ПАРАДИГМА АЛЬТЕРНАТИВ МОНОДЕТЕРМИНИРОВАННОСТИ МОДЕЛИ ГЛОБАЛЬНЫХ ТРАНСФОРМАЦИЙ ИЛИ КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ ОСНОВЫ КОНТРИДЕОЛОГИИ

Проблема разрешения противоречий и установление разумного баланса между двумя противоборствующими трансформационными моделями, навя­зываемой Западом моделью глобализации, сущность которой сводится к транснационализации (космополитизации) экономического индивидуализма, и национальными моделями реструктуризации, потребность в которых вызва­на необходимостью адаптации к изменениям глобального экономического и социального мира, сопряжена не только с преодолением устоявшихся кано­нов современной геополитики, но и с развенчанием непогрешимости глубин­ных теоретико-экономических оснований господствующей модели.

Внедрение модели глобальной трансформации мирового пространства в ее моноконцептуальном варианте осуществляется в течение многих столетий, и на всем протяжении этого времени этому процессу противостоит политика национальных государств, которая ориентирована на общественный интерес. Как свидетельствует история, любые попытки насильственным путем навя­зать идеологию глобализации наталкиваются на ответную вспышку национа­лизма, а постепенное внедрение глобализационных ценностей открытости, либерализации, индивидуализма, конкурентности, которое осуществляется под лозунгом унификации и стабилизации развития мирового пространства, на самом деле не решает и толики тех проблем, которые призвано решить: ди­намизацию экономического развития, реструктуризацию национального по­тенциала, установление политических и гражданских свобод, формирование среднего класса. Более того, экономическое неравенство возрастает на всех уровнях — национальном и интернациональном.

Американский политэконом, исследователь взаимозависимости между национальными глобальными процессами Д.Родрик пишет:

«Единый мир сейчас находится не ближе, чем бесклассовое общество. Противоречия между глобализацией и социальной организацией реальны, и маловероятно, что когда-нибудь они исчезнут.

включая и то обстоятельство, что современное сообщество рассматривается как случайный подбор индивидов, стремящийся к получению максимальной прибыли» ^[757].

Он подчеркивает, что такие страны, как, например. Россия, абсолютно не приспособлены по своим ментальным характеристикам к тому, чтобы выжить в стихии неуправляемых рынков, в которую они были ввергнуты настойчивы­ми «глобализаторами», выжила Россия только потому, что русские оказались неспособными стать индивидуалистами, борющимися за максимизацию при­были, а также потому, что их абсолютно комунитарная ментальность строится на ином понимании гражданства; а посткоммунистическая Польша никогда не будет такой, как Германия или Дания, не потому, что выбрала неправиль­ный путь, а потому, что в цивилизационном пространстве и ментально, и тер­риториально находилась рядом с Россией ^[758].

Действительно, многие аспекты безусловно объективного процесса глоба­лизации, а следовательно, и цивилизационной реструктуризации, требуют не­предвзятого, научного анализа, который смог бы предложить инвариантные подходы к моделированию путей построения оптимального цивилизационно­го мира.

Это, конечно, можно рассматривать как подтверждение другого класси­ческого догмата: об определяющей роли материального относительно поли­тико-социального, но современное содержание трансформационных про­цессов развенчивает это утверждение, предлагая взамен многовариантность путей социального развития, среди которых — и сознательно сформиро­ванные.

Более того, история свидетельствует, что внутреннюю стабильность, стой­кость и жизнеспособность часто демонстрируют страны, которые могут отста­вать в технико-экономическом развитии, но, проявляя способность противо­стоять разрушающему влиянию чуждых цивилизационных образований, де­монстрируя преимущества такой закрытости, способны, благодаря этому, на­капливать кумулятивный потенциал и трансформировать свою экономику в конкурентоспособную.

У.Макнилл ^[759], анализируя судьбы вестернизации, приводит примеры стран «нон-вестерн», которые смогли сохранить свою цивилизационную уни­кальность, успешно противостоять глобализационной идеологии, навязывае­мой вестерн-цивилизациями, и сформировать собственную идеологию. Но

У.Макнилл очень верно подметил то обстоятельство, что эта идеология, обес­печивающая выживаемость и устойчивость таким странам, базируется не на абсолютизации противостояния Востока и Запада, восточных ценностей — индивидуалистическому потреблению, конфуцианской идеологии христианс­тву и исламизму (такая интерпретация почти неизбежно приводит к ошибоч­ным заключениям), а на ментальном, на заложенном на подсознательном уровне понимании закономерностей развития общества: первичного и произ­водного в нем.

