КОНЦЕПТУАЛЬНАЯ ОДНОПОЛЯРНОСТЬ СОВРЕМЕННОЙ ИДЕОЛОГИИ ГЛОБАЛИЗАЦИИ И ПОСЛЕДСТВИЯ ЕЕ ПРИМЕНЕНИЯ

Структурная трансформация мирового цивилизационного пространства может быть рассмотрена в различных плоскостях, одна из которых — совре­менные особенности формирования глобальной макроцивилизационной сис­темы.

Конечно же, этот процесс не может оцениваться (и не оценивается) одно­значно, только как прогрессивное движение к созданию единого, однородно­го и поэтому успешного мирового пространства: оптимистические надежды омрачаются нарастающей поляризацией экономических и социальных миров, которая происходит в условиях неизменного роста общемировых объемов производства, свободного перераспределения мировых ресурсов и интенси­фикации процессов их миграции, ставших характерной чертой современнос­ти и должных, казалось бы, способствовать решению важнейших мировых со­циально-экономических проблем.

В этом контексте напрашивается целый рад важных, связанных с опреде­лением генезиса цивилизационных изменений, вопросов, касающихся при­роды детерминирующих факторов, которые придают заданное направление «объективной программе» трансформаций. Особенно остро они встают тогда, когда речь идет о современном этапе реструктуризации цивилизационного пространства, осуществляемой под знаком глобализации экономических свя­зей, а главное — вестернизации социально-экономической и культурной мен­тальности стран, что чревато не только полной потерей возможности их циви­лизационной идентификации, но и, как свидетельствует история, дальней­шим углублением противоречий, которые с течением времени приобретают непримиримые формы.

Теперь уже ни у кого не вызывает сомнений то обстоятельство, что эти противоречия могут возникать на почве цивилизационной несовместимости (или неадаптивности) национальной и глобальной трансформационных моде-

лей.

Понятно, что ответ на этот вопрос следует искать, принимая во внимание следующее обстоятельство: неоднородный цивилизационный мир находится в состоянии трансформации, объективность которой нельзя абсолютизировать, как нельзя абстрагироваться от феномена субъективного. Проводником такого влияния всегда была идеология, сознательно формируемая на протяжении дли­тельного времени и направляющая этот процесс в заранее отведенное русло.

Концептуальные основания идеологии, представляющие собой теорети­ческую модель предполагаемых трансформаций, безусловно, имеют двойст­венную природу и уже на гносеологическом уровне уходят корнями как в объективное, так и субъективное. Но мы, как правило, сталкиваемся с тем, что применительно к определению цивилизационных перспектив глобальных трансформаций не существует иных, кроме объективистских, характеристик истоков общемировых, причем исключительно интеграционных процессов. За пределами анализа остаются их субъективные аспекты. Поэтому трудно поверить, что такой анализ не строится на определенных целевых установках и требованиях к формированию концептуальной модели преобразования ми­рового цивилизационного пространства, что эти установки не являются сос­тавляющей определенной идеологии.

В настоящее время концепция трансформации находит свое отражение в особой идеологии глобализации, которая сводит сложные процессы к идее формирования единого мира без границ, мира победившего демократическо­го капитализма с рыночной основой, в которой роль государства будет полно­стью сведена к обслуживанию нужд абстрактного самоуправляющегося рынка, действующего с целью обеспечения человеческой свободы, мирового эконо­мического роста, индивидуальной независимости и создания новых возмож­ностей для развития.

Именно благодаря массированному натиску (и это является общеприз­нанным фактом) заангажированных средств массовой информации, а не до­стоверным фактическим данным, добытым научным путем, в идеологических дебатах по поводу будущего цивилизационных миров определяющей всегда оставалась «вестерн»-концепция развития этих процессов, согласно которой в основе глобальной трансформации мирового пространства лежит индивиду­альный экономический интерес субъектов хозяйственной деятельности. Инс­

пирированные восхищения глобальными потоками, коллективная фантазия относительно того, что эти саморегулируемые потоки автоматически обретут равновесие и уровень жизни во всем мире станет приблизительно одинако­вым, выравняется в соответствии с предсказаниями смитианского «жизнен­ного цикла», превратились в превалирующую теорию и активно продвигае­мый Западом курс. Более того, те, кто не разделяет всеобщего оптимизма по поводу правильности такого курса, подлежали всеобщей идеологической (и на практике) обструкции. Поэтому и успехи, будто бы достигнутые в продви­жении модели, не оспаривались.

