями и судьбой Запада, обладают ценности азиатского Востока.

Однако следует отметить, что, поражаясь стремительному возвращению Китая и Индии на мировую арену, мы отдаем должное только новым побе­гам, и лишь упоминаем общими фразами, далекими от анализа, о корнях, из которых вырастает азиатское экономическое чудо.

Превосходство — это и недоступный европейцу космизм мышления; и философия гармонии человека и природы — фэн-шуй; и щадящая, высо­коэффективная медицина, когда вместо хирургической операции больного излечивает курс акупунктурного лечения, или фитотерапии; и недосягаемая для человека белой расы способность концентрации энергии в определен­ных частях тела, позволяющая с высоты скалы падать на кончики двух па­льцев рук (что демонстрировали перед В. Путиным монахи монастыря Шао-линь) и т. д.

Те из европейцев, кто, как Е. Блаватская и Е. Рерих, постигли тайны Востока, фиксируют не просто «разлитую» там высшую мудрость, но и иные, неведомые западному человеку горизонты и способы познания реа­лий (например, через оккультные силы), позволяющие проникать в неве­домые для нас миры. И по этой причине — причине владения недоступны­ми нам тонкими энергиями, мудрецы Востока настолько превосходят бело­го человека, что возникает даже духовное препятствие на пути общения их с человеком белой расы. Показательной в этом отношении является орга­низованная Е. Блаватской переписка Махатм (Великих учителей) с извест­ным английским ориентологом А.

Кроме подобной «нестыковки», указывающей на недоступные европей­цу и нестираемые Временем духовные глубины, Восток поражает и присут­ствием мудрости в гуще народной. Конечно, до «высших горизонтов» рядо­вой индус или китаец не доходит, но азы этой культуры и тип мышления пронизывают не только высшие слои, но и народную гущу. Начнем с того, что традиционно многочисленные школы, основанные мудрецами, не были на Востоке «клубами для избранных» — они получали всенародное призна­ние, отсюда освоение азов мудрости й народом. Причем общаясь с народом, что было делом обычным, «мудрец не отстаивает одну точку зрения против другой, и ни в коем случае не стремится мыслить иначе, чем другие... он ду­мает «как все», интегрируя в свою точку зрения все прочие ^[593]. И в этой спо­собности мудрецов думать о том же, о чем думает народ, как раз и заключена тайна пропитывания народа мудростью великих. Здесь заключены и те исто­ки приобщенности к вечному, которые воплощены во всеохватности пути человечества — «Великого пути — Дао».

Свидетельством широкого проникновения в народные массы тысяче­летней мудрости является и общеизвестное: каждый китаец мыслит катего­риями «Дао», и категориями «инь-ян»; для каждого священна преемствен­ность и постепенность; незыблемым является культ Учителя и культ пред­ков. Вследствие всего этого парадокс состоит в том, что полуграмотный, а то и неграмотный китаец из глубинки, сравнительно с которым наш школьник выглядит учёным, в вышеуказанном житейско-философском смысле (т.

Мудрость, заложенная в азиатах самой уникальностью процесса осмыс­ливания бытия, не есть лишь что-то абстрактное, — она дает себя знать и в

повседневности, и в судьбоносных решениях власти; и в поведенческом сте­реотипе нации, и в индивидуальных поступках; и в мелких хозяйственных делах, и в стратегии страны на мировой арене. И именно она, — эта мудрость всех и каждого, — объясняет тот победоносный штурм мировых вершин, ко­торый совершают народы Восточной и Юго-Восточной Азии в течение вот уже полувека.

Характерно, что в ходе этого штурма, в процессе «перетягивания кана­та» с недосягаемым пока что Западом, — азиатский Восток выигрывает именно там, где другие народы, в том числе и мы, славяне, терпят пораже­ние. Так, в течение последних десятилетий Китай поочередно переиграл наиболее изощренных проамериканских глобальных игроков — МВФ и ВТО. Если мы, к примеру, покорно воплотили в жизнь заведомо губитель­ные для нашей экономики рецепты реформ «по МВФ», и рухнули, поставив мировой рекорд падения, то Китай, перехитрив самонадеянный Запад, не только добился успеха, делая все «с точностью до наоборот», но и умудрился получить от проигравшего «дуэль» МВФ признание лучшего в мире рефор­матора. То же самое проделал Китай с правилами ВТО. Китай буквально пе­ренаправил в свою пользу то, что предлагалось, и даже побудил эту органи­зацию обслуживать свой успех.