Попытки доказать это теоретически сталкиваются с необходимостью ана­лиза на гносеологическом и социо-национальном уровнях. В то же время необходимо определение его методологии, поскольку моноконцептуальность идеологии глобализации, предложенная авторами вестерн-модели, не позво­ляет сочетать в ее рамках интересы национального и глобального как более общие, абстрактно-унифицированные. Если отвлечься от того факта, что эта модель, искусственно навязываемая мировому сообществу, есть лишь оболоч­ка для прикрытия экспансионизма развитых стран, обладающих таким пре­имуществом, как мобильность (отражаемая не только в мобильности капита­лов, но и в гибкости, быстром приспособлении к обстоятельствам согласно принципу: есть цель — и хороши любые пути к ней), то существует еще одно не второстепенное обстоятельство, которое является препятствием к получе­нию непредвзятых, научных результатов.

Его сила кроется в том, что в основу идеологии глобализации положено мощное, трудно опровергаемое классическое экономическое учение, которое переросло в догму, не требующую доказательств (в современной интерпрета­ции оно оформилось в монетаризм). При этом специфическая трактовка уче­ния А.Смита употребляется в качестве подспорья.

Вместе с тем практическое применение догматов классической школы на­талкивается на сопротивление, а его результаты провоцируют вопросы, свя­занные не столько с опровержением непогрешимости этих догматов, сколько с тем, действительно ли смитианская теория так однозначна, не предполагает ли она альтернативных решений, которые включали бы более разнообразный спектр детерминирующих факторов в поле своего анализа.

Возвращаясь к основам классической политэкономии (к ее смитианско- му варианту), на чьих догматах базируется прозападное понимание основ глобализации, прежде всего следует отметить, что разрешение проблем эко­номического развития отдельно взятой страны она видела в открытости дру­гих, но, ставя мировую политику в зависимость от потребностей этой стра­ны, провозглашала примат унифицированных глобальных интересов над на­циональными.

Собственно говоря, парадоксы метода (не замеченные последователями А.Смита), предложенного классической политической экономией, на этом не исчерпываются: в контексте глобализации наиболее явным парадоксом экономической теории, которая является основой моделирования экономи­ческой политики (всегда национальной!), было то, что в ней доминирует в качестве концептуальной основы экономический космополитизм, а все, что касается закономерностей моделирования развития национальных эконо­мик, трактуется как альтернативный, оторванный от объективной экономи­

ческой реальности субъективизм, угрожающий развитием крайних форм на­ционализма ^[760].

Разумеется, у этого есть своя подоплека: противостояние двух подходов, двух доктрин — это конкуренция двух миров, того, который доминирует, и то­го, который отстает. Тот, который доминирует, навязывает собственную иде­ологию развития, обеспечивающую ему безальтернативное господство в ми­ровом экономическом (и политическом) пространстве. Она не может быть другой — только космополитической ^[761]. Тот же, который отстает, но еще име­ет возможность выбора, находится на перепутье — или воспринимает навязы­ваемую космополитическую модель, или избирает мобилизационный путь раз­вития, чтобы иметь шанс на паритетных условиях присоединиться к глобаль­ному пространству.

Мобилизационная модель развития требует особенной методологии тео­ретического конструирования действительности, и такая методология сущес­твовала задолго до начала экономической (и цивилизационной) экспансии: она апеллирует к процессам формирования государств и базируется на особой философии. Платон, который сформулировал свои взгляды на принципы построения сильного государства, трактовал эти процессы как воплощение в жизнь идеи комунитаризма, когда интересы индивидуума рассматриваются как производные от государственных, уровень его благосостояния ставится в зависимость от политического, а со временем и экономического могущества государства, поэтому общественная идеология примата государственных ин­тересов приобретает решающее значение для процесса формирования силь­ного государства ^[762].

Такой подход вовсе не нивелировал значение индивидуалистических фа­кторов, которые позже будут апологированы классической политической экономией. Более того, он требует сознательного формирования государст­вом социально-экономической среды с целью направить ее в необходимое русло.