Нельзя отрицать, что принципы, лежащие в основе «либерального жиз­ненного цикла», не верны. Но вместе с тем история доказывает: не существует единой универсальной модели развития, как не существует возможности того, что каждый индивидуум будет действовать согласно предположению А.Сми- та, иметь равный доступ к использованию ресурсов, и вряд ли благодаря это­му, как писал в свое время Л.Тропкий, все страны смогут избежать «эффекта комбинированного и неравномерного развития»^[742], когда отдельные из них, пе­реходя к более высокой стадии развития капитализма, тем самым сделают другие более отсталыми и зависимыми.

Тем не менее события последнего десятилетия можно охарактеризовать как такие, которые способствовали сведению всего многообразия мировых экономических и социальных, системных и цивилизационных, глобальных и национальных процессов, пространств и даже идеологий к однополярному строению мира: биполярность социальных систем была разрушена, а вместе с ней была лишена права на существование альтернативная либеральной систе­ма ценностей, что заведомо предполагает ослабление оснований цивилизаци­онной идентификации.

Но хотя либеральная глобализационная идея трансформации мира сегодня является преобладающей идеологией развитого общества, как и значительной части развивающегося мира, любая попытка применить эту концепцию на уров­не национального государства наталкивается на последствия, свидетельствую­щие против этого феномена. Совершенно очевидно, что глобализационная идея предполагает наличие стран, которые формируют идеологию процесса, и стран, которые обязаны обеспечивать абсолютное восприятие предлагаемой модели.

Заведомое, уже на теоретическом уровне заложенное неравенство не оста­ется незамеченным, тем не менее модель глобализации «вест-образца» успеш­но применяется на практике, и, если не принимать во внимание прямого отрицания необходимости (и даже возможности) глобализации мирового пространства, что само по себе бессмысленно, альтернативная концепция по­ка не предложена.

Неолиберальные рецепты глобализации, которые в свое время получили название «комплекс Вашингтон-Уолл-Стрит-МВФ» ^[743], действуют по-разному

в Аргентине, Индонезии, Южной Корее. И если результатами либерализации, открытости, включения в глобальную сеть стали в Индонезии объединение противоборствующих сил, ксенофобия, политическая стагнация, в России и Украине — нарастание клептократии, укоренение мафии, усиление общест­венной зависимости и уничтожение внутренних рынков, в Южной Корее — безработица, стремительное обеднение среднего класса, усиление национали­зма, в Аргентине — финансовый крах, то можно сделать вывод, что предло­женный «глобализаторами» пакет рекомендаций не так уж и универсален.

Центральная пропагандистская идея «глобализаторов», таким образом, тоже не нашла своего подтверждения, а практика явно свидетельствовала, что сформированный пакет рекомендаций в принципе не может гарантировать результата и предположений либералистского «жизненного цикла».

И хотя носителями этой концепции являются (и всегда являлись) разви­тые, преуспевающие страны, даже перед ними встают вопросы, связанные с внутренними трансформациями, сопровождающими процессы глобализации: речь идет об их влиянии на фундаментальные цивилизационные основания общества, на однородные национальные культуры и менталитет; о возможных последствиях и влиянии на социально-классовую структуру общества (даль­нейшей поляризации или гомогенизации); как повлияют эти процессы на ди­намику экономического роста, на его цикличность; выиграют ли от этого от­дельные классы или нация; решатся ли проблемы социального равенства или это приведет к обострению противоречий; будет ли это способствовать разви­тию демократии и гражданских свобод.

В их числе и вопросы, касающиеся прогнозируемых и декларируемых, как правило, с политико-идеологической целью, отношений равенства, обеспе­чиваемых транснационализацией глобального пространства вне вмешательст­ва государства и международных институций в социально-экономическую жизнь.

Привилегия такой постановки вопросов принадлежит развитым странам. Страны, отстающие в развитии, как правило, решением проблем такого по­рядка не занимаются, потому что попытка идентифицировать и дифференци­ровать из глобального пространства национальное экономическое, социаль­ное и культурно-ментальное пространство заведомо обречена на поражение, поскольку сразу же поставит перед необходимостью разворачивания нацио­нальной мобилизационной модели развития, а это неизбежно натолкнется на противостояние более сильного внешнего, «глобализирующего» мира.