Еще более показательными в контексте «перенаправления» Китаем в свою пользу западных замыслов являются применяемые им способы реали­зации крупных стратегических проектов, а равно и «бизнес взаимодей­ствия».

Рассмотрим это вначале на историческом фоне. Известно, что Китай, многократно покоряемый воинственными соседями (к северу от р. Янцзы — хуннами, киданими, чжурчженями, полностью — монголами и маньчжура­ми), всегда ассимилировал завоевателей, «прививая» им собственные цен­ности. Иной характер носила агрессия Запада. Как оказалось, этот завоева­тель имеет целью не только ограбление и/или.

Мы знаем, что вестернизация, т. е. навязывание Западом народам тре­тьего мира своей культуры, имеет два типичных сценария. Один — успеш­ный, когда освоенная страна вступает с сувереном (а это ныне — США) в послушно-вассальные отношения. Другой — конфликтный, оборачиваю­щийся сопротивлением и взрывом идеологии антиамериканизма.

Иные, невиданные доселе (с тех пор, как Запад обрел свое мировое ли­дерство) последствия имела попытка вестернизации Китая.

По внешним признакам Китай, уйдя от коммунизма, казалось бы, ажиотажно потянулся к западным ценностям, и стал ускоренно вестернизи­роваться. Однако тут же Запад почувствовал, что подход Китая к чужим цен­ностям строго избирательный. Было ощущение, что в отношениях с Китаем действует некий фильтр (цивилизационная решетка), который пропускает в Китай полезное и блокирует все чуждое и тем более — вредное.

Но это не все. В ходе взаимодействий с Западом, — и межстрановых, и межкорпоративных, — Китай, побывав вначале «учеником», быстро пошел «на обгон», превращая при этом полезные западные ценности в подспорье

ценностям своим как приоритетным. И хотя западные партнеры всегда стре­мятся навязать и этой стране свой вариант решения проблем, чаще всего происходит обратное. Западные партнеры, неожиданно для себя, оказы­ваются в роли проигравших, и им часто непонятно «откуда что взялось». Приведем для иллюстрации описание происходящего в таких случаях ди­ректором Института свободной мысли, профессором Парижского Универ­ситета Ф. Жульеном: «Все (в переговорах с Китаем. — Ю. П.) может начи­наться радужно. Зачастую западные специалисты имеют дело со своими китайскими коллегами, закончившими Политехническую школу в Пари­же, или Стенфордский университет в Калифорнии, также хорошо говоря­щими по-английски, владеющими методами моделирования и т. д. Одна­ко... выясняется (иногда слишком поздно), что по ходу дела оказался запу­щен и какой-то иной механизм.

Возникает вопрос — как объяснить все это. Попробуем порассуждать на эту тему. Как следует из учения Конфуция, большое значение в общении следует придавать ритуалам. Действительно, Конфуций, как нам может по­казаться, с избыточным усердием на каждом шагу напоминает об этом. При­чем объяснений этого феномена в его поучениях мы не найдем. Необходи­мость ритуала им просто постулируется.

Для меня лично толчком для понимания значимости ритуала послужило не учение Конфуция как таковое, а сообщение об открытии японскими (а также другими) учеными позитивного, и даже лечебного эффекта реагирова­ния воды на доброжелательное к ней обращение. Тут же припомнились эк­сперименты, проведенные учеными Индии с кустарником, выявившие нега­тивную (что было зафиксировано приборами) реакцию растения на «злого» человека, за несколько дней до того ломавшего ветки этого куста. При этом на человека, демонстрирующего доброжелательность, кустарник реагировал позитивно.

Понятно, что человек в своей реакции на доброту еще более отзывчив. Ритуал же — это и есть сконцентрированная доброжелательность. По-види­мому, китайцы с их закодированной в древнейших генах мудростью, сущес­твенно превосходят молодые народы в способности использовать создавае­мую ими самими благоприятную атмосферу как инструмент манипулирова­ния сознанием.

Ритуал, используемый как способ манипулирования сознанием — это, конечно же, частный случай. Более типичная его функция — достижение гармонии в отношениях между людьми. Это и солидаризация по линии властной иерархии, и достижение успеха в дипломатических переговорах, и гармония в общении с природой, и многое другое.

И именно благодаря многомерности функции ритуала, его значимость обнаруживается не только на родине конфуцианства, в Китае, но и в других странах Восточной и Юго-Восточной Азии.

«Китай, — пишет упомянутый французский профессор, — не пытается открыто навязывать свое господство. Он делает это на свой лад, мягко, ту­манно, постепенно и даже робко. С китайской точки зрения, в мире проис­ходит логический процесс возвращения к естественному ходу развития. Иначе говоря... пришло время вернуться к истокам» ¹.