С другой стороны, государство в экономическом контексте рассматривае­тся как патронирующая, протекционирующая и организующая институция: общая жизнедеятельность (в том числе экономическая) индивидов и самого государства характеризуется определенной интегративностью и взаимозави­симостью, высоким уровнем организованности, поэтому пространственная среда для такой деятельности должна быть четко очерченной, предусматри­вать существование необходимого уровня противостояния внешней, глобаль­ной среде.

Структуризация экономического пространства, связанная с процессами формирования государственности, определяет потребность в применении

принципа автарктичности (в экономическом значении этого слова) и модели­рования экономического поведения национального государства, конечной целью развития которого является достижение стадии доминирования.

Принципы, на которых базировались, например, меркантилистские докт­рины усиления экономического могущества государства, в экономической литературе представлены и группируются по признакам, которые были опре­делены позже и навязаны в качестве единственной и верной методологии ана­лиза классическими авторами. Они сводились к тому, что политика меркан­тилизма отождествлялась с политикой формирования экономического могу­щества путем экспроприации и привлечения денежных средств в страну из-за ее пределов.

Такая трактовка хотя и не противоречит сущностной характеристике эко­номических процессов, лежащих в основе этой политики, сильно упрощает представление об этой доктрине как очень целостном учении о путях форми­рования мощного государства и способах его функционирования. Более того, эта отрасль научного знания сознательно отбрасывалась и, по определению Дж. Кейнса, сводилась до уровня нормативной (регулирующей) науки — до суммы систематизированных знаний, существующих в виде правил и реко­мендаций ^[763].

Пристальний анализ доктрин меркантилистов позволяет заметить, что им присуще как обобщение фактов и практического опыта, так и философское переосмысление действительности (в них осуществлен плодотворный синтез позитивистских функций научного анализа с нормативными), но определяю­щей составляющей, той, которой классическая политэкономия после А.Сми- та начинает пренебрегать, становится исследование этических корней, уходя­щих к цивилизационным и национальным основам сообщества, формирова­ния экономических основ государственности.

Эта этика находит опору в таких общих принципах, как, например, «нрав­ственное чувство», сформулированных АШефтсбери, или «эгоизм» Б.Ман- девиля. Выдающиеся достижения в направлении экономических исследо­ваний связаны с формулированием принципа природного права — концеп­ции, которая имеет своими истоками человеческую природу, рассматривае­мую в контексте социозначимых потребностей общества. Г.Гроций, П.Гас­сенди, Т.Гоббс, Б.Мандевиль, ДжЛокк, Д.Юм, Ф.Гатчесон (Ф.Хатчесон) ^[764]доказывали, что фундаментом государственности являются мораль и другие ментальные особенности развития общества, которые с объективной неотвра­тимостью отображаются в структуре общественного интереса, а поэтому явля­ются определяющими с точки зрения сознательного моделирования дальней­шего развития, путей построения экономического базиса общества.

Следует заметить, что наивысшей степени развития эти идеи достигли в контексте доктрин немецкого камерализма, которые абсолютизировали цель экономического исследования, подводя базу под теорию развития государства и государственного управления. Было бы неправильным считать, что главны­ми составляющими этих доктрин был свод правил или государственных ак­

тов, которые давали возможность рассматривать экономику, по определению Г.Шмоллера ^[765], как «искусственный механизм, многочисленные детали кото­рого могут поддерживаться в состоянии равновесия благодаря лишь целому набору постановлений и указов...» ^[766].

Напротив, камерализм — это наука о том, как стихийный механизм рыно­чной саморегуляции, который тогда только зарождался, можно поставить на службу общественному экономическому интересу, но не методом прямого влияния или запрета, а разместив их в такой среде, которая направит их куму­лятивную силу в нужном направлении.

Собственно, это была теория, ставшая со временем основой моделиро­вания параметров благоприятной общественной среды экономического раз­вития. Не случайно немецким теоретикам удалось достичь вершин в этой отрасли знаний, поскольку исследования, проводимые с целью определения параметров такой среды, включали в предмет все, даже, казалось бы, несуще­ственные элементы национальной социоструктуры и выходили далеко за ее пределы, не оставляя без внимания глобальные детерминанты.

Следует также акцентировать внимание на том обстоятельстве, что исто­рия развития Германии демонстрирует примеры того, как смоделированная по такому принципу социоэкономическая политика имела своим результатом небывалые всплески экономической активности и всегда оставалась конку­рентоспособной на мировой экономической арене, что трудно объяснить с точки зрения прагматического индивидуализма.