Обострение внутри- и межстрановых противоречий, как непременный спутник данной модели глобализации, которое пока не находит должного от­ражения ни в научных исследованиях, ни в средствах массовой информации, вместе с тем постоянно наталкивается на контридеологию, претендующую на роль альтернативы.

Такой контридеологией, в частности, является территориализм, представ­ляющий собой очень своеобразную реакцию на идеологию глобализации. Он

базируется на идее цивилизационной уникальности этнических образований и взывает к их адаптационным возможностям ^[744].

Концепция территориализма имеет много различных модификаций, кото­рые не обязательно строятся на идее отрицания глобализации. В их основе — более ранние виды национализма, регионализма и локализма, которые, часто вдохновляясь религией, языком и этничностью, выступают в агрессивных формах крайнего национализма и экстремизма, а также в умеренных — техно­кратической или базирующейся на определенных интересах, что, например, характерно для Каталонии, Шотландии, Итальянской Северной Лиги или фламандского движения за получение большей независимости.

Эти движения за самоопределение не стремятся быть исключенными из глобальных процессов. Напротив, они используют «включенность» в более глобальные процессы как способ противостояния доминирующему государст­ву, которое, в их трактовке, руководствуется отличными, не согласующимися с их ментальностью принципами и потому не отвечает территориальным и культурным интересам. Причем эти движения в некоторых странах приобре­тают очень жесткие формы, как это происходит в Шри-Ланке.

Если отвлечься от всего лишь декларируемого территориалистами несов­падения принципов формирования политики государства и ментальности эт­носа, то идеология территориализма не представляет угрозы для глобализа­ции. Напротив, как верно отмечает Э.Смит ^[745], их политика базируется на «гло­бализированной» идее национального самоопределения, провозглашенной ООН, которая широко используется в контексте индивидуалистского пони­мания процессов глобализации.

Она нисколько не противоречит идее дальнейшей унификации мирохо­зяйственных связей на основе противопоставления индивидуального интере­са общественному, заранее рассматривая территориализм как путь к диффу­зии обществ. Эта идеология использовалась для того, чтобы легализовать их требования, что само по себе не выходит за пределы риторики глобализации, и перейти к новому этапу — «либерализации» экономического пространства этих стран.

В то же время идеологи территориализма легко находят понимание и под­держку тех, кто чувствует себя исключенными из основных коалиций в рам­ках глобализации, или тех технократических или автократических лидеров, которые проводят такую политику. Поэтому существует, конечно, опасность, что территориализм может развиться в исключительно антиглобалистскую идеологию, особенно опираясь на примеры стран, где политика глобализации не смогла принести обещанного благосостояния или вылилась в новые фор­мы коррупции и закончилась введением автократических режимов в результа­те того, что поляризация общества резко углублялась, происходило обогаще­

ние немногих за счет большинства, как это случилось в Мексике, Индонезии, в большинстве постсоветских государств.

Эти процессы присущи и развитым странам, но в развитом мире эти идеи могут получить поддержку лишь со стороны наибеднейших слоев, ино­гда — отдельных частей интеллектуальной элиты, хотя окончательный ре­зультат развития таких настроений для таких стран, как Франция, Бельгия, Дания, Австрия, частично Австралия и США, до конца не ясен, остается от­крытым.

Здесь следует обратить внимание на то обстоятельство, что идеология унифицированного мира, насаждаемая именно этими странами, в пределах их территорий трансформируется в идею национальной унификации, и публич­ная государственная национальная политика не использует идеологию терри- ториализма применительно к собственному обществу.

Но «подогревая» территориализм в пределах других государств (часто ока­зывая ему существенную материальную поддержку, как это сейчас происхо­дит при прямом вмешательстве США в жизнь бывшей Югославии), они пре­следуют интересы, определяющие их роль и место в формировании особых направлений глобализационных процессов, а именно: формирование анклава зависимых государств, что обеспечит беспрепятственную транснационализа­цию потоков и дальнейшее углубление зависимости, а следовательно, и про­тиворечий.

