ПЛЕМЯ КАК ФОРМА СОЦИАЛЬНО- ПОЛИТИЧЕСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ СЛОЖНЫХ НЕПЕРВОБЫТНЫХ ОБЩЕСТВ (в основном по материалам Северо-Восточного Йемена)

А. В. Коротаев

На мой взгляд, имеются некоторые основания утверждать, что дан­ные о социально-политической организации горцев Ближнего и Сред­него Востока (включая и Кавказ) предоставляют некоторые дополни­тельные аргументы против ставшей к настоящему времени почти «клас­сической» однолинейной в своей основе схемы социально-политичес­кой эволюции «община (локальная группа) - вождество - (сложное вождество) - раннее государство - зрелое государство (mature state)»^[63].

1

Северо-Восток Йемена «выбился» из этой схемы уже в конце I тыс. до н.э., когда, по-видимому, в результате первого социально-экологи­ческого кризиса относительно регулярное Древнесабейское государство трансформировалась в систему, состоящую из слабого государства в центре и сильных вождеств на периферии (Коротаев 1993; 1995; 1996а; 19966; 1997; 1998; Korotayev 1993b; 1994с; 1995а: Ch. IV).

Важно подчеркнуть, что нет достаточных оснований характеризо­вать сложившуюся в результате этого среднесабейскую (П-Ш вв. н.э.) социально-политическую систему ни как государство, ни как вожде­ство. Эта система, взятая в целом, не обладала основными характерис­тиками государства, такими как наличие регулярного, формального

административного аппарата, искусственного территориального деле­ния или регулярной системы налогообложения (Коротаев 1991; 1993; 1997; 1998; Korotayev 1993b; 1994а; 1996а). Выше данная система была охарактеризована как состоящая из слабого государства в центре и сильных вождеств на периферии. Однако нет сомнений, что это была именно система, т.е. целостная совокупность элементов, обладающая интегративными качествами, такими, которые не могут быть сведены к характеристикам элементов системы^[64]. Следует принять во внимание и тот факт, что государство и вождества были не единственными эле­ментами этой культурно-политической системы.

С переходом от Древнего периода к Среднему сабейская поли­тическая система значительно трансформировалась и стала в целом существенно отличаться от «государства», оставаясь, тем не менее, в основе своей на том же уровне политической сложности. Сабейцы

Среднего периода смогли найти в обширном территориальном со­обществе иные, «негосударственные», пути эффективного решения проблем, обычно решаемых на уровне именно государства (такие, как надобщинная мобилизация ресурсов для обеспечения функ­ционирования управляющей субсистемы, территориальная органи­зация обширного пространства, обеспечение на этом пространстве гарантий жизни и собственности и т.д.) (Коротаев 1991; 1997; 1998; Korotayev 1996).

Уже «среднесабейский» опыт, как кажется, демонстрирует, что хо­рошо интегрированная территориальная общность (даже если она яв­ляется достаточно большой, сложной и развитой в сравнении, скажем, со средним вождеством) совсем не обязательно должна быть полити­чески организована как государство. Этот опыт показывает, что для «раннего государства» [в классеновском смысле (см.: Claessen &Skalnik 1978)] переход к «зрелому государству» (mature state)или полная «деге­нерация» до уровня примитивных племен и вождеств не были единствен­но возможными путями эволюции. Одной из возможных альтернатив, как мы видим, могла быть трансформация в «политическую систему среднесабейского типа» (надо отметить, что для обозначения подоб­ных социально-политических систем в современной социоантрополо­гии, судя по всему, отсутствует сколько-нибудь адекватный термин). Реальные процессы политической эволюции оказываются заметно ме­нее однолинейными, чем это до сих пор иногда предполагается.

2

В дальнейшем социально-политическая эволюция ареала стала от­клоняться еще дальше от траектории, предписываемой ему однолиней­ными неоэволюционистскими схемами.

ВI тыс. н.э. в Северо-Восточном Йемене система, состоящая из сла­бого государства в центре и сильных вождеств на периферии, по-види- мому, трансформировалась в политический организм, состоящий из несколько более сильного государства в центре и собственно племен (но не вождеств) (см., например: Пиотровский 1985; Robin 1982b; Dresch 1989: 191). Племена и государство в этой системе образовывали единое хорошо интегрированное целое (Голубовская 1971: 59-62; 1984: 11; Пиотровский 1985: 70,97-100; Герасимов 1987:45-55; Удалова 1988: 18- 19; Stookey 1978: 79-95, 171-173; Obermeyer 1982; Dresch 1984b; 1989; AbflGhanim 1985: 98-138; 1990;vom Bruck 1993 и т.д.). Адекватный тер­мин для обозначения подобной системы, как кажется, отсутствует.

Возможно, здесь имело бы смысл предложить что-то типа «муль- типолития» - от латинского multi(много) и древнегреческого politeia (политическое устройство); при этом я имел в виду, конечно, и широ­ко употребляющийся в современной англоязычной политантрополо­гии термин polity, образованный на основе вышеупомянутого грече­ского слова и использующийся в качестве родового по отношению к таким понятиям, как «государство», «вождество», «суверенная общи­на» и др., т.е. для обозначения автономных политических систем лю­бого типа. Термин этот (в форме полития) был бы, на мой взгляд, не­лишним и в терминологическом аппарате отечественной политантро­пологии. Мультиполитию я бы определил как высокоинтегрирован­ную систему, состоящую из разнородных политий (скажем, из госу­дарства и вождеств, или государства и племен). Нет никаких основа­ний рассматривать мультиполитию как локально южноаравий­ский феномен. Внеюжноаравийские примеры мультиполитий севе­ройеменского типа (государство ÷ племена) можно без труда найти, скажем, на Среднем и Ближнем Востоке Нового времени (см., на­пример: Иванов 1963; Al-Rasheed 1994; Evans-Pritchard 1949; Eickelman 1981: 85-104; Tapper 1983 и т.д.); внеюжноаравийские при­меры мультиполитий среднесабейского типа (государство + вожде- ства [+ «независимые» общины]) можно найти на том же Ближнем и Среднем Востоке Нового времени (где заметная часть так называе­мых «племен» представляла собой вождества в терминологии Серви­са (Service 1971 [1962]: 144; Johnson &Earle 1987: 238-243 и др.)).

Двумя указанными выше типами все многобразие мультиполитий, очевидно, не исчерпывается; например, ни к одному из них не может быть отнесено такое политическое образование, как «государство свя­тых» Центрального Атласа Нового времени, периферия которого со­стояла из племен, а центр не может быть охарактеризован ни как вожде­ство, ни как государство, ни как племя (Gellner 1969).

Эти трансформации нет никаких оснований рассматривать как «де­генерацию» или «регресс», ибо ни в том, ни в другом случае не проис­ходило потери сложности системы - одна сложная политическая сис­тема трансформировалась в структурно другую, но не менее сложную высокоорганизованную систему. Общий уровень самоорганизации си­стемы при этом даже несколько повышался.