Не следует также преувеличивать объективистский характер теории А.Смита, памятуя, что она не случайно рассматривается как разновидность социальной философии. Раскрытая ученым категория «экономический инди­видуализм» как, по общепринятой точке зрения, основной постулат классиче­ского подхода к анализу тоже используется им для обоснования роли важной составляющей социоструктуры — этической при моделировании путей обога­щения нации, причем с той позиции, что эта страна доминирует на мировом экономическом пространстве.

Более подробное знакомство с трудом А.Смита «Теория нравственных чувств» ^[767], который сам он считал теоретическим основанием своей экономи­ческой философии и ее методологической базой и который предварял его «Исследование о природе и причинах богатства народов», дает возможность констатировать, что этот труд написан под сильным влиянием этико-мораль­ных идей, и выводы о том, что «закон невидимой руки» — исчерпывающий догмат рыночной идеологии, главная составляющая его экономической тео­рии, не совсем верен.

Благодаря этой книге, экономическая теория А.Смита может быть прочи­тана иначе: учение о социальном человеке и о социальной мотивации эконо­мического поведения производителя в ней является первичным по отноше­нию к безупречному и, несомненно, основательному анализу рыночного са­морегулирования, которое рассматривается им, в свою очередь, как производ­ное от стоимости, созданной человеком.

Значительное место в его исследованиях отводится анализу природы ин­дивидуализма. Он, критикуя Б.Мандевилла^[768], пытается доказать, что индиви­дуализм — это порок, который имеет свои позитивные последствия, следова­тельно, в каком-то смысле он есть благодеяние. Но и у А.Смита индивидуаль­ный интерес если и не порок, то благодеяние сомнительного свойства, и единственное, что его оправдывает, это объединение индивидуальных инте­ресов под эгидой общественной кооперации труда (общественного разделе­ния труда), которое позволяет нации достичь вершин и обеспечивает ей пре­имущества. Индивидуализму он противопоставляет организующее начало, которое обеспечивает единство нации, разделенной индивидуализмом.

Автор «Богатства народов» не мог и не имел намерения полностью отказа­ться от принципов, которые были сформулированы его предшественниками, и сосредоточиться только на анализе закономерностей функционирования эко­номической сферы. Он считал, что развитие общества базируется на опреде­ленной социальной и экономической философии, и если экономическая дейс­твительность формируется по принципу самопричинности под влиянием ин­дивидуализма, то это еще не значит, что за индивидуализмом не стоит высшая форма, в границах которой он реализуется и обеспечивает ему социальную определенность. Эта форма (у А.Смита — общественная кооперация) сама, в свою очередь, производна от возможностей общества: имеющихся в наличии природных преимуществ, социально-этических основ его организации.

Сущность его экономического труда легко можно свести (и это делали поз­же приверженцы идеи примата национального интереса над глобальным) к то­му, что: всеобщее богатство зависит от рациональной кооперации индивиду­альных усилий (а не, как принято считать, простой суммы индивидуальных бо­гатств), от разделения труда в пределах общественной кооперации, а государст­во должно думать над тем, как можно лучше использовать выгоды индивиду­альной свободы и конкуренции, которые действуют как «невидимая рука».

Таким образом, целый ряд выводов и трактовок смитианской модели раз­вития общества, а также базовые принципы, которые позже в утрированном виде сформулируют экономисты — «приверженцы и последователи» Смита, ссылаясь на него, в действительности противоречат логике его этической модели.

Это объясняется тем, что в дальнейшем ко вниманию будут приняты толь­ко те части его социальной философии, которые касаются его экономической доктрины, базирующейся на индивидуализме как движущей силе саморазви­тия систем. Она, оторванная от его этико-социальной модели, действительно не дает ответов на вопросы, касающиеся социального аспекта развития. Именно поэтому институциональная сторона социальной жизни будет проиг­норирована в дальнейших исследованиях классиков (за исключением частич­но Дж.С.Милля), но она достаточно подробно будет изучена другими эконо­мистами, в том числе немецкими, которые, опираясь на традиции камерализ­

ма, рассматривали экономический детерминизм этого учения как дополнение к социальной теории и из-за этого вплоть до второй половины прошлого сто­летия подвергались обструкции.