Естественно поэтому, что инспирируемые процессы, происходящие на тер­риториях зависимых государств, приобретая постепенно иррациональные формы и достигнув кульминационных высот, могут легко перерасти в свою противоположность.

Главное все же заключается в том, что моноконпептуальная глобализаци­онная идеология, являющаяся сейчас абсолютно преобладающей, вынуждена включать в качестве подспорья противоположные идеи, которые базируются на ценностях территориализма, питаемого цивилизационными корнями. И хотя они могут, как показывает история, выкристаллизоваться в абсолютную альтернативу теории «единого мира», пока еще интенсивно используются для формирования индивидуалистских основ трансформации мира.

Таким образом, выбор между глобализмом в его чистой неолибераль­ной форме «вашингтонского консенсуса» и концепцией территориализма яв­ляется бессмысленным: ни та, ни другая, хотя и по разным причинам, не мо­гут претендовать на роль модели трансформации цивилизационного прост­ранства.

Очевидно также, что мнимое противостояние этих концепций на идеоло­гическом уровне на самом деле не вписывается в рамки «экономизированной идеи глобального развития» ^[746], которая питает как современный глобализм, так и территориализм.

«Секрет прочности» (а не просто популярности) глобализационной идео­логии кроется в экономико-теоретическом ее обосновании, а главное — в вы­годах, которые получают «глобализирующие» страны от ее применения на

практике. Благодаря «экономической ориентированности» этой концепции, легко преодолевается несоответствие между декларируемыми преимущества­ми глобальных трансформаций с цивилизационной несовместимостью и не­эффективностью практических моделей для национальных «глобализируе­мых» государств. Она предлагает не принимать в расчет отрицательные соци­ально-национальные последствия. Более того, даже экономические процессы она сводит к простому уравнению — «относительному сжатию пространства».

Эта идея проста и потому понятна, по своему содержанию она констати­рует почти что географический факт: все страны в современном мире связаны между собой транснационализацией потоков — людей, товаров, капиталов, информации, и никакие границы уже не могут этому препятствовать.

Концепция глобализации буквально воспроизводит консервативный неолиберализм в его монетарном (англосаксонском) варианте. Теоретичес­кая платформа монетаризма как течения неолиберализма сформировалась в 70-е гг. Основная цель, к которой сводилось его применение, заключалась в том, чтобы освободить рынки от возрастающего давления со стороны общест­ва (регуляции в неприемлемой форме), от специфических форм такого давле­ния, характерных для разных обществ послевоенного периода, и конечно же, его целью было разрушить барьеры между этими обществами, а также осла­бить влияние государственных институций, которые способствовали установ­лению этих барьеров.

Такой подход заведомо предполагал претензию монетарной доктрины на роль теоретического основания экономической политики глобализма, по­скольку глобализация разрушала автономию в пользу капитала (а значит, и его монетаристского синонима — индивидуализма).

С тех пор, как с победами Р.Рейгана и М.Тэтчер неолиберализм-монета­ризм стал доминантной идеологией в англосаксонских странах, его имидж на фоне рухнувшей берлинской стены сильно окреп, и к концу тысячелетия он стал не только лекарством для лечения стагфляции на Западе, но и мог теперь рассматривать себя как универсальную историческую правду, к которой вела вся траектория развития XX в. Он перерос рамки национальных государств, стал доминантным подходом к теоретическому моделированию процессов глобализации.

После успешной атаки на государства всеобщего благоденствия и их со­циал-демократических сторонников на Западе, падения коммунизма разру­шение биполярности интерпретировалось как окончательное подтверждение того факта, что государства должны быть устранены от управления экономи­кой и обществом, теперь уже на глобальном уровне.

Глобализм, базирующийся на монетаризме, естественно, рассматривал кризис государств всеобщего благоденствия и падение коммунизма как явле­ния, вызванные одним феноменом — усилением вмешательства государства. Но после падения коммунизма идея индивидуализации взаимосвязей между отдельными частями теперь неразделенного мира легко вписывалась в неоли­беральные мифы, наработанные в предыдущий период, а будущее человечест­ва уверенно ставилось в зависимость от природного альянса рынков и инди­видуумов, направленного против всех государств в мире.