3

Представляется возможным дать определенную аргументацию в пользу того, что, напоимер. трансформацию доисламского «сабейско­го» s²'bⁿ HS²D^mL∣∣^l1∣∣Y>Jbсредневековый (и современный) qabilat Hashid[x⅛{> XLJ] имеет смысл рассматривать именно как трансформа­цию вождества в племя (или племенную конфедерацию). Конечно, по­нятия «племя» (tribe)и «вождество» (chiefdom)достаточно многознач­ны. В особенности это относится к понятию «племя», употреблявшему­ся (и употребляемому) многими исследователями и для обозначения политических структур, вполне подпадающих под определение «вож­дества». Это относится, скажем, к понятию tribe-stateМалиновского (Malinowski 1947: 259-261); см. также, например: Sahlins 1968: 20-21; о смешении понятий tribeи chiefdomсм.: Fried 1975: 60-65, 88-98. При таком понимании среднесабейский ша'б второго порядка (см.: Korotayev 1993с; 1994d)^[69]вполне может быть обозначен и как «племя».

Понятие «вождество» (chiefdom)в том виде, в каком оно было вве­дено в научный оборот Сервисом в 1962 году в первом издании «Пер­вобытной социальной организации»(Service 1962), совершенно опреде­ленно отграничивалось от понятия «племя». Вместе с тем, в дальней­шем и этот термин стал приобретать все большую многозначность, все более и более сближаясь у некоторых исследователей с понятием «пле­мя», в том виде, как оно было определено Сервисом (см., например: Sahlins 1968: 20-21; Renfrew 1974 и т.д.).

Тем не менее «терминологический голод» в современной палеосо­циологии столь силен, что употреблять понятия «племя» и «вождество» в качестве синонимов было бы, как мне кажется, непозволительной

роскошью. В том же случае, если мы решим использовать эти понятия для обозначения двух разных исторических форм политической орга­низации, определенным приоритетом, на мой взгляд, должны поль­зоваться критерии различения вождества и племени, предложенные исследователем, впервые введшим понятие «вождество» (chiefdom)в широкий научный оборот. Речь идет, естественно, о Сервисе (Service 1971 [1962]). Само слово chiefdomупотреблялось, конечно, и до Сер­виса, в особенности в трудах политантропологов, изучавших соци­ально-политическую организацию индейцев Южной Америки (Oberg 1953; 1955; Steward &Faron 1959), где этот термин использовался для обозначения одного из типов политических систем коренного населе­ния региона. Однако именно Э. Сервис впервые разработал понятие «вождества» как универсальной (а не региональной) формы полити­ческой организации, указав в том числе и достаточно четкие отличия вождества как от племени, так и от государства (Service 1971 [1962]: 133-169).

Надо отметить, что Сервис, к сожалению, не дает полностью стро­гих определений ни племени, ни вождеству. И все же он указывает до­вольно определенные критерии для различения двух данных форм по­литической организации, и критерии эти создают определенную осно­ву для проведения номинального измерения.

Итак, как Сервис определяет различия между политической орга­низацией племени и вождества? Политическая организация племени характеризуется следующим путем:

«Лидерство в племенном обществе является личным...

Сразу же отмечу, что сказанное Сервисом может быть вполне отне­сено (естественно, не без некоторых, хотя и достаточно незначитель­ных оговорок) к современным северойеменским племенам (но не к сред­несабейским u/д'бам второго порядка - Korotayev 1993с; 1996: ch. II):

«Шейх не может предпринимать чего-либо от лица своих людей про­сто на основе своего формального положения; всякая акция, затраги­вающая их интересы, должна быть конкретно с ними согласована

(Dresch 1984а: 39). Власть, которую шейх может иметь над группами членов племен, не обеспечивается ему его формальным положением. Он должен постоянно участвовать в их делах и участвовать успешно [для того, чтобы сохранить свою власть] (Ibid.: 41; см. также: Chelhod 1970; 1979; 1985:39-54; Dostal 1974; 1990:47-58, 175-223; Obermeyer 1982; Dresch 1984b; 1989; Abu Gha∏im 1985; 1990: 229-251; vom Bruck 1993 и т.д.).

Необходимо подчеркнуть, что характеристикой племенной орга­низации логичнее все-таки было бы считать не столько сами конф­ликты между составляющими племя «резидентными группами», ко­торые характеризуют и первобытные сообщества, не имеющие пле­менной организации (Сервис относит последние к «the band level of sociocultural integration» (Service 1971 [1962]: 46-98)), а то, что племен­ная организация ставит эти конфликты в-определенные рамки, зас­тавляет стороны конфликтовать по определенным правилам, предос­тавляет в распоряжение сторон зачастую крайне развитые механиз­мы посредничества и т.п., нередко вполне эффективно блокируя потен­циально крайне дезинтегрирующие следствия подобных конфликтов, но не отчуждая вместе с тем «суверенитета» резидентных групп (Сер­вис в общем-то говорит об этом на последующих страницах, но, на мой взгляд, недостаточно четко).

Следует также отметить, что описанная Сервисом ситуация может быть связана не обязательно лишь с полным отсутствием каких-либо надплеменных политических структур {higher authority),но и с их сла­бостью (как это наблюдается для большинства племен Ближнего и Сред­него Востока). Слабость же подобных структур в «племенных районах» в свою очередь нередко связана именно с эффективностью племенной организации, позволяющей достаточно высокоразвитому населению обходиться без государственной организации.

При этом к сказанному Сервисом необходимо (для того чтобы избежать нежелательной синонимии) добавить и такой критерий, как «сверхобщинность» племенной организации - чтобы вышеописанную форму политической организации можно было бы рассматривать именно как «племенную», она должна охватывать более одной общи­ны, иначе перед нами будет просто лишь одна из разновидностей об­щинной организации. Можно вполне согласиться с утверждением Фрида о том, что:

«...Существеннейшим элементом понятия «племя» является выход пле­менной организации за пределы одной, отдельно взятой общины и, pari passu,то, что племенная организация имеет функции, которые объеди­няют деревни, иначе существовавшие бы сами по себе, в единое взаимо­действующее целое» (Fried 1975: 39).

Реальное употребление Сервисом понятия «племя» {tribe)не про­тиворечит сказанному (Service 1971 [1962]: 99-132), хотя этот крите­рий и не был сформулирован им вполне четко. Социально-полити­ческая же организация вождества характеризуется Сервисом следую­щим образом:

«Важнейшее изменение, совершающееся на уровне вождества, заключа­ется в том, что специализация и редистрибуция уже не привязаны к от­дельным акциям, а характеризуют теперь постоянно большую часть деятельности общества. Вождества - это редистрибутивные общества с постоянным центральным координирующим центром» (Service 1971 [1962]: 134).

«Когда позиция вождя становится постоянной должностью в структу­ре общества, социальное неравенство становится характеристикой все­го общества, за чем следует и неравенство в потреблении... Создание наследственной должности вождя, с высоким статусом занимающего его индивида, естественно, влечет за собой возможность и иных высоких статусов... Высокий статус вождя поднимает статус всех членов его се­мьи..., а затем до некоторой степени и всего его рода... Вождь необходи­мо создает своего рода «аристократию»... Другой важной чертой явля­ется его способность планировать, организовывать и использовать обще­ственный труд» (Ibidem: 139-140).

«В некотором смысле вождество имеет пирамидальную или коничес­кую структуру» (Ibidem: 142).