Возвращаясь к проблеме трансформации мирового пространства, следует заметить, что ошибочно полагать, будто бы А.Смит категорически рассматри­вает экономическое пространство как единое целое, безо всяких ограниче­ний, как такое, которое, будучи открытым, создает все условия выравнивания уровней экономического развития стран. Особенно потому, что его исследо­вание было посвящено проблеме обогащения наций, которое могло быть до­стигнуто благодаря перераспределению абсолютных преимуществ, то есть осуществляемому благодаря открытости, переливу изначально неравномерно распределенных ресурсов.

Такое пространство рассматривалось А.Смитом с точки зрения преиму­ществ открытости для стран, которые владеют определенным экономи­ческим потенциалом, обеспечивающим им преимущества, но стремятся укрепить его, получить новые стимулы для экономического роста, а также обеспечить условия для развития индивидуальных производств как элемен­тов системы общественного разделения труда. Именно в таком контексте А.Смит, например, анализирует последствия «преимуществ открытости» для стран, которые проигрывают в экономическом отношении и поэтому оказы­ваются в колониальной зависимости: для них открытость оборачивается раз­рушениями и катастрофами ^[769].

Достаточно иллюстративной в этом отношении является его инвестицион­ная теория, которая формулируется в контексте его тезиса «Промышленность нации может возрастать по мере возрастания ее капиталов»: она дает возмож­ность убедиться, что ради богатства нации А.Смит поступается многими сфор­мулированными относительно развития экономики требованиями-принципа­ми, в частности, свободной торговли ^[770]и невмешательства государства.

Так, казалось бы, в контекст его индивидуалистической теории, не вписы­ваются любые ограничения относительно свободного продвижения капита­лов. Но, вопреки ограниченной трактовке его последователей, индивидуа­лизм рассматривается А.Смитом в различных срезах, в частности, индивиду­альный интерес национального производителя для него есть элемент системы общественных интересов.

Относительно индивидуальных интересов он, имея в виду биполярное движение товаров, пишет:

«Надеяться, что свобода торговли когда-нибудь будет полностью восста­новлена в Великобритании, так же абсурдно, как ожидать наступления царст­

ва Океании или утопии. Не только предрассудки общества, но и, что в осо­бенности неотвратимо, частные интересы многих лиц с несокрушимой силой будут сопротивляться этому» ^[771].

Субъекты национальной экономической деятельности могут смириться лишь с открытостью других стран, но всегда будут требовать защиты для их частных интересов.

Распространяя принцип «естественных преимуществ» на капиталы (срав­нительная стоимость капитала), он пишет, что импорт капиталов в страну осуществляется в разных формах, и если капитал выступает в товарной фор­ме, обеспечивается сбережение национальных денежных капиталов и их пе­рераспределение между отраслями; в денежной — прирост национальных ка­питалов.

Тем не менее все не так однозначно: с одной стороны, международная конкуренция приводит к удешевлению как товаров, так и капиталов, к умень­шению прибылей, поэтому ввоз капиталов — положительное явление при условии свободного неограниченного вывоза товаров, а с другой, хотя и уско­ряются инвестиционные процессы, но оживляется экспорт капиталов, кото­рые ищут более прибыльного применения.

Экспорт капитала ведет к их подорожанию, замедлению инвестирования, а также оказывает содействие развитию экспортного потенциала других стран, поэтому государство должно отслеживать ставку процента внутри стра­ны, ограничивая экспорт капиталов, который предваряет импорт товаров. Нуж­но отказываться от производства тех товаров, которые не обеспечены абсолю­тными преимуществами данной страны в этой области, и концентрировать ресурсы на производстве тех товаров, которые обеспечивают рост обществен­ного благосостояния.

Государство должно направлять этот процесс в нужное русло, обеспечивая льготные режимы инвестирования перспективных производств за счет собст­венных средств (тезис А.Смита об исключительном значении отечественных капиталов для развития приоритетных областей промышленности со време­нем будет использован для обоснования программ национального протекцио­низма).

Итак, выступая приверженцем экономического либерализма, с одной сто­роны, он считает, что силы саморазвития (индивидуальный интерес) требуют благоприятной внутренней среды и защиты от внешней экономической экс­пансии, поскольку такая защита отвечает индивидуальным интересам агентов национальной экономической системы.

С другой стороны, нормативная функция теоретической системы Смита, которая выводится им из комунитарных интересов нации, подтверждает осо­бый характер использованных подходов — позволяет рассматривать общества как разноуровневые структуры, определяющим элементом экономической подструктуры которых есть общественный интерес.