Виртуозно и эффективно используется в Китае как универсальный под­ход к явлениям и процессам с позиций «Инь» и «Ян». В отличие от европей­ца, который, оценивая противостоящие начала, выбирает одно из них, ки­таец и в малом (в быту и т. д.), и в большом остается приверженным обеим крайностям; он достигает успеха, соединяя вроде бы несоединимое.

Итогом выбора оказывается всуе нами поминаемая «золотая середина», которая для китайца оказывается обогащенной за счет одного и другого «по­люса». «Для китайского мудреца, — пишет Ф. Жульен, —- золотая середина состоит в том, чтобы одинаково легко уживаться со всем, оставаясь в равной мере открытым к крайностям (именно в этом равенстве и состоит середина), а вовсе не в том, чтобы топтаться на пути между одним или другим» ². Но главное, позиция мудреца в Китае — это вместе с тем и позиция народа, власти, страны. Возьмем на этот счет современные решения, обеспечившие Китаю столь успешное развитие. Именно соединение двух, казалось бы, не­соединимых начал, — рынка и компартии, — обеспечило мощный рывок развития экономики в Китае. И это, если отойти от наших штампов, объяс­нимо, поскольку компартия, будучи дисциплинированной и нацеленной ру­ководством страны на рынок, намного полнее, чем органы государства, про­никает в капилляры первичных производственных ячеек как носитель ры­ночноориентированных директив, исходящих от центральных органов. Ведь «каждый коммунист колеблется с линией партии», — как говаривали в СССР.

Вспомним, что в СССР успешная (в отличие от нынешних) экономи­ческая реформа, проводимая А. Косыгиным, захлебнулась, «споткнувшись» о политбюро компартии, а не о рядовых коммунистов. Разумеется, и в странах Запада совместимость рынка с руководящей ролью компартии никто не мог признать бы и в страшном сне. Китай же, как мы знаем, эту, как казалось, гремучую смесь превратил в важнейший компонент эконо­мического чуда.

Высокое искусство нахождения третьего пути продемонстрировало ки­тайское руководство и в случае объединения Гонконга с Китаем. Проект этот считался рискованным, поскольку два этих региона — во многом про­тивостоящие миры. Китай же, вопреки, казалось бы, неуязвимой логике скептиков, преодолел преграды на пути воссоединения посредством реали­зации проекта под названием «Одна страна — две общественно-экономи­ческие системы».

Способность Китая выигрывать от соединения не только разных, но и противоположных подходов была продемонстрирована и в применяемой ре­цептуре рыночных реформ. Руководство этой страны не просто осваивало лучший мировой опыт, но и умело диверсифицировало его с учетом разных сфер и задач. Выстраивалась мозаика, умело сотканная из разных рыночных (не только западных) моделей, пригодная для адаптирования и в целом к стране, и дифференцированно — к разным секторам и народнохозяйствен­ным уровням. В итоге приемлемыми для успешных реформ в Китае оказа­лись заимствования не только из лучшей западной реформаторской рецеп­туры (взятой из кейнсианства и его последователей, из институционализма, неоэволюционизма и монетаризма), но и из отвергаемой ныне нами успеш­ной советской реформаторской практики времен НЭПа и А. Косыгина (1965—1970 гг.); а также из опыта венгерских реформ, в том числе периода Я. Кадара.

К числу ценностей, имеющих на Востоке статус мудрости, относится и исповедывание китайским народом «Великого пути — Дао». Дао — это глу­бинное космическое знание, позволяющее, как считается, мудрым лидерам страны познать меру всех вещей и действовать на опережение. Слова, взятые из поговорки мастеров ушу: «Он не двигается, и я не двигаюсь; он сдвинул­ся, а я сдвинулся прежде его», — это, прежде всего, искусство мудрого госу­даря, который не может не быть одновременно и Учителем.

Важнейшим среди заветов Дао является познание связи прошлого и бу­дущего, а также подчиненность настоящего будущему. Сказанное относится и к индийско-тибетской мудрости. «Безумны те, — читаем мы в письмах Махатм, — кто, размышляя лишь над настоящим, добровольно закрывают глаза на прошлое, оставаясь, естественно, слепыми к будущему» ^[594]. При этом поучение касается не просто ориентации на Будущее, но и важности без­боязненного выбора трудного пути. В этом отношении для нас, бездарно растерявших культуру сценарного (т. е. «дальнобойного») Времени, т. е. жи­вущих во Времени цикличном (от урожая — до урожая; от бюджета — до бюджета) предостережением могут послужить следующие слова из тех же писем Махатм: «Вы будете соблазняемы и вводимы в заблуждение видимос­тью: две тропы откроются перед Вами, обе ведущие к цели, которую вы ста­раетесь достичь: одна — легкая и скорее приведет вас к исполнению указов, получаемых вами; другая — более крутая, более долгая: тропа, полная кор­ней и терний, о которые вы не раз споткнетесь по пути, и в конце которой вы, возможно, потерпите неудачу и окажетесь не в состоянии исполнить