Наконец, Сервис и прямо формулирует основные отличия вожде­ства от племени:

«Вождество радикально отличается от племени или первобытной об­щины не только экономической и политической организацией... - пле­мена эгалитарны, вождества же глубоко неэгалитарны» {Ibidem). «Наиболее четкая характеристика, отличающая вождества от пле­мен...-это все пронизывающее неравенство между индивидами или группами в вождествах... Эфемерный лидер, характерный для племен, имеет функции и атрибуты, вытекающие из его собственных способ­ностей. «Должность» же [вождя] - это позиция в социально-полити­ческой структуре, имеющая постоянно принадлежащие ей функции и признанные атрибуты вне зависимости от того, кто ее занимает» {Ibidem∖ 145-146).

Характеристике этой, надо сказать, не противоречат существен­но и определения вождества, даваемые другими исследователями, например:

«автономная политическая единица, включающая в себя некоторое чис­ло деревень или общин, находящихся под постоянным контролем вер­ховного вождя» (Cameiro 1981:45); «полития, централизованно орга­низующая региональное население, исчисляемое тысячами» (Earle 1991: 1); или «промежуточная форма политической структуры, в кото­

рой уже есть централизованное управление и наследственная иерархия правителей и знати, существует социальное и имущественное неравен­ство, но еще нет формального и тем более легализированного аппарата принуждения и насилия» (Васильев 1980: 182).

4

Если среднесабейский ша'б второго порядка (см. Коротаев 1991; Korotayev 1993b; 1994d; 1996, ch. II) вполне неплохо (хотя и с некото­рыми, небольшими оговорками) соответствует описанию «вождества» Сервисом (как, впрочем, и определениям других исследователей), то, как уже упоминалось выше, описание тем же автором «племени» с са­мыми небольшими оговорками может быть отнесено к йеменским qabail [JJL5] средневековья, Нового и Новейшего времени. Упомяну все же главную из этих оговорок.

Политическая организация йеменских qabail [JJLJ], действительно, относительно^[70] эгалитарна. Однако северойеменские племенные сооб­щества, взятые в целом, никак не могут быть признаны эгалитарными. Дело в том, что наряду с членами племен (составляющими большин­ство населения и основную массу пашенных земледельцев) в племен-

ные сообщества входят многочисленные «квазикасты»^[71] невооруженно­го^[72][73] «слабого» населения, не входящего в племенную организацию и находящегося «под защитой» племен (du'qfS₉«слабые» [*1ЬиЭ]): мясни­ки и цирюльники (mazayinah [i⅛∣>∙]), племенные «геральды» (dawashιn [_ς>√∕∣jθ]), торговцы (bayya'~ιn [j^lL]), огородники (ghashsharriin l⅛),

ремесленники, прежде всего ткачи (sani'ιn [_ς>_tuul√∣), домашние слуги {akhdam I J>∣]), находившиеся в самом низу социальной иерархии, и т. R «слабым» в племенной зоне традиционно относилось и еврейское население этих мест (Голубовская 1981; 1984: 11; Пиотровский 1985: 64, 87; Удалова 1988: 19-20; Abu Ghanim 1985: 234-249; Chelhod 1970; 1975: 76-82; 1979: 48, 54-57; 1985: 15-37; Dresch 1984b: 159; 1989: 117- 123; ОЬегтеуег 1982: 36; Serjeant 1977; Stevenson 1985: 42-47,63 ffn т.д)¹¹.

Общая картина социальной стратификации племенных сообществ Северного Йемена дополнительно осложняется и присутствием в них саййидов (sadah- «религиозных аристократов», ведущих свое происхождение от пророка Мухаммада) и кадийев (qudat [3Ua5], «су­дей», знатоков священных книг, не ведущих своего происхождения от пророка), также в большинстве своем рассматривавшихся в качестве находившихся под защитой племен и игравших достаточно важную роль в функционировании этих сообществ^[74] (Голубовская 1984: 11;

Пиотровский 1985: 65, 87, 101; Удалова 1988: 20; Gerholm 1977: 123; Serjeant 1977; Chelhod 1970;J975: 70-71; 1979: 58 ff.; Obermeyer 1982: 36-37; Dresch 1984b: 159 ff.; 1989: 136-157; Abu Ghanim 1985: 212-227; 1990 и др.).

«Неплеменные квазикасты» северойеменских племенных сообществ включали в себя меньшую часть населения, однако принимать их в рас­чет, конечно, нужно обязательно, ибо во многом именно благодаря им северойеменский племенной мир и представлял собой то, чем он был, - достаточно сложную высокоорганизованную (и совершенно «непер­вобытную») систему, вполне сравнимую по своей сложности с сопоста­вимыми по численности включаемого населения доиндустриальными государственно-организованными системами (например, культурно­политическими системами йеменского Южного нагорья).

5

Понятие «племя» в том виде, как оно употребляется социоантропо­логами при описании социально-политической организации северных йеменцев (или, скажем, многих сообществ Атласа, Киренаики или Аф­ганистана) в XIX-XX вв., представляется вполне полезным, ибо оно обозначает достаточно определенную форму надобщинной политичес­кой организации, которая, как кажется, не может быть адекватно обо­значена никакими иными принятыми в современной науке терминами, такими как «вождество» и тем более «государство» или «община». Мы можем наблюдать здесь такую форму политической организации, ког­да функционирование устойчивых форм межобщинной интеграции осуществляется без монополизации соответствующими внут- риплеменными структурами применения насилия, без приобретения ими формальной власти над общинами и общинниками, когда конфликты разрешаются (либо коллективные «общеплеменные» акции предпри­нимаются) не через обязательные к исполнению решения облаченных властью должностных лиц, а через поиск лишенными формальной, аб­солютной (безотносительной к их личным качествам) власти лидерами консенсуса всех заинтересованных членов племени (или племен).

Именно такая политическая структура^[75] может быть с наибольши­ми основаниями обозначена как племя (в неэтническом смысле этого понятия), в то время как среднесабейские надобщинные объединения (ша'бы второго порядка) могут быть с наибольшими основаниями в данной системе терминов обозначены как «вождества». Вместе с тем при таком подходе надо будет констатировать отсутствие собственно племенной организации в сабейском культурном ареале доисламской эпохи^[76]. Именно поэтому, на мой взгляд, и имеет смысл говорить о транс­формации вождеств в племена в районе «сабейского» Нагорья в ранне­исламскую эпоху.

6

Вывод о том, что племя может быть совершенно непервобытной, достаточно поздней формой политической организации, трудно назвать сколько-нибудь новым. Действительно, как известно, к близкому вы­воду давно пришел Фрид (Fried 1967; 1975), который утверждал, что племя является непервобытной формой политической организации, возникающей в результате «структурирующего» воздействия уже име­ющихся государственных систем на «нестуктурированные» массивы независимых общин.

Полностью соглашаясь со взглядом Фрида на племя как на непер­вобытную позднюю форму социально-политической организации, мож­но вместе с тем, опираясь на южноаравийские материалы, предполо­жить, что племенная организация может возникать и иным путем, ска­жем, в результате трансформации вождеств. Вообще Фрид, на мой взгляд, несколько абсолютизировал здесь роль «структурирующего воздействия» государства, полностью проигнорировав изучение внут­ренних тенденций эволюции негосударственных политических систем, ведущих к сложению племенной организации.