Что касается принципа индивидуализма, то А.Смит подчеркивал, что ча­стный интерес всегда реализуется в адекватных институциональных рамках. Его действенность не абсолютна, не играет решающей роли в системе моти­ваций чиновничьего государства, а в государстве, построенном по комунита-

рному принципу (например, как при меркантилизме) его сознательное ис­пользование может иметь абсолютно противоположные последствия ^[772].

В отличие от тех выводов, которые делаются на основе упрощенной (и да­же утрированной) интерпретации идей А.Смита, анализ его учения в той час­ти, где он затрагивает проблемы общественного развития ^[773], позволяет сде­лать и другие выводы. Важнейшие из них: общество — система, иерархия эле­ментов которой зависит от многих факторов; олицетворением этой системы есть государство; экономические интересы не определяют формат этой систе­мы; гармония индивидуальных интересов в обществе не является феноменом, который саморазвивается; рынок не создается благодаря приказам, а само- строится; но рыночные отношения, их форма и содержание зависимы от па­раметров социума и т.п.

Такие обобщения делаются самим А.Смитом, и они логичны, учитывая принцип структурирования социоэкономического пространства, которое бы­ло характерным для того времени. Меркантилисты и, в отличие от своих по­следователей, А. Смит структурировали общество и определяли иерархич­ность, руководствуясь иными принципами, чем те, что декларировались (и приписывались А.Смиту) позже, а именно: исследовали социум как глобаль­ную систему во всей совокупности ее черт и явлений, воплощенных в подви­жных макросоциальных и макроэкономических, групповых или общих типах (институциях) в процессе их образования или распада. При этом экономичес­кие структуры рассматривались лишь как составляющие общественной систе­мы, то есть в ее контексте.

Разница, по определению Й.Шумпетера, состояла лишь в интерпретации его содержательной и сущностной стороны, то есть того, как и какие элемен­ты глобального (институциональные составляющие) влияют на экономичес­кую деятельность и определяют ее формы, «...в каких исторических и структу­рных условиях призваны действовать разные экономические законы», что, собственно, гарантирует необходимый уровень эффективности экономичес­кого исследования и его достоверности ^[774].

Собственно, при таких подходах политическая экономия приобретает черты экономической социологии, против чего Й.Шумпетер не возражал, а, наоборот, подтверждал, проводя разность между методами наук и делая уда­рение на необходимости их интеграции:

«Экономические исследования проводятся для того, чтобы узнать, как по­ведут себя экономические индивиды и к каким следствиям приведет их пове­дение; экономическая социология отвечает на вопрос о том, каким образом они пришли к тому, чтобы вести себя так, как они это делают» ^[775].

В книге «Экономические доктрины и метод» Й.Шумпетер пишет, что это­му требованию отвечали именно меркантилистские и в особенности камера- листские учения, а со временем и учения исторических школ как раз и были

по своему характеру социальными, поскольку использовали особые методы теоретического структурирования социума, отталкивались от определяющей роли общественного по отношению к индивидуальному.

Решение проблемы иерархичности общественной институциональной структуры тесно связанно с определением подходов к анализу. В их основу ложатся различные критерии, в частности, «экономического принуждения (экономического выбора)», используемые Э.Дюркгеймом, или — «общест­венного контроля» Парка и Берджеса, или же веберовский — «обществен­ного поведения», на основе которого он формулирует свой метод «идеаль­ных типов».

Относительно институциональной структуры следует внести определен­ные уточнения, которые свидетельствуют не в пользу современного ее тракто­вания отечественными исследователями: их понимание такой структуры яв­ляется довольно ограниченным и сводится к классификации управленческих учреждений, а под ее усовершенствованием, как правило, понимается рефор­мирование системы управления общественно-экономическими процессами.

Подходы к экономическому анализу с позиции социальных определя­ющих функционирования социума требуют более глубоких, сущностных ха­рактеристик институциональной структуры. И прежде всего потому, что в экономической литературе этот вопрос до настоящего времени все еще диску­тируется. Тем не менее экономисты, которые являются приверженцами циви­лизационного метода исследования ^[776], как и их предшественники — предста­вители альтернативного направления в политической экономии, имеют об­щую точку зрения относительно двоякой трактовки ее природы: как «прост­ранственного» расположения элементов целого и как их функциональной взаимозависимости в границах целого. Нужно сказать, что такие подходы уст­раивают и представителей консервативно классической, и неоклассической, и неолиберальной школ.