Но чтобы стать концептуальным основанием единого глобального мира, консервативному неолиберализму нужно было обновить, фактически создать

заново теоретическую базу, которая давала бы универсальные ответы на ори­гинальные проблемы, возникающие в мировом социальном и экономическом пространстве, а главное, которая бы унифицировала общечеловеческие поли­тические, социальные, моральные и цивилизационные ценности, поскольку сам по себе неолиберализм никогда не являлся носителем определенной со­циальной идеи. Наоборот, он выражал антисоциальную позицию, замыкаясь лишь на сущности индивидуализма, рынка и инфляции.

С этой целью монетаризм апеллировал к классической либеральной соци­альной философии А.Смита и сейчас все более тесно смыкается с основными ее постулатами, которые раскрывают логику универсального прогресса соци­умов, обеспечиваемого посредством развития свободной торговли ^[747]. Эти по­стулаты опираются на аксиому: если товары (теперь — капитал, товар, инфор­мация, люди) будут обмениваться свободно, а индивидуумы везде будут пред­почитать собственный интерес коллективному, то это неизбежно приведет к формированию идеального типа независимого класса, который будет заинте­ресован в утверждении гражданских прав и свобод, эффективной экономиче­ской политики. А это, в свою очередь, будет способствовать свободе и эконо­мическому росту.

Но в новом своем качестве — доктрины глобального мира — социальный либерализм А.Смита был уже бессилен. Прежде всего после 1989 года, подве­ргая реструктуризирующийся мир испытанию «абсолютной утопией саморе- гулируемых рынков», глобализм «пропустил» тот факт, что мировая экономи­ческая история началась не в годы стагфляции, 70—80-х гг., а намного рань­ше: он полностью отрицал то, что в известной книге «Великие трансформа­ции» (1944 г.) ^[748]К.Поланьи называл уроками истории.

К.Поланьи показал, как попытки реализовать «абсолютную утопию само- регулируемых рынков» после первой мировой войны привели к системному коллапсу, социальному расслоению, обнищанию широких народных масс, перерождению национальных культур и, наконец, возникновению фашизма- сталинизма, что стало причиной глобальной войны. А заслуга в разрешении этих проблем принадлежала вовсе не либерализму, а социально-реформистс­ким доктринам, как варианту «умеренного» неолиберализма, который нашел свое новое выражение в «системе социальных договоров», «социальном парт­нерстве», «социально-рыночном хозяйстве», в различных национальных фор­мах социальной демократии.

Приведенные К.Поланьи уроки истории показывают, что экономика не может полностью избавиться от регулирования общества. Экономика должна (и практически всегда так и случается) управляться комбинацией социальной политики на национальном уровне.

В этой связи не лишним будет вспомнить, что и оптимизму А.Смита, пред­полагающему, что в полностью свободном мире ненужным будет вмешатель­ство государства во внутренние социально-экономические процессы, посколь­ку неизменно высокие темпы роста, которые обеспечит индивидуальная сво­бода, будут гарантировать лидерство страны в мировом пространстве, уже в его время были противопоставлены идеи Ш.Монтескье иЖ.-Ж.Руссо, счита­

ющих, что социальная политика и перераспределение, эти необходимые сос­тавляющие общей политики государства, способствуют защите национальных интересов уже хотя бы потому, что они обеспечивают выживание буржуазного порядка в пределах данной страны, гарантируя ей тем самым равенство в ми­ровом пространстве.

Это положение было вскоре глубоко обосновано ^[749]последователем А.Сми- та Дж.С.Миллем, который абсолютизировал индивидуализм, но по-новому оценивал роль состояния социального равновесия: анализируя процессы гло­бализации, вызванные новой перегруппировкой сил на мировой арене, он рас­сматривал социальную политику как защитный механизм, непременное усло­вие сохранения целостности государства и, следовательно, фактор продвиже­ния коллективных (и в его контексте — индивидуальных) интересов на миро­вые рынки.

Напротив, неолиберализм, лояльный к своим монетаристским основам, трактует социальную политику как универсально неэффективную и нежелате­льную, как такую, которая негативно влияет на рынки, перерождая здоровый индивидуальный интерес и самопомощь в синдром зависимости. Согласно ему, государство ничего не обеспечивает, а лишь является дорогостоящим ме­ханизмом, связанным общественным долгом и существующим благодаря на­логам, обслуживающим несправедливые привилегии инсайдеров, и поощряет рост паразитирующих классов, а о результатах его вмешательства свидетельст­вуют инфляции, стагфляция 70-х гг.