Конечно, нет никаких оснований рассматривать племенную орга­низацию Северного нагорья как результат «структурирующего» воз­действия государств на неструктурированное первобытное населе­

ние. Существенное воздействие на генезис племенной организации оказали здесь, скорее, арабские племена Центральной Аравии, в тес­ном контакте с которыми данный ареал находился на протяжении всей поздней доисламской и раннеисламской его истории (Пиотров­ский 1985: 8, 64, 69-70; Chelhod 1970; 1979; 1985: 45-46; al-Hadlthi 1978: 68, 81-96; H6fner 1959; Robin 1982b: 29; 1984: 213, 221; 199Id; Wilson 1989: 16; von Wissmann 1964a: 181-183, 195-196, 403-406; 1964b: 493 и т.д.). Как кажется, их заметным вкладом было хотя бы то, что они принесли на Юг Аравии «генеалогическую культуру» (Beeston 1972а: 257-258; см. также: Id. 1972b: 543,Ryckmans 1974: 500; Robin 1982а. Vol. I; Пиотровский 1985: 53, 69; Коротаев 1991; 1998: 137-141 и т.д.).

В результате основная часть земледельческого населения Север­ного Нагорья оказалась обладательницей глубоких, древних (и впол­не «добротных» даже с точки зрения северных арабов) генеалогий, что создавало неплохую идеологическую основу для борьбы этого населения за сохранение своего высокого статуса. «Генеалогическая идеология» (представление племен и их конфедераций в качестве по­томков эпонимных предков, находящихся между собой в определен­ных родственных отношениях) явилась прекрасной основой и для развития племенной политической культуры, помогая налаживанию механизмов гибкого взаимодействия между племенными общностя­ми разных уровней.

7

Хотя существенное воздействие североаравим_СКих племен на формирование «племенного этоса» в данном ареале особых сомнений не вызывает, некоторые из вышеупомянутых авторов, на мой взгляд, несколько недооценивают значение внутренней логики эволюции Эю. го ареала. Генезис северойеменской племенной организации, на мой взгляд, явился прежде всего реализацией общей тенденции к «эгали- таризации», наблюдающейся в ареале еще с конца I тыс. до н.э., результатом долгих «поисков» земледельческим населением Северно­го Нагорья оптимальных для этого региона форм социально-полити­ческой организации.

Крайне показательна трансформация, происшедшая с титулом кайлL1 ? Ф/ 1^φΦ] (глава ша'ба второго порядка): если в Древний пери­од это был в основном индивидуальный титул, принадлежащий от­дельным лицам, то в Средний период в сабейском, северо-восточ-

hom₁ареале (но не на Юге!), он начинает в основном рассматривать­ся как принадлежность целых кяйлских родов, а не его отдельных представителей (Korotayev 1993с: 50-51; 1995а, ch. I; см. также: Robin 1982а, I: 79 и Avanzini 1985: 86-87). Несмотря на сохранение гигант­ской социальной дистанции между кайлскими родами и рядовой массой ша'бов второго порядка, данная эволюция вполне может рас­сматриваться как шаг в сторону северойеменской племенной моде­ли (ср. Dresch 1984а).

Примечательна здесь и достаточно демократическая организа­ция среднесабейских локальных общин, ъиа'бов третьего порядка, демонстрирующая явные черты сходства с общинной организацией поздних обитателей Северного нагорья (см.: Korotayev 1994g). Гене­зис северойеменской племенной организации вполне может рассмат­риваться и как распространение достаточно демократичных прин­ципов среднесабейской общинной организации на надобщинный уровень (соответствующий уровню среднесабейского ша'бъ второ­го порядка).

В целом тенденции к «эгалитаризации» начинают прослеживаться в указанном регионе достаточно рано. Скажем, если в Древний период сабейской истории недвижимое имущество рассматривается в качестве собственности главы большой семьи (который поэтому обозначает та­кое имущество как принадлежащее ему / -Aw L^φY ] / [Бауэр 1964: 19-20; 1965: 209-217; Лундин 1962; 1965; 1971: 233-245; Коротаев 1997: 64-104; 1998: 95-110; Korotayev 1993с: 51-53: J^5a: ch. Ill]), то в Средний пе­риод такое имущество уже начиняет рассматриваться как собственность всего родового ядра бол^есемейной общины. Поэтому в надписях этого периода, даже поставленных индивидуальными авторами, мы встречаем только упоминание «их» [-hmwГ®в ран­неисламскую эпоху, по-видимому, сопровождалось некоторой «демок­ратизацией» поземельных отношений, правда, достаточно примечатель­ным путем - через их высочайшую индивидуализацию (см., например: Dresch 1989). Как кажется, поземельные отношения прошли в данном ареале путь от собственности глав большесемейных общин на семей­ные земли в Древнесабейский период (I тыс. до н.э.) к подчеркнуто кол­лективной собственности на землю родовых групп в Средний период (I-IV вв. н.э.) и далее (возможно не без некоторого влияния шари'ата)

к подчеркнуто индивидуальной собственности на землю всех совершен­нолетних членов родовых групп (права женщин на землю, правда, тре­буют некоторых существенных оговорок, для которых здесь нет места [см.: Mundy 1979; Dresch 1989: 276-291]). Последняя трансформация, кстати, неплохо коррелировала со становлением племенной организа­ции и общей эгалитаризацией политической системы, ибо подобный строй поземельных отношений эффективно блокировал возрождении чего-либо похожего на могущественные кланы доисламских глав горс­ких вождеств, клйлей, с их гигантскими консолидированными и недро- бимыми земельными владениями.

Вообще достаточно примечательным представляется то обстоятель­ство, что становление племенной организации на Северном нагорье сопровождалось ощутимым ослаблением «экономической общины»: среднесабейские надписи, авторы которых постоянно упоминают по­мощь общины в их хозяйственной деятельности (С 224,4; 339,4; 416,4; 585, 2; Ga 6, 3; R 3971,4; 3975 + Ga 32, 3-4; 4033, 2а; Robin / al-Hajaπ 1, 6; / Khamir 1,4;/ Kanit 13+14, 2; Ry 540, 1-2 и т.д.), находятся в рази­тельном контрасте с описаниями системы экономических связей на «пле­менном» йеменском Севере с характерным для нее крайне низким уров­нем внутриобщинной экономической кооперации (Dresch 1989: 301).

8

Генезис северойеменской племенной организации вполне может рассматриваться как результат продолжительной борьбы основного земледельческого населения Северного нагорья за повышение своего социального статуса. Борьба эта была в основном, как кажется, доста­точно «тихой», и поэтому довольно редко фиксировалась историче­скими источниками (см., скажем: al-Hamdarii 1980: 328). В любом слу­чае имеются некоторые основания предполагать, что основная масса земледельческого населения Северного нагорья воспользовалась поли­тической неразберихой раннеисламской эпохи для ощутимого повы­шения своего статуса. Политическая же нестабильность, характерная для Южной Аравии на протяжении большей части II тыс. н.э., во мно­гом помогла ему сохранить этот статус. В то же время, по-видимому, и само племенное население Северо-Востока в какой-то степени «прило­жило руку» к поддержанию этой политической нестабильности.