указы, данные для определенного малого дела, — но тогда как все труднос­ти, которые вы переносили на втором пути, зачтутся, в конечном итоге, в ва­шу пользу, первый, легкий путь, может дать вам лишь кратковременное удовлетворение от легкого исполнения урочной работы» ^[595].

Как мы знаем, все страны азиатского Востока, — т. е. страны экономи­ческого чуда, — упорно избирали (в отличие от нас, настроенных на ижди­венчество) тернистый путь, — путь, ориентированный на Будущее, т. е. путь рисков и лишений. И это было залогом успеха.

Как видим, мудрость азиатского Востока — это, ко всему прочему, еще и особый, уникальный по своей результативности и недоступный другим ми­рам рационализм. Рационализм этот, в отличие от западного, — не бездуш­но-расчетливый, а теплый, гибкий и «очеловеченный». Он опирается не толь­ко на знания, но и на иррациональное начало в виде тысячелетней мудрос­ти, закодированной в подсознании. Здесь разум, обогащенный ощущениями и интуицией, как лоцман корабля, плывущего среди рифов, успешно выби­рает подходящее решение и верный путь. «Мягкое побеждает твердое», — один из постулатов этого рационализма.

Важнейшая специфика ценностей азиатского Востока, обеспечивающая успех, заключается во взаимопереплетении и синтезе ценностей разных куль­тур. П. Тейяр де Шарден усматривал в этой особенности движение к вер­шинам развития человечества. Окрашивая это достоинство азиатских цен­ностей в эмоциональные тона, Тейяр выражал мнение, что синтез культур «изображает силы человеческой культуры как конвергирующие к высшему единству, именуемому духом Земли» ^[596]. Он видел в этом «феномен человечес­тва, который в конечном счете сделает реальным преодоление всех перего­родок между людьми» ^[597].

Наиболее полно разнообразие и взаимопереплетение верований пред­ставлено в Японии, которая предстает в этом отношении как своего рода ре­лигиозное зеркало мира. И именно благодаря этому Япония как никто дру­гой способна воспринимать полезное чужое, а также это чужое адаптировать по-своему и с пользой для себя. Это же многообразие религиозных и фило­софских верований и учений обеспечивает Японии гармоническое и взаи- мообогащающее сочетание традиционного и нового, романтичного и праг­матичного.

Синкретизм Японии характеризуется, прежде всего, сочетанием различ­ных верований и старинных культов. Тут и конфуцианская этика, и даосская натурфилософия, и различные разновидности буддизма, и синтоизм, харак­теризующийся мистическим почитанием природы. В этом сплаве дары од­них религий и учений ассимилируются и обогащаются другими. Так, мате­риализм сочетается с мистикой, эмоциональная культура самой Японии соединяется с интеллектуальной культурой Индии, а также с китайскими идеалами конфуцианства и даосизма и т. д.

Далее, почитание древности здесь дополняется новыми религиями, не­притязательными и доступными каждому, привлекательными и дающими утешение. Кстати, в период послевоенного краха японской идеи мирового господства, — т. е. в ситуации унизительного поражения, — именно много­цветье жизненных смыслов и мироощущений в новых и прежних религиях спасло Японию от угнетающей духовной депрессии. Страна, благодаря все­му этому, не только быстро оправилась от стресса и выбралась из духовной пропасти, но и нашла в себе жизненные силы для мощного экономического рывка, который и получил название «экономическое чудо», — название, ко­торого до этого не было.

Широка и география японских религиозных и философских заимство­ваний. Появившийся в VI в. буддизм, представший позже в трансформиро­ванном виде как китайский «чань-буддизм» и японская модификация пос­леднего — «дзен-буддизм», уже опирался на многие базовые положения дао­сизма и конфуцианства, достаточно мирно уживаясь с синтоизмом в Стране восходящего солнца. В последующее же столетие в Японии расцвела интел­лектуальная культура, которая впитала не только наследие Китая, Индии и Кореи, но и — через них — Персии, Египта и Греции ^[598]. Те же процессы син­теза буддизма, конфуцианства, даосизма и других течений имели место в Китае, Корее и других странах Восточной и Юго-Восточной Азии.