В этой связи следует заметить, что борьба против стагфляции и инфляции в 80-е гг., проводившаяся под лозунгами монетаризации и ослабления соци­альных функций государства, действительно была выиграна на локальных на­циональных пространствах, причем только развитых западных стран. Но эта победа была достигнута не столько благодаря использованию монетарных ме­тодов, сколько благодаря тому, что механизмы глобализации, опирающиеся на принцип индивидуализма (в его контексте заключена идея: выигрывает си­льный), уже были запущены. Реструктуризация национальных социо-эконо­мических пространств развитых государств совпала с мировыми событиями, позволяющими им использовать мировой экономический потенциал, при­крываясь лозунгом о преимуществах монетарной политики. Одним из резуль­татов этого стало усиление зависимости экономик более слабых государств от спекулятивного капитала и монетарно-валютного фактора.

Уместно будет заметить, что в это же время в странах, навязывающих кон­цепцию монетаризма и продвигающих ее на мировую арену в качестве концеп­туальной основы глобализма, проводились параллельно серьезные исследо­вания причин стагфляции 70-х гг, среди которых, наряду с внутренними, обусловленными циклической природой экономического роста, в качестве определяющего называлось ослабление контроля государства над финансо­вым капиталом, что привело к ускорению его диверсификации, глобализации финансовых потоков, оттоку инвестиционного капитала и, в свою очередь, резкому замедлению темпов экономического роста, которые перестали обес­

печивать «материальную наполняемость» всевозрастающих объемов денеж­ной массы (спекулятизации капитала) ^[750].

Нельзя абстрагироваться также от того факта, что в этот период институ­ции международного глобального менеджмента, зависящие от финансовой поддержки этих стран, содействовали продвижению монетарной идеи на тер­ритории других стран, тем самым подталкивая кумулятивные процессы эко­номической (а следовательно, и политической) поляризации мира. И позже вместо того, чтобы признать пределы и возможности этой программы, между­народные организации немало способствовали ее победоносному шествию при поддержке набирающего свою силу и теперь уже неподконтрольного фи­нансового сообщества.

Одновременно нужно принимать во внимание то, что транснациональные потоки формировались в условиях, когда границы национальных экономиче­ских пространств еще не были упразднены, поэтому проникающие сквозь них капиталы требовали согласования параметров среды (например, правового поля), что уже само по себе требовало от авторов монетарного глобализма признания необходимости социальной регулятивной деятельности на гло­бальном уровне.

С этой целью (необходимо это четко осознавать) создавалась прочная и как бы альтернативная теоретическая база успеха глобализационной доктрины — обосновывалась идея о том, что функция согласования экономических и поли­тических интересов национальных государств должна быть вменена надстрано­вым институциям, которые будут разрешать возникающие противоречия, осу­ществлять управление и координировать мировые экономические процессы (что, конечно же, подразумевало дальнейшую утрату автономии и создание благоприятных условий для дальнейшего продвижения монетарной доктрины).

Естественно, что роль арбитра и координатора была мгновенно трансфор­мирована в менторскую: надстрановые институции стали основными агента­ми навязывания глобального монетаризма. Иначе и не могло быть, потому что эти агенции всегда находились на содержании «глобализирующих» стран; собственно, их создание было необходимым условием продвижения идеоло­гии, прокладывающей дорогу капиталу и оправдывающей экспансию.

Поланьи в свое время, освещая глобальный аспект внедрения идеологии консервативного неолиберализма, указывал также на жесткие ограничения развития, политику двойных стандартов, присущие теории монетаризма-гло­бализма («глобального экономизма»), фактически уличая их в нечистых мето­дах. Уже тогда он показывал, что эта политика, построенная на идее дерегуля­ции, предполагает регулирование мирового экономического пространства и сужение его до абстрактной единообразной экономической формы, которая способна лишь обеспечить нарастание поляризации глобального экономичес­кого мира, и очевидно, оправдывает себя только как источник этого процесса.

Но начиная с 1989 г., именно эта глобализационная концепция отображала торжество интересов геополитических капиталистических агенций на возник­шей глобальной арене.