Генезис племенной организации на Северо-Востоке Йеменского нагорья вполне может рассматриваться и как ответ социально-полити­ческой системы ареала на вызов, «брошенный» ей вторым социально­экологическим кризисом (второй половины I тыс. н.э.). Кризис был

вызван, по всей видимости, именно «престижной экономикой» вож- деств ареала, приведшей к перенапряжению крайне хрупкой естест­венной среды данной части Нагорья (например, к крайней деграда­ции растительного покрова востока Северойеменских гор) (Robin 1984: 220-221; Robin 1991с: 67; Dayton 1979: 127 и т.д). Сильнее всего этот кризис ударил по внутренним Нижним землям, которые уже к концу VI в. н.э. приходят почти в полный упадок, из которого они в дальнейшем так и не смогли выйти. Однако кризис этот затронул и Северо-Восточное нагорье.

Все-таки, в отличие от Нижних земель, население Нагорья смогло выйти из социально-экологического кризиса без какого-либо пониже­ния уровня своей самоорганизации, хотя и без полного восстановле­ния естественной среды ареала. Социоэкологическая среда ареала ока­залась не в состоянии обеспечивать престижное потребление кайлей и их окружения. Выход из второго социально-экологического кризиса произошел во многом именно за счет «отторжения» социально-поли­тической системой ареала родовой аристократии и генезиса племен­ной организации, обеспечивавшей существование в данном ареале до­статочно сложного аграрного общества при крайне «экономичном» производстве прибавочного продукта.

Племенная организация земледельческого населения ареала давала ему возможность успешно бороться (с оружием в руках) за поддержа­ние крайне низкого уровня налогообложения со стороны государствен­ного центра северойеменской мультиполитии^[77]. С другой стороны, со­хранялся эффективный контроль земледельческого населения над ре­сурсами, расходуемыми на содержание неземледельческих слоев пле­менной зоны (включая ее интеллектуальные и политические элиты). В результате экономическая система ареала обеспечивала достаточно сложные неземледельческие структуры (включавшие множество незем­ледельческих городков, рынков, центров традиционного образования и учености и т.д.) необходимым минимумом (но именно минимумом) ресурсов, практически блокируя, вместе с тем, «непроизводительное раз­базаривание» этих ресурсов на престижное потребление верхов.

В целом племенная организация, возможно, представляла собой едва ли не единственную политическую форму, которая могла позволить в доиндустриальном мире устойчиво воспроизводиться сложным высо­коорганизованным сообществам в крайне бедной и неустойчивой хо­

зяйственно-экологической среде Северо-Восточного Йеменского наго­рья (Dresch 1984: 156; см.также: id. 1989: 8-15). Я бы даже сказал, что в доиндустриальных условиях социально-экономическая система ареа­ла должна была быть избавлена от какой-либо сколько-нибудь разви­той государственной «надстройки» (заставлявшей бы земледельцев аре­ала производить избыточные количества прибавочного продукта), что­бы стать устойчивой и не вызывать постоянные социально-экологи­ческие кризисы и не деградировать.

9

Какую-то роль в адаптации социальной системы ареала к ухуд­шившимся хозяйственно-экологическим условиям и в выходе из со­циально-экологического кризиса сыграли, видимо, и упомянутые выше развитие частной собственности на землю и разложение систе­мы общинной экономической взаимопомощи. Социоантропологами (преимущественно по воспоминаниям информантов старшего поко­ления) описана существовавшая вплоть до относительно недавнего (приблизительно до 50-х годов этого века) времени достаточно жест­кая (но вместе с тем, как кажется, вполне эффективная) традиционная модель поведения населения племенной зоны в периоды трудностей (вызывавшихся, как правило, нередкими в этих местах продолжитель­ными засухами). Заключалась она в том, что в подобных случаях со- общинники практически не помогали друг другу через дележ дефи­цитных продовольственных ресурсов, но главы менее эффективных хозяйств продавали свою землю более экономически эффективным хозяевам и шли служить в армию зейдитских имамов (это, между про­чим, показывает, что налоги, выплачивавшиеся членами племен зей- дитским имамам, в значительной степени представляли своего рода «взносы» в своеобразный страховой фонд мультиполитии). В резуль­тате более эффективные хозяева улучшали свою обеспеченность зе­мельными ресурсами, повышая тем самым шансы выхода из трудно­го периода, а менее эффективные - сохраняли свою жизнь (см., напри­мер: Dresch 1989: 300-301).

По-видимому, в целом заметную роль в совершенствовании систе­мы адаптации земледельческого населения к сложным природным ус­ловиям Северного нагорья и прежде всего к частым засухам сыграло и развитие в племенной зоне Севера товарно-денежных отношений. Пле­менная система оказалась в состоянии обеспечить уровень их разви­тия, крайне высокий для доиндустриального аграрного общества. Боль­шую роль здесь сыграло развитие такого важнейшего северойеменско­

го племенного института, как hijrah(об институте хиджры см., напри­мер: Abu Ghanim 1985: 214f.; vom Bruck 1993: 87-88; Chelhod 1970: 81- 82; 1975: 79-80; 1979: 58-59; 1985: 28-29; Dresch 1989; Kropp 1994: 89; Nielsen 1994: 43; Puin 1984; Stevenson 1985: 63-65 и т.д.).

Хиджра[3>χJb] представляет собой институт постановки под за­щиту (нередко документально оформленную) племени (или группы племен) некоего объекта. При этом в качестве объекта хиджры могли выступать люди, проживающие на территории данного племени (на­пример, семейство саййидов[3oL∕∣ - религиозных аристократов, веду­щих свое происхождение от пророка Мухаммада), места проведения встреч между племенами, рынки, городки (населенные, кстати, как правило, «слабыми», а также сяййидами [3oL∕] и кадййами [3Lb5] в боль­шей степени, чем членами племен) и т.п. Во многом благодаря именно этому институту северойеменская племенная организация смогла обес­печить в своей зоне достаточно высокий уровень развития товарно- денежных отношений - через учреждение хиджр, обеспечивающих и организующих защиту соответствующими племенами сотен рынков, покрывших собою всю племенную зону Северного нагорья. Племена, объявляющие, скажем, данный рынок своей хиджрой, берут на себя обязательство (при этом зачастую документально оформленное) обес­печивать его полную безопасность, например, через гарантию того, что за преступление, совершенное на этом рынке, компенсация пост­радавшему будет выплачиваться, скажем, в одиннадцатикратном раз­мере. На территории рынка (или иного места), объявленного хиджрой, вообще, как правило, запрещено прибегать к любому насилию, даже законному с точки зрения обычного права племен (Chelhod 1979: 58; 1970: 82; Dresch 1987: 432; 1989; Stevenson 1985: 63-65 и т.д.). При этом неспособность племени обеспечить выполнение взятых на себя обяза­тельств такого рода, естественно, наносит сильнейший удар по его репутации.

Важную роль здесь сыграло и создание достаточно эффективной системы защиты племенами невооруженного «слабого» населения, включавшего в себя, как мы помним, и торговцев (bayya'm [₄^⅛). Надо подчеркнуть, что «покровительство», оказываемое племенами «слабому» населению, не является лишь пустым словом. Неспособ­ность племени защитить находящегося под его покровительством «сла­бого» (например, обеспечить ему получение компенсации за совер­шенное против него преступление) наносит сильнейший удар по ре­путации племени, при том что размер такой компенсации зачастую в четыре раза (а иногда, хотя и крайне редко, в одиннадцать раз) пре­вышает компенсацию за подобное преступление,совершенное против

члена племени (Dresch 1989: 118,407; см. также: Dresch 1984: 159; Obermeyer 1982: 36; Chelhod 1979: 55; 1970: 75; Stevenson 1985: 44). Важную роль в развитии торговли в племенной зоне сыграло, конеч­но, и создание племенами системы обеспечения безопасности прохо­да через территории племен иноплеменников (Dresch 1987; 1989; Dostal 1990 и т.д.).