Не следует думать, что явление синкретизма было с самого начала гар­моничным. Торжество синтеза — это результат многовековой борьбы и пе­риодически охватывающих страны насилий. И именно то, что кристаллиза­ция синкретизма произошла в межрелигиозных схватках, и что синтез был выстрадан, придало многоцветью религий и учений последующую проч­ность. Напомним, что нечто аналогичное произошло позже в Европе, и что там тоже народившийся в борьбе многосегментарный протестантизм дал сплав, обновивший Европу и сделавший ее планетарно-победоносной.

Азиаты же прошли дорогами страданий намного раньше, чем европей­цы. Это дало мощные вспышки культурных революций и ценностных пере­мен. Причем после каждого очередного, подчас глубочайшего спада Восток снова и снова поднимался и расцветал, совершая, как правило, неожидан­ные и необычные развороты в своих трансформациях. И эта необычность, эта неожиданность имеет в качестве основы ценностное многоцветье, а зна­чит, и синтез ценностей.

Напомним, что все великие империи древности, находящиеся за геогра­фическими пределами азиатского Востока, давно сошли с арены. С арены сошли Шумеро-Аккадская и Минойская цивилизация, древние Египет, Гре­ция и Рим. Ведь страны с теми же названиями (Греция, Египет...), — не есть наследники своих древних предтеч. Восток же, особенно в лице Индии и Китая, не только в течение тысячелетий сохранился, но и переживает оче­редную молодость. И в основе этого долгожительства лежат ценности куль­тур, способных взаимообогащаться, обновляться и диверсифицироваться, сохраняя и укрепляя при этом глубинную идентичность.

Сомнений нет, огромную роль в живучести цивилизаций Востока сыг­рало взаимодействие учений и верований. Легко предположить, что имецно механизм взаимодействия выводит и выводил азиатские страны на новые рубежи успеха. Ведь трансформации в процессе таких взаимодействий — это всегда ответ на новые вызовы эпохи. Реакция же на них — это новые эффек­ты, полученные, как правило, за счет очередного ценностного противобор­ства, усиливающего роль одних и ослабляющего значимость других ценност­ных проявлений.

Доказательства подобных динамических и структурных перемен, втяги­вающих в свое русло верования и учения, мы обнаруживаем в прошлом стран азиатского Востока повсеместно.

Так, пришедший в Китай, Корею и Японию индийский по своему происхождению буддизм, отличающийся в своем первоначальном варианте пассивностью, созерцательностью и отрешенностью от земных страстей, трансформировался под воздействием, прежде всего, конфуцианства до неузнаваемости. Так, в Японии, как и в Китае, взаимодействие буддизма (в его северном варианте — Махаяны) с суровым, рациональным и высокоин­теллектуальным конфуцианством позволило его кардинально трансформи­ровать. Это сопровождалось отсечением свойственной раннему буддизму отрешенности от чувств и желаний, т. е. всего, что несло печать пассивной созерцательности.

Согласно чань-(дзен)-буддизму, в противовес буддизму Индии, актив­ный труд есть акт божественный (в чем и сказались этические принципы конфуцианства), а человек наделен безграничными способностями и дол­жен быть готов к мужественным поступкам, а если нужно, и к самопожерт­вованию. От конфуцианства же идет освоение дзен-буддизмом пришедших из Китая управленческих установок и властно-иерархической логики. Через взаимодействие же с конфуцианством на буддизм накладывается исповеды- вание таких установок, как чувство долга, почитание семьи, ощущение род­ства со всеми предками, а также чувство солидарности со всеми соотечест­венниками.

Последнее, т. е. солидарность, есть результирующая составляющая всех перечисленных добродетелей. Именно солидарность, особенно в условиях энергетического подъема нации, является главной созидающей силой стран Восточной и Юго-Восточной Азии. Азиатская солидарность — это уникаль­ный феномен, определяющих характер протекания всех процессов в странах конфуцианского пояса. На его основе достигается созидательный эффект, который на других коммуникационных основаниях просто недостижим. Не­достижим именно потому, что само существование и реализация этой соли­дарности подпитывается симбиозом ценностей стран Восточной и Юго- Восточной Азии.

По закону обратной связи и конфуцианство испытало на себе воздей­ствие буддизма. Так, буддизм, а в Японии — и синтоизм ^[599], облагораживали

суровый интеллектуализм конфуцианства, смягчали его экспансионистские проявления, нацеливали учение на гармонию с природой. Под этим же влиянием конфуцианство порицает жадность и чрезмерные, выходящие за этические рамки желания.