Вместе с тем чрезмерная монетаристская ориентированность этой модели глобализации предопределяет ее уязвимость. На практике глобальный эконо­мизм оборачивался тем, что государство, которое продвигало идею абсолют­ной дерегуляции рынка и социальных процессов, наталкивалось в глобальном пространстве на сопротивление национальных регулирующих институций, или невоспринимающую, неадаптивную национальную ментальность, на от­торгающий общественный климат.

Исторически это находило выражение в оппозиции национальных общес­твенных движений, требующих применения регулятивного воздействия к проникающим потокам капитала и человеческих ресурсов, и чем большей бы­ла сила давления, тем сильнее оказывалось сопротивление. Те же, кто находи­лся у истоков моделирования глобальных экономических процессов, должны были учитывать (но, как правило, не учитывали) этот неэкономический фак­тор национального развития в своих прогнозных моделях как составляющую «климата», что предполагало признание многовекторности (демократизма) общественной национальной политики, а значит, ее легитимности.

Другой аспект этой проблемы заключается в том, что такое признание права государств на собственную, национальную политику неизбежно ведет к признанию оригинальной национальной трактовки понятия гражданства вместо «урезанной» неолиберальной идеи глобального гражданства. Действи­тельно, глобализм стремится свести понятие гражданства к общим юридичес­ким формам XIX в., касающимся гражданских прав: права голоса, членства в нации, включая сопутствующий буржуазный морализм, осуждающий бед­ность, патернализм и патриархальность и проповедующий замену серьезной социальной политики идеей филантропии и смягчение бедности минималь­ными формами (у Ф.Хайека эта проблема разрешается еще более откровенно: он предлагает законы абсолютного экономического саморегулируемого рын­ка, согласно которым выживает сильнейший, распространить на социальные отношения).

Естественно, что все это повлечет за собой и новую трактовку понятия су­веренности, которая неизбежно будет предполагать противостояние госу­дарств, а значит, ведение независимой экономической политики, не имею­щей ничего общего с идеей торжества глобализма.

Все эти моменты не могут нравиться тем странам, которые формируют глобальную политику, поскольку связаны с необходимостью предоставления более широкого политического пространства для реализации национальными государствами, их социально-политическими классами собственной полити­ки, разрешением существования соответствующих структур, необходимых для решения социальных проблем, которые должны стать подотчетными только гражданам данной страны

Но только это могло бы предотвратить общественное недовольство, кото­рое часто канализируется в культурный и территориальный экстремизм, для которого утопия «абсолютных нерегулируемых глобальных рынков» является синонимом ослабления контроля над социальными процессами в стране, над ее населением.

Возвращаясь к монетаризму и микроэкономическим новациям Ф.Хайека и М.Фридмена, которые заключают в себе идею однородности, самоуспокоения и самоуравновешивания глобального экономического мира, следует обратить внимание на тот факт, что история свидетельствует не в пользу этого утвержде­ния, ставшего в последнее время почти что аксиомой: глобализационные про­цессы, — важнейший фактор трансформации цивилизационного пространства, — как правило, сопровождались катаклизмами, выступая одновременно катализа­тором новых потрясений и черпая в них новый импульс для своего развития.

Трудно согласиться с общепринятой точкой зрения, согласно которой глобализация мировых экономических связей и потоков — явление, характе­ризующее только современный мир. Как трудно согласиться и с тем, что толь­ко эти связи и потоки являются носителями глобализации: например, войны, порой искоренявшие целые цивилизации, тоже были не только источником доходов, но и важнейшим фактором цивилизационных трансформаций, про­водником нарождающихся связей между ранее замкнутыми мирами.

Но нельзя не согласиться, что новой чертой и важнейшим современным носителем глобализации является интенсификация экономических отноше­ний, особенно это касается их новоприобретенных форм, среди которых пре­обладающей является финансовый капитал.

Однако, как правильно отмечает исследователь финансовых аспектов гло­бализации Дж.Арриги ^[751], за время существования финансового капитала он много раз пытался распространить свое влияние на другие страны, и эти его попытки не имели своей прямой целью глобализацию финансовой сети, а бы­ли скорее следствием перенакопления капитала в странах и в конечном счете становились признаком ослабления его влияния на внутреннем рынке, кото­рое заканчивалось ослаблением государств. Дж.Арриги делает заключение: финансовая диверсификация обеспечивалась мощностью государств, а дости­гнув кульминационной точки, начинала подрывать их мощность.