В результате во многих племенных районах появился еще один дополнительный неформальный «страховой фонд» в виде хлебных за­пасов «низкокастовых» торговцев (bayya'ιn [j^clL]), скупавших зер­но у членов племен (к которым относились практически все пашен­ные земледельцы Севера) в урожайные годы, и продававших им это зерно в неурожайные годы (естественно, не без выгоды для себя - Stevenson 1985).

Важно при этом подчеркнуть, что крайне низкий (в сравнении с членами племен) статус «торговцев» эффективно препятствовал их пре­вращению в доминирующую элиту общин, блокировал непроизводи­тельное расходование аккумулируемых ими ресурсов на собственное престижное потребление и т.д.

10

В любом случае подобное гибкое индивидуализированное реаги­рование земледельческого населения на природные бедствия оказыва­лось возможным во многом благодаря сложившейся в племенной зоне четко выраженной индивидуальной собственности на обрабатываемые земли, их достаточно свободной отчуждаемости. Развитие частной соб­ственности на землю и упадок экономического коммунализма, таким образом, видимо, способствовали адаптации земледельческого населе­ния к ухудшившимся природным условиям и содействовали выходу из второго социально-экологического кризиса.

Полномасштабная же система общинной взаимопомощи в таких условиях могла бы привести к вымиранию целых общин. По-видимо- му, ранее это и происходило, о чем, похоже, свидетельствуют сохраня­ющиеся кое-где вплоть до настоящего времени (и подтверждаемые пись­менными источниками)^[78] предания о существовании несколько веков назад впечатляющего института i'tifad[№&$₉когда в период засух или иных стихийных бедствий целые общины, оказавшиеся не в состоянии себя прокормить, но боящиеся нанести ущерб своей репутации обра­

щением за помощью к другим общинам, предпочитали садиться в круг и молча (буквально, стиснув зубы) умирать от голода, но не потерять свою честь (Serjeant 1987). Данные предания выглядят правдоподоб­ными, ибо описывают вполне логичную реакцию высокостатусного «племенного» земледельческого населения с развитыми представлени­ями о чести и достоинстве, не нашедшего еще адекватного выхода из хозяйственно-экологического кризиса. Важно при этом подчеркнуть, что ко второй половине этого тысячелетия население Северного наго­рья нашло иные, менее болезненные пути «достойного» реагирования на периодические засухи; характерно, что зафиксированные современ­ными исследователями предания об институте и'тифадъ относятся к достаточно отдаленному, хотя, судя по всему, не доисламскому (Serjeant 1987) прошлому.

Есть основания предполагать, что благодаря трансформации общин­ных структур, развитию племенной организации и становлению северой­еменской мультиполитии этот кризис в первой половине II тыс. н.э. был на Северо-Востоке Йеменского нагорья в основном преодолен.

11

Результатом взаимодействия в исламскую эпоху племенной и го­сударственной организаций на Северном нагорье явились не подрыв или ликвидация племенных структур, а становление северойеменской мультиполитии. В рамках этой мультиполитии, хотя взаимоотноше­ния между ее государственным центром, созданном зейдитскими има­мами, и племенной периферией были отнюдь не безконфликтными, было достигнуто определенное равновесие, «разграничены полномо­чия» (вполне неформальным образом) между двумя ее основными со­ставляющими, разработаны во многом вполне взаимовыгодные «пра­вила игры».

Итак, в Северо-Восточном Йемене I-II тыс. н.э. мы можем наблю­дать неплохо документированный процесс трансформации вождеств в племена, радикальную эгалитаризацию социально-политической организации земледельческого населения. Крайне примечательно, что этот процесс сопровождался процессами бурного развития товарно- денежных отношений и частной собственности на землю, а также раз­валом «экономической общинности», вообще крайней индивидуали­зацией экономических (и не только экономических) отношений. В ре­зультате этих процессов в Северо-Восточном Йемене сложились край­не развитые племенные сообщества. Племенная организация оказа­

лась в состоянии обеспечить (во многом за счет именно племенных институтов) достаточно устойчивое воспроизводство относительно высокоразвитых земледельческих сообществ в крайне неблагоприят­ных географических условиях. Во многом благодаря именно племен­ным институтам регион Северо-Востока оказался покрыт плотной сетью из сотен рынков (обеспечивавших крайне высокий для доинду- стриального общества уровень товарно-денежных отношений), а так­же многочисленных неземледельческих городков и центров традици­онной учености. Письменность, в том числе и самими племенами до­вольно широко использовалась: для фиксации племенного права, со­глашений между племенами, племенных гарантий безопасности го­родов, рынков и т.д.

Нет абсолютно никаких оснований рассматривать процесс транс­формации вождеств в племена на Северо-Востоке йеменского нагорья в качестве «дегенерации» или «регресса». Напротив, общий уровень развития ареала, даже несколько повысился и ощутимо выросла эко­логическая устойчивость социоестественной системы ареала.

Для обществ среднего уровня сложности племенную организа­цию, скорее, имеет смысл рассматривать как некоторую (хотя и дос­таточно ограниченную по своему эволюционному потенциалу) аль­тернативу государству (и вождеству), а не как догосударственную (и тем более «довождескую») форму политической организации. Пле­мя является больше «парагосударственной», чем «догосударствен- ной» социально-политической формой. И в любом случае нет ника­ких оснований рассматривать в качестве «первобытной» (хотя бы даже и «пережиточно первобытной») родоплеменную организацию, свойственную части населения Ближнего и Среднего Востока и сло­жившуюся (как и государства этого региона) в результате долгого «постпервобытного» исторического развития как особый (и доста­точно эффективный) вариант социально-политической адаптации до­статочно высокоразвитых сообществ к изменениям естественной и социоисторической среды.

СПИСОК ЭПИГРАФИЧЕСКИХ СОКРАЩЕНИЙ

С = CIH-Corpus 1889-1908, 1911, 1929 Ga-Garbini 1970; 1973 Ja - Jamme 1976

R = RES - R6pertoire 1929; 1935; 1950 Robin - 1982 a. Vol.2

Ry-G. Ryckmans 1956; 1957

ЛИТЕРАТУРА

бин 'Акйл ’А. Дж. 1992. Этносоциальная структура и институты социальной защиты в Хадрамауте (XIX - первая половина XX вв). Автореф. дис.... канд ист. наук. СПб., 1992.

Бауэр Г. М. 1964. Сабейские надписи как источник для исследования поземельных отно­шений в Сабе «эпохи му каррибов». М.: Институт народов Азии АН СССР. Автореф.

Бауэр Г. М. 1965. Термин gwlmв южноаравийской эпиграфике И Краткие сообщения Института народов Азии. Т. 66: 205-219.

Белова А. Г. 1987. Химйаритский язык по арабским источникам // Проблемы арабской культуры. М.: Наука: 154-62.

Белова А. Г. 1992. Арабская историческая диалектология и опыт реконструкции химья- ритского языка. Дисс.... д-ра фил. наук (ИВ АН СССР). М.