Далее, своим учением о перевоплощениях и карме буддизм усиливал на­целенность конфуцианства на совершенствование личности, поскольку придавал этому процессу божественный оттенок, что служит источником самоотдачи и самоотверженности. Именно в этом ракурсе, под влиянием других верований, конфуцианство трансформировалось в неоконфуциан­ство, которое, в свою очередь, соединило буддизм с даосизмом, что придало деяниям человека черты космизма, вселенский характер.

Фактор многобожия и сплетения различных учений особенно мощно влиял на развитие там, где имело место взаимоусиление через многоплано­вое взаимодополняющее взаимодействие составляющих — синергию.

Среди направлений, где этот эффект дал о себе знать повсеместно, и имел далеко идущие последствия, надо назвать, прежде всего, тягу азиатов к новым знаниям. Без преувеличения можно сказать, что это свойство азиа­тов — важнейший фактор экономического чуда. Особенно это относится к Японии, где и ранние (перв. пол. VII в., втор. пол. XIX в.) и современная мо­дернизации — это в прямом смысле следствие восприимчивости этого наро­да к иноземным знаниям.

Уникальная склонность японцев к заимствованию и освоению чужого опыта зафиксирована уже в VI—VIII веках. Япония с жадностью перенимала у Китая не только религию и философские учения (даосизм, конфуциан­ство, буддизм), но и письменность, принципы государственности, отноше­ние к частной собственности, искусство, принципы градостроительства и многое другое. Все это делалось даже с риском для жизни, поскольку «жажда знаний заставляла японцев еще в древности переплывать моря, жертвуя час­то жизнью» ^[600]. Но заимствовалось не все, и, скажем, традиционные «ранги знатности» были сохранены.

Позже Запад стал источником японских заимствований, что особенно характерно для второй половины XIX в., когда осуществлялась реформа Мэйдзи, знаменовавшая начало индустриализации, конституционализма и парламентаризма. Но при этом, хотя иногда и с опозданием, в отношении западных ценностей срабатывал фильтр, а то и пересмотр того, что ранее было заимствовано.

Наряду с освоением чужих знаний, в Японии, как и в Китае, всегда ак­тивно наращивались и свои знания, в том числе философские, к которым активно приобщались (что есть явление редчайшее) широкие народные мас­сы. В стране уже в те времена существовал культ образования, и не только среди «верхов». Так, в Японии в эпоху Мэйдзи (поел, треть XIX в.) охвачен­ность детей школами уже составляла 95 % ^[601].

Намного позже, во второй половине XX в., Япония тоже удивляла мир способностью заимствования и продуктивного освоения чужих знаний. Ведь помнится, что даже советский журнал «Техника молодежи» был не только предметом тщательного изучения, но и объектом заимствования, — чем пре­небрегал тогдашний Советский Союз.

Успеху образования всегда содействовало, и не только в Японии, не просто уважение, но и преклонение перед учителем.

Известно, что успехи в экономике вернее достигались в условиях высо­кой нравственности; а также то, что вернейшим залогом экономического рывка являлся и является аскетизм. «Самые преуспевающие капиталисти­ческие общества, — пишет Ф. Фукуяма, — поднялись наверх, потому что у них нашлась трудовая этика,... которая велит людям жить аскетически и за­гонять себя до ранней смерти, поскольку труд — сам по себе награда» ^[602].

Мы знаем, что для Запада времена, когда аскетизм в виде протестант­ской этики определял подъем экономики, остались позади. Ажиотажное потребительство размыло былые ценности. У нас же подобное вообще не­приемлемо.

Иную ситуацию переживает азиатский Восток, демонстрирующий прочность цивилизационных ценностей, оберегающих трудовую этику, а с ней и эффективность на основе если не аскетизма, то, во всяком случае, потребительской умеренности.

Характерно, что прочность таких устоев, как в ряде других случаев, обеспечивается не каким-то одним ценностным фактором, а как правило, их совокупностью.

Самое сильное и географически диверсифицированное влияние на труд и потребление оказывает в этом направлении, конечно же, конфуцианство, которое пронизывает жизнь азиатских народов, и в котором изначально за­ложено то суровое, то относительно мягкое азиатское «пуританство».

Но вместе с тем определенные нюансы к ценностям труда и потребитель­ского поведения добавляют в восточно-азиатском регионе те или иные ва­рианты буддизма, и, отчасти, даосизм; а в Японии — еще и синтоизм.