Естественно, общественно-экономическая структура предполагает иссле­дование с точки зрения функциональных взаимозависимостей. Именно на этой основе, по классической схеме, признается объективность и обусловлен­ность экономических явлений. Наличия объективных, функциональных за­висимостей не отрицает и альтернативная (исторической школы) методоло­гия исследования.

Расхождения в трактовке феномена социально-экономической структуры касаются того обстоятельства, что такие зависимости могут исследоваться в разных контекстах: с одной стороны — на основе идеи о разнородности еди­ниц, которые в совокупности представляют собой единое целое, а с другой — идеи взаимозависимости и интеграции этих элементов, которые не обретают сущностной определенности вне взаимной зависимости и взаимообусловлен­ности.

В отличие от простой комбинации элементов, единое целое, образованное из солидарных между собою феноменов так, что каждый из них зависит от других и имеет собственную определенность лишь в своем отношении к дру­

гому и проявляется лишь через это отношение, в свою очередь зависит от дру­гого целого, к которому оно принадлежит, как структурный элемент. На таком понимании в особенности настаивали авторы знаменитой немец­кой теории «гештальтов» ^[777], определяющей феномены как совокупности, ко­торые образовывают солидаризированные автономные единицы и покоряют­ся собственным законам развития. Отсюда делался вывод, что каждый эле­мент зависит от структуры единого целого и законов, которые управляют ее развитием.

Такие разные и на первый взгляд несущественные определения структуры легли в основу и стали важной отличительной особенностью классического, исторического и цивилизационного подходов к анализу феномена общества. Суть расхождений состоит в том, что последователи классических исследовате­льских приемов считают, что элементы единого целого в своем единстве опре­деляют сущность этого целого, а приверженцы исторического подхода — что элементы являются производными от формы (сущности) единого целого, при этом система уничтожает элемент, который не отвечает требованиям целого. В первом случае — элементы подчиняются внутренним объективным законам са­моразвития («самоупорядочиваюшее движение»), во втором — внешним зако­нам, которые управляют феноменом («извнеупорядочивающее движение» ^[778]).

Что касается общественно-экономической определенности таких подхо­дов, то именно они ложатся в основу двух концепций экономического разви­тия: экономики как феномена спонтанности и экономики как феномена ор­ганизованности. Кроме того, разные подходы обусловили разное трактование экономической структуры.

В первом случае экономическое, общественно-экономическое и глобаль­но-экономическое развитие ставится в зависимость от экономических инте­ресов индивидов («экономическая структура»), поэтому сфера исследования суживается до экономической.

Во втором — состояние социально-экономического развития определяет экономические интересы и цели, а само становится зависимым от многих ци­вилизационных обстоятельств: уровень развития экономики ставится в зави­симость от уровня экономической культуры, научно-технических достиже­ний, правовой, демографической, социальной, ментальной, политической ситуаций и вместе с тем от структуры и деятельности общественных и управ­ленческих институций, то есть всего того, что представляет собою среда об­щественного развития (структура среды).

Очевидно, что, пользуясь разными методами, можно получить разные ре­зультаты, но особенность подхода, согласно которому определяющим есть «извнеупорядочивающее движение», состоит в том, что он не игнорирует клас­сическую методологию, включает ее как свою составную. Согласно его требо­ванию, исследованию подлежат взаимосвязь и взаимовлияние экономичес­кой структуры и структуры среды.

Этим методом в своих исследованиях воспользовался Я.Тинберген ^[779][780], нео­классик, занимавшийся проблемами цикличности. Благодаря ему, Я.Тинбер­ген смог раскрыть природу экономических мутаций, которые он определял, как «разрывы постепенности» (состояние нестабильности структуры, разры­вы в поступательном саморазвитии экономической системы). Эти мутации он рассматривал как точки бифуркации социально-экономического развития, объясняя их причину действием посторонних для экономики факторов.

С позиции этого метода можно также проанализировать инвариантность экономической структуры (многовариантность и временное несоответствие развития его элементов) и установить периоды структурной стабильности — состояния экономического равновесия. Более того, обязательным требовани­ем этого подхода является анализ явлений на протяжении продолжительного времени: исследование структуры в ретроспективе. Это дает возможность бо­лее точно определить феномены взаимосвязей элементов относительно раз­ных временных условий и вместе с тем определить роль, последствия и напра­вления влияния, внешней относительно экономики среды его развития, уста­новить параметры благоприятной среды.