Белова А. Г. 1996. Химйаритский язык. Ареальные исследования к истории арабского язы­ка. М.: Восточная литература.

Бонгард-Левин Г. М., Ильин Г. Ф. 1985. Индия в древности. М.: Наука.

Бондаренко Д. М. 1995. Вождества в доколониальном Бенине И Ранние формы полити­ческой организации: от первобытности к государственности / Отв. ред. В. А.Попов. М.: Восточная литература: 140-152.

Васильев Л. С. 1980. Становление политической администрации (от локальной группы охотников и собирателей к протогосударству-чифдом) И Народы Азии и Африки. № 1: 172-186.

Герасимов О. Г. 1987. Йеменские документы. М.: Наука.

Голубовская Е. К. 1971. Революция 1962 г. в Йемене. М.: Наука.

Голубовская Е. К. 1984. Становление централизованного государства на Севере Йеме­на // Новейшая история Йемена (1917-1982 гг.) / Отв. ред. Л. В. Валькова и др. М.: Наука: 4-36.

Иванов Н. А. 1963. Свободные и податные племена Северной Африки в XIV в. И Арабс­кие страны. История. М.: 152-192.

Коротаев А. В. 1991. Политическая организация сабейского культурного ареала во II- III вв.н.э.: к соотношению племени и государства И Племя и государство в Африке / Отв. ред. Ю. М. Ильин и др. М.: Институт Африки АН СССР: 101-119.

Коротаев А.В. 1993. Некоторые общие тенденции и факторы эволюции сабейского куль­турно-политического ареала (Южная Аравия: X в. до н.э. - IV в.н.э.) // Ранние фор­мы социальной стратификации: генезис, историческая динамика, потестарно-поли- тические функции. ПамятиЛ.Е.Куббеля /Отв. ред. В.А.Попов. М.: Восточная лите­ратура: 295-320.

Коротаев А. В. 1995. Апология трайбализма: Племя как форма социально-политиче­ской организации сложных непервобытных обществ И Социологический жур­нал. № 4: 68-86.

Коротаев А.В. 1996а. Два социально-экологических кризиса и генезис племенной ор­ганизации на Северо-Востоке Йемена И Восток. № 6: 18-28.

Коротаев А.В. 19966. От вождества к племени? Некоторые тенденции эволюции по­литических систем Северо-Восточного Йемена за последние две тысячи лет // Этно­графическое обозрение. № 2: 81-91.

Коротаев А.В. 1997. Сабейские этюды. Некоторые общие тенденции и факторы эволю­ции сабейской цивилизации. М.: Восточная литература.

Коротаев А. В. 1998. Вождества и племена страны Хашид и Бакйл: Общие тенденции и факторы эволюции социально-политических систем Северо-Восточного Йемена (X в. до н.э. - XX в. н.э.). М.: ИВ РАН.

Лундин А. Г. 1962. Социально-экономические данные сабейских посвятительных над­писей периода мукаррибов Саба’ И Вестник древней истории. № 3: 96-120.

Лундин А. Г. 1965. Некоторые вопросы земельных отношений в древней Южной Ара­вии И Краткие сообщения Института народов Азии. Т. 86: 148-154.

Лундин А. Г. 1969. Городской строй Южной Аравии во II-IV вв. н.э. И Письменные па­мятники и проблемы истории культуры народов Востока. Т. 5: 55-57.

Лундин А. Г. 1971. Государство мукаррибов Саба’ (сабейский эпонимат). М.: Наука.

Наумкин В. В. 1980. Национальный фронт в борьбе за независимость Южного Йемена и национальную демократию. М.: Наука.

Пиотровский М. Б. 1985. Южная Аравия в раннее средневековье. Становление средневе­кового общества. М.: Наука.

Родионов М. А. 1993. Можно ли отменить социальные страты? Уроки Хадрамаута // Ранние формы социальной стратификации: генезис, историческая динамика, потес- тарно-политические функции. Памяти Л. Е. Куббеля / Отв. ред. В. А. Попов. М.: Восточная литература: 321-327.

Родионов М. А. 1994. Этнография Западного Хадрамаута: обшее и локальное в этнической культуре. М.: Восточная литература.

Северцов А. Н. 1939. Морфологические закономерности эволюции. М.-Л.: АН СССР.

Северцов А. Н. 1967. Главные направления эволюционного процесса. 3-є изд. М.: Наука.

Серебров С. Н. 1990. Традиционная социальная стратификация в Хадрамауте (Южный Йемен) И Ислам и социальные структуры стран Ближнего и Среднего Востока / Отв. ред. В. Я. Белокриницкий и др. М.: Наука: 144-160.

Удалова Г. М. 1988. Йемен в период первого османского завоевания (1538-1635). М.: Наука.

Abii Ghanim F. ’А. А. 1985/1405. Al-bunyahal-qabaliyyahfΓl-Yamanbayna 'l-istimrar

wa-'l-taghayyur L_rl*J∣j j∣_j-⅛i-ΛI∣ uυ ₄>⅛J∣**J∣J. 1979. Social Organization in Yemen // Dirdsat Yamaniyyah [⅛jj θL,_ji] № 3: 47-62.

Chelhod J. 1985. Les structures sociales et familiales. Chelhod J., et un groupe d^, auteurs // L'Arabie du Sud: histoire et civilization. Vol. 3. Culture et institutions du Yemen. Paris (Islam d’hier et d'aujourd'hui, 25): 15-123.

Claessen H. J. M. 1984. The Internal Dynamics of the Early State // Current Anthropology. Vol. 25. № 4.

Claessen H. J. M., Skalnik P. (eds.) 1978. The Early State. The Hague-Paris-N. Y.: Mouton.

Claessen H. J. M., Skalnik P. (eds.) 1981. The Study of the State. The Hague-Paris-N. Y.: Mouton.

Claessen H. J. M., Velde P. van de, Smith M.E. 1985 (Eds.). Development and Decline: The Evolution of Sociopolitical Organization. South Hadley, MA: Bergin & Garvey.

Corpus inscriptionum semiticarum. Pars Quarta inscriptiones himyariticas et sabaeas continens. T. I-III. Parisiis. Imprimerie nationale, 1889-1932.

Dayton J. E. 1979. A Discussion of the Hydrology of Mirib. Proceedings of the Seminar for Arabian Studies. Vol. 9: 124-129.

Dobzhansky T., Ayala F. J., Stebbins G. L., ValentineJ. W. 1977. Evolution. San Francisco: W. H. Freeman.

Dostal W. 1974, Sozio-δkonomische Aspekte der Stammesdemokratie in Nordost-Jemen // Sociologus. Vol. 24: 1-15.

Dostal W. 1990. Eduard Glaser - Forschungen im Yemen. Wien: Verlag der Osterreichischen Akademie der Wissenschaften.

Dresch P. 1984a. The Position of Shaykhs among the Northern Tribes of Yemen // Man. Vol. 19: 31-49.

Dresch P. 1984b. Tribal Relations and Political History in Upper Yemen // Pridham. 1984∖154-174.

Dresch P. 1987 Placing the Blame: A Means of Enforcing Obligations in Upper Yemen // Anthropos. Vol. 82: 427-443.

Dresch P. 1989. Tribes, Government, and History in Yemen. Oxford: Clarendon Press.