Сила влияния конфуцианства в этом контексте определяется много­гранностью воздействия на любой поведенческий стереотип, в том числе и потребительский. Конфуцианство, особенно в варианте неоконфуцианства, покоряет искренностью, прославлением культа умеренности и верности нравственным постулатам и принципам. Здесь же примешивается связь по­ведения индивида с добродетелями, свойственными конфуцианской трак­товке правления. Власть, согласно конфуцианству, должна опираться на принципы добродетельности и справедливости, на «жень» (гуманность) и «ли» (традиционную, общепризнанную и узаконенную систему правил по­ведения, ритуалов), что в свою очередь формирует представление о важнос­ти этической стороны потребительской сдержанности самой власти. В ко­нечном счете конфуцианство (вернее, неоконфуцианство) фокусирует в

каждом поведенческом узле как этические, так и духовные и практические подходы, сдерживающие ажиотажное потребление.

Буддизм же содействует «пуританству» через саму религию — посред­ством осознания важности сдержанности и взвешенности желаний, а также через убежденность в пагубности излишеств, как и отвергнутой Гаутамой Буддой практики умерщвления плоти (доктрина «Срединного пути»). Все это обеспечивается учением о перевоплощениях через цепь возрождений во имя самосовершенствования с конечным обретением спасения и блажен­ства — нирваны. Ведь согласно буддизму, жизнь важно прожить, непрерыв­но совершенствуясь, прежде всего — нравственно.

Конечно, сам буддизм разнообразен, и к скромности и сдержанности он призывает по-разному. Так, в Индии «распространено убеждение, что буду­щее... состояние человека... определяется его последним желанием в минуту смерти. Но это последнее желание... зависит от того, какую форму человек придавал своим желаниям и страстям... в течение прожитой им жизни. Именно по этой причине, чтоб наше последнее желание не оказалось небла­гоприятным... мы должны... сдерживать страсти и желания на протяжении всего нашего земного жизненного пути» ^[603].

В Японии буддизм, образуя синтез с даосизмом, казалось бы, ориенти­рует на радости жизни, и почитание свободы. Но как и ментальность других азиатских стран Востока, японская ментальность даже в условиях высокого благополучия чужда излишествам и враждебна пышности нуворишей.

Немалую роль в негативном восприятии жадности и неуемных желаний играет в Японии синтоизм — он побуждает жить в гармонии с природой, с ее ритмами, что само по себе несовместимо с излишествами. К тому же другое учение — даосизм — порождает ощущения космизма, что тоже предотвра­щает склонность к мелкой бытовой распущенности. К этому всему можно добавить, что распространенный в Японии дзен-буддизм в свою очередь куль­тивирует строгий порядок и сдержанность. В итоге такие добродетели, как скромность и простота, а также сдержанность, оказываются органично вплетенными в японскую культуру ^[604].

«Пуританство», культивируемое религиями и почитаемой в народе вос­точной мудростью, с практической стороны особенно важно на этапе пер­вичного рывка к вершинам высокоразвитости. Притом особое значение именно на этом этапе приобретает нравственность элиты, в том числе в кон­тексте ее потребительской умеренности. На примере ситуации в Украине, сложившейся за последние полтора десятилетия, мы убедились, что именно бытовая пресыщенность нуворишей, ставших нашей «элитой», оказала раз­рушающее воздействие на этику труда и потребления когда-то трудолюбиво­го народа.

Возвращаясь же к странам Востока, мы можем наблюдать обратное. Именно образцово-показательное поведение элиты, в том числе по части потребительской сдержанности, стало здесь одной из предпосылок эко­номического чуда. В каждой из стран, будь то Япония, Южная Корея, Тайвань, Сингапур или континентальный Китай, фактор аскетизма наро­да в целом имел, особенно на старте, решающее значение. Особый инте­рес в этом отношении в силу своей уникальности вызывает ситуация в Японии, где на старте развития, с самого начала упоминавшейся эпохи Мэйдзи, большое значение имело наличие в составе элиты самураев. Важно, что в этом случае в концентрированном и даже рафинированном виде личность была сформирована ценностным синтезом конфуцианства, буддизма и даосизма на основании средневекового «рыцарского» кодекса чести — бусидо. В лице самурая представал образ не только самоотвер­женного воина, но и высокообразованного человека, носителя буддист­ских добродетелей, даосийского космизма и конфуцианской мудрости, всецело посвящающего себя долгу.