Развивая теорию Я.Тинбергена, другой неоклассик Дж.Аккерман отме­чал, что структурное несоответствие возможно лишь в определенных грани­цах, которые определяются законами функционирования экономической формы (целого), тем не менее сама эта форма зависима от общественной сре­ды, которая может изменяться, благодаря субъективному влиянию, то есть иметь безграничное количество вариантов.

Дополнение Р. Клеменса, сделанное во время доклада на Парижском кон­грессе экономистов в 1952 г., послужило причиной дискуссии, которая была завершена лишь в 1954 г.: «...приступая к анализу (например, с целью освеще­ния или определения той или другой экономической политики), мы должны выбрать собственные структурные переменные ^[781]и собственные переменные функционирования ^[782], мы должны сами раньше сконструировать какую-то структуру, чем она придет к нам объективно».

Тем самым предлагалось отойти от классической схемы исследования со­циально-экономического феномена, согласно которой его форма объективно

обусловлена экономической структурой и не подлежит субъективному влия­нию. Одновременно это означало, что необходимо было пересмотреть точку зрения относительно факторов стабильности экономической структуры, а именно: относительно объективных законов саморегулирования экономики.

Французскими экономистами-неоклассиками был сделан вывод, который задолго до того, благодаря использованию цивилизационных подходов, был сформулирован немецкими экономистами. В частности, тип экономической организации, по В.Ойкену, определяется комбинацией «идеальных хозяйст­венных форм», которые образуют морфологическую экономическую структу­ру ^[783]. Вместе с тем, по его мнению, законы, которые определяют способ функ­ционирования этой структуры, имеют внешнюю по отношению ее природу, не являются ее порождением. Поэтому моделирование этой структуры «»из- вне» возможно, поскольку не задевает внутренних сущностных взаимосвязей и взаимозависимостей.

Опираясь на это утверждение, можно сделать вывод, что признание отно­сительной самостоятельности функционирования экономической структуры и структуры среды позволяет (в границах этого метода) исследовать экономи­ческую структуру по классической схеме, то есть осуществлять фундаменталь­ный, абстрактный анализ законов, которые управляют «подструктурами», элементами экономической структуры.

И наоборот: классический метод, который базируется на принципах объек­тивной определенности, космополитизма, индивидуализма, ограничивает во­зможности исследования влияния внешних относительно экономической структуры общественных факторов и делает невозможным сознательное мо­делирование экономических систем.

С другой стороны, использование цивилизационного подхода в процессе моделирования экономических структур (типов экономической организации) связано с особыми требованием к объекту анализа: это не может быть эконо­мика вообще, поскольку «экономическая структура имеет определенные па­раметры: это совокупность пропорций и отношений между элементами, кото­рые характеризуют эту единицу в данных условиях и на данный момент» ^[784].

Отталкиваясь от этих требований, следует также принимать во внимание, что национальная экономика как социоментальное явление и определяющее начало всей экономической структуры общества в контексте мировых взаи­мосвязей может быть рассмотрена в качестве солидаризируемой автономной единицы, но ни в коем случае не как объект, управляемый извне.

Рассматриваемая в качестве такой солидаризируемой автономной едини­цы, национальная экономика должна восприниматься как образование, ока­зывающее непосредственное влияние на направления развития процессов глобализации. И, что характерно, именно в этом случае моделирование этих процессов будет опираться на объективную основу (а не конъюнктурную иде­ологию) саморазвития, а не тогда, когда национальная экономика рассматри­

вается не как социально- и цивилизационно-определенное явление, а как случайным образом объединенная совокупность индивидуумов, движимых экономическим интересом.

Определение глобализации как процесса, саморазвивающегося в направ­лении солидаризации уникальных социумов, более отвечает действительнос­ти, чем то, согласно которому глобализация — это унификация социумов.

Не менее важной проблемой в этом контексте является проблема выявле­ния влияния национальной экономики на формирование контуров глобаль­ных трансформаций, которая в качестве обязательного условия предполагает национально-институциональную идентификацию общества, причем с пози­ции детерминированности его социальной (системной) определенности ци­вилизационными особенностями развития. Это позволило бы определить об­щемировые тенденции формирования социально-экономических систем, что, вероятно, и на гносеологическом уровне позволило бы доказать: навязан­ная миру модель «всеобщего демократического капитализма» обречена.