Earle T. К. 1987. Chiefdoms in Archaeological and Ethnohistorical Perspective // Annual Review of Anthropology. Vol. 16: 279-308.

Earle T. K. 1991. The Evolution of Chiefdoms // Chiefdoms: Power, Economy, and Ideology I Ed. by T. Earle. Cambridge: Cambridge University Press: 1-15.

Eickelman D. F. 1981. The Middle East. An Anthropological Approach. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall.

Evans-Pritchard E. E. 1949. The Sanusi of Cyrenaica. Oxford: Clarendon Press.

Fried M. H. 1967. On the Concepts of “Tribe” and “Tribal Society” // Essays on the Problem of Tribe / Ed. by J. Helm. Seattle-London: University of Washington Press: 3-20.

Fried M. H. 1975. The Notion of Tribe. Menlo Park, CA &c: Benjamin Cummings. Futuyma D. J. 1986. Evolutionary Biology. 2nd ed. Sunderland, MA: Sinauer.

Garbini G. 1970. Antichita yemenite // Annali delΓIstituto Orientate di Napoli. Vol. ЗО: 400-404, 537-548, tav. I-XXXIX.

GarbiniG. 1973. Frammenti epigrafιci sabei II П Annali delΓIstituto Orientate di Napoli. Vol. 33: 587-593.

Ghul M. A. 1959. New Qatabani Inscriptions // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. Vol. 22: 1-22, 419-438.

Gellner E. 1969. Saints of the Atlas. L.: Weidenfeld and Nicolson.

al-Hadithi [_t,L jJ-I] N. A. 1978. Ahl al- Yaman fιsadr al-Islam [∣∙‰^,J∏ _{j t}y _k>*J∣Jλ∣]. Bayrlt:

al-Jδmι'ah al-’Arabiyyah.

al-Hamdarii [_cjjlju4J⅛ al-Hasan, n.d. [Kitab] al-Iktil[JJΓjl∏∙ VIII. Tahq^ιq Nab^ιh Amin Faris. San'a’: Dar al-Kalimah - Bayrut: Dar al-'Awdah.

a!-Hamdarii [₄Jjl₄⅛ al-Hasan. 1368h∕AD 1948. [Kitab] al-IkΓιl∖±⅛γ∖. ? Tahqιq Muhibb al-Din aLKhaΓιb. Al-Qahirah: Dar al-Ma’rifah.

al-Hamdanι al-Hasan. 1980. Kitab al-ikΓιl (JJS*7∣/ Ed. by T. Khalidi. Beirut: American University of Beirut: 483—494.

Renfrew C. 1974. Beyond a Subsistence Economy: the Evolution of Social Organization in Prehistoric Europe // Bulletin of the American Schools of Oriental Research. Vol. 20: 69-95.

Rensch B. 1959. Evolution above the Species Level. L.: Methuen.

Repertoire d'Epigraphie semitique publie par la Comission du Corpus Inscriptionum Semiticarum. 1929, 1935, 1950, 1968. TT. V, VI, VII, VIII. Paris: Imprimerie nationale.

Robin С. A.H. 1399/A.D. 1979. La citδ et Γorganisation sociale a Ma’ln: L^,exemple de Ytl (aujourd'hui Baraqiδ) // The Second International Symposium on Studies in the History of Arabia. Pre-Islamic Arabia. Riyadh (Dept, of History and Dept, of Archaeology. Faculty of Arts, University of Riyadh): 158-164.

Robin C. 1982a. Les Hautes-Terres du Nord-Yemen avant l'Islam. I—II. Istanbul: Nederlands historisch-archaeologisch Instituut te Istanbul (Uitgaven van het Nederlands historisch- archaeologisch Instituut te Istanbul, L).

Robin C. 1982b. Esquisse d’une histoire de Γorganisation tribale en Arabie du Sud antique // Bonnenfant. 1982'. 17-30.

Robin C. 1984. La civilisation de ΓArabie meridionale avant ΓIslam. Chelhod J., et un groupe d'auteurs, L'Arabie du Sud, histoire et civilisation. Vol. 1. Lepeupleyemenite et ses racines. Paris: Editions CRS (Islam d'hier et d^,aujourd^,hui, 21): 195-223.

Robin C. (ed.) 199la. L^,Arabie antique de Karib^tιl a Mahomet. Novelles donnees sur Γhistoire des Arabesgrace aux inscriptions / Ed. by C. Robin. Aix-en-Provence (IREMAM) (Revue du Monde Musulman et de la Mediterranee, 61).

Robin C. 199lb. Cites, royaumes et empires de ΓArabie avant ΓIslam. Robin. 1991a∖ 45-53.

Robin C. 1991c. Quelques episodes marquants de Γhistoire sudarabique П Robin. 1991a∖55-70.

Robin C. 199Id. La penetration des Arabes nomades au Yemen // Robin. 1991a∖ 71-88.

Robin С. 1992. Inventaire des inscriptions sudarabiques. T. 1. Inabbd, Haram, al-Kafir, Kamna et al-Hardshif. Paris: Boccard - Rome: Herder.

Ryckmans G. 1956. Inscriptions sud-arabes, Quatorzieme serie // Le Museon. Vol. 69: 369-389.

Ryckmans G. 1957. Inscriptions sud-arabes, Quinsieme serie // Le Museon. Vol. 70: 97-126, pl. I-V.

Ryckmans J. 1974. Himyaritica (4) //. Le Museon. Vol. 87: 493-521.

Sahlins M. D. 1967. Tribesmen. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall.

al-Selwi I. 1987. Jemenitische Wδrter in den Werken von al-Hamdarii und N aS wan und ihre Parallelen in den semitischen Sprachen. Berlin: Verlag Von Dietrich Reimer (Marburger Studien zur Afrika- und Asienkunde: Ser. B, Asien; Bd.10).

Serjeant R.B. 1957. The Saiyids of Hadramawt. L.: School of Oriental Studies.

Serjeant R. B. 1977. South Arabia // Commoners, Climbers and Notables / Ed. by C.van Nieuwenhuijza. Leiden: E. J. Brill: 226-247.

Serjeant R. B. 1987. Famine Death without Loss of Honour in Ancient Arabia and Yemeni Arhab П Bulletin of the School of Oriental and African Studies. Vol. 50: 37-38.

Service E. R. 1971 [1962]. Primitive Social Organization. An Evolutionary Perspective. 2^nd ed. N. Y.: Random House [l^st ed. - 1962].

Stevenson T. B. 1985. Social Change in a Yemeni Highlands City. Salt Lake City, UT: University of Utah Press.

Steward J. H., Faron L. C. 1959. Native Peoples of South America. N. Y.: Bobbs-Merrill.

Stookey R.W. 1978. Yemen. The politics of the Yemen Arab Republic. Boulder, CO: Westview Press.

Tapper R. (ed.) 1983. The Conflict of Tribe and State in Iran and Afghanistan. L.: Routledge.

Wilson R. T. O. 1989. Gazetteer of Historical North-West Yemen in the Islamic Period to 1650. Hildesheim &c: Georg Olms.

von Wissmann H. 1964a. Zur Geschichte und Landeskunde von Alt-Siidarabien. Wien: Verlag der Osterreichischen Akademie der Wissenschaften.

von Wissmann H. 1964b. Himyar: Ancient History // Le Museon. Vol. 77: 429-497.