Характерной общей чертой для стран Восточной и Юго-Восточной Азии, отражающей многие грани древних учений и верований, является культ государства. Государство, в отличие от либерального Запада, этими народами воспринимается не в образе духа гоббсовского Левиафана, даже не как «необходимое зло» мыслителей эпохи Просвещения, а как высшая и непреходящая ценность. Показательно и то, что государственность имеет в этом регионе давние традиции. Довольно зрелая и институциональ­но обустроенная государственность имелась еще в древние времена не только в Китае, где она с V в. до н. э. подпитывалась конфуцианством, но и в других странах. В Японии, например, с начала, тем более с реформ Тайка середины VII в. уже действовала Конституция, которая воплощала и политические, и административные идеалы того времени ^[605]. Эта Консти­туция была разработана с учетом достижений конфуцианской китайской государственности и выражала религиозные идеалы Северного буддизма, так что документ этот заложил и духовные основания японской держав­ности, что выражалось в самоотверженном отношении к выполнению чи­новниками и военными своих обязанностей и придавало их служению сакральный смысл.

Религиозные чувства в Японии существенно усиливались и обретали признаки космизма и на почве отношения народа к императору. Импера­тор (потомок возглавлявшей синтоистский пантеон солнечной богини Аматерасу) всегда считался посланцем богов. И в этом смысле он был и ос­тается выразителем принципа глубоко укорененного в ментальности япон­цев тео-космизма, посредником между богами и людьми, защитником на­рода, безупречным выразителем нравственных идеалов, духа нации. Естес­твенно, что с императором связаны истоки почитания в Японии государ­

ственности ^,. Конечно, те различия в идеологии государственности Япо­нии и Китая, которые обозначились в древности, во многом до сих пор оп­ределяют специфику социальных ориентиров и иерархии ценностей этих двух стран. Так, если в Китае государство делает акцент на справедливости, то в государственности Японии вера предпочтительней, чем справедли­вость и мудрость.

Общим же для Китая и Японии, а также и других стран азиатского Вос­тока были не только прочность самой идеи государственности, но и наличие высокопрофессиональных чиновников, отвечавших высоким нравственным критериям. Напомним, что центральным пунктом неоконфуцианской идео­логии было «единство искусства управления государством и моральности» ^[606][607], определяемое этическими принципами учения Конфуция.

С в глубокой древности решалась в этих странах и проблема соблюдения законности. В Китае (прежде всего в царстве Цинь на западе страны) в VI—IV вв. до н. э. сформировалась школа легизма, идеи которой определяли не только государственно-правовую практику Китая, но и — позже — госу­дарственность Японии и других стран Азии. Так, самураи овладевали легиз- мом с целью контроля за соблюдением законности.

Как видим, и в случае формирования государственности срабатывал цен­ностный синтез религий и учений. Причем там, где он состоялся в большей степени, это обеспечивало в дальнейшем реформаторскую продвинутость страны. В частности, об этом свидетельствовали уже ранние (поел, трети XIX в.) модернизаторские реформы в Японии — реформы Мэйдзи. И в дан­ном случае, наряду с интеллектуальным потенциалом конфуцианства (что явилось главным источником модернизации), давал о себе знать и облагора­живающий власть буддизм, и почитающий природу синтоизм. Так, в Японии всегда считалось, что лучше всего управлять народом посредством заботливо­го и доброго к нему отношения. И в условиях радикальных реформаторских перемен, имевших место с конца 60-х гг. XIX в., правительство в своих обра­щениях к народу делало акцент на традиционных нравственных ценностях.

Мощь реформаторского потенциала народов Восточной и Юго-Восточ­ной Азии определялась и учением Дао. Мудрость этого учения лежит в осно­ве стремления выходить за узкие пределы текущего момента, что побуждает подчинять свои устремления будущему. «Человек достигает самореализа­ции, — читаем мы в предисловии к книге «Великие мыслители Востока», — если действует в соответствии с Дао» ^[608]. И еще об этом же: «... мыслящая жизнь не может устойчиво функционировать и развиваться, если только над ней не высвечивается высший полюс притяжения и постоянства» ^[609].

Ныне впечатляющую опору на цивилизационные ценности демонстри­рует наиболее отчетливо Китай, поэтому его опыт наиболее поучителен. Ва­жен этот опыт и потому, что на каждом новом витке общепланетарного раз­вития феноменальный успех Китая, выделяющийся на общем фоне, во-пер­вых, демонстрирует попадание страны «в десятку» по критериям реакции на вызовы эпохи, а во-вторых, свидетельствует о сохранении народом уникаль­ных цивилизационных ценностей, обеспечивающих успех. Здесь как бы подтверждается тот факт, что если спад и деградация той или иной экономи­ки есть свертывание и затухание ценностей, то взлет страны свидетельствует об их полноценном возрождении.