«Мировая экономическая система трижды наблюдала финансовые экс­пансии, — пишет он, — и каждый раз это было признаком начала торможения в цикле экономического роста, который обеспечивался до этого гегемонией национальных государств (таких, например, как Испания, Великобритания, Нидерланды), сумевших в свое время уникальным образом комбинировать военные, социальные и финансовые технологии для обеспечения доминиро­вания и генерации новой волны капиталистической экспансии. В то время, как их соперники постепенно копировали эти технологии, волна подъема пе­рерастала в период сверхнакопления, провоцируя обострение конкуренции, проблемы между государствами и потрясения мировой системы. Кульмина­ционная точка — финансовая экспансия и одновременно потеря контроля над национальным капиталом, отток капитала из производительной сферы в сферу спекуляций. Эти потрясения заканчивались лишь тогда, когда появлял­ся новый победитель с ресурсами, достаточными для того, чтобы перевести всю систему на новую базу и повести ее в новый период роста»^[752].

Дж.Арриги считает, что характерной чертой современности есть сохране­ние этих признаков. Но, что особенно важно, текущая глобальная экономиче­ская политика бесконтрольного разрастания финансовых рынков, их «вы­плескивание» за пределы страны является не столько проявлением силы, сколько возрастающей зависимости национальной экономической политики от них, потерей контроля над мировой системой.

Не удивительно поэтому, что с конца 60-х гг. Западная Европа, Япония, Восточная Азия успешно конкурируют с мощной американской финансовой системой, отторгая ее, что ведет к возникновению новых финансовых цент­ров, в которых сегодня аккумулированы достаточно большие объемы финан­совых ресурсов. Но это также является важным фактором разворачивания процессов автономизации.

Если же говорить об особенностях современной волны финансовой гло­бализации, то здесь следует обратить особое внимание на то обстоятельство, что финансовый капитал облачен ныне в форму фиктивного, спекулятивного капитала: ирреальность, призрачность мира «нового», фиктивного финансо­вого капитала заранее предопределяет не только деструктивность процессов глобализации для тех миров, в которые он вторгается, но и хрупкость, уязви­мость внутренних национальных рынков, которые его порождают.

Первое вынуждает государства сделать выбор: закрывать свое экономи­ческое пространство или усиливать регулятивную политику, препятствуя этим деструктивным влияниям. Второе, усиливая зависимость «глобали­зирующих» государств от «самостоятельности» и поведенческой непредска­зуемости национальных финансовых потоков, заставляет усиливать регуля­тивную политику, как это сейчас происходит в США, где экономика находи­тся в режиме «ручного управления» финансовой системы, осуществляе­мом ФРС.

Кроме того, этой экономике угрожает экспансия иностранного финансо­вого капитала, который устремляется не только туда, где существует возмож­ность его высокоприбыльного приложения (по К.Марксу), но и туда, где до­статочно высок уровень финансовой активности. Неконтролируемый приток капиталов еще в большей степени дестабилизирует экономику, что вынуждает правительства усиливать регулирующее воздействие вплоть до введения чрез­вычайных протекционистских режимов и закрытия отдельных рынков (капи­тала, рабочей силы, информации и т.д.), что, кстати, тоже сегодня характерно для США. Эти, казалось бы, противоположные тенденции, таким образом, ведут к одному результату — усилению процессов автономизации сначала на экономическом, а затем и на соционациональном уровне.

Известный американский исследователь проблем экономики, социоэко- номических систем и цивилизаций И.Валленстайн, отвечая на вопрос о по­следствиях беспрепятственного передвижения финансовых капиталов, подче­ркивает, что именно их свободный перелив будет способствовать тому, что «национальные и региональные рынки будут значительно изолированы друг от друга (более изолированы, чем прежде), что является следствием общего кризиса системы» ^[753]. При этом он имеет в виду кризис капиталистической сис­

темы, опирающейся на индивидуализм и навязывание этих ценностей гло­бальному миру.

В своей более ранней работе ^[754]И.Валленстайн, по поводу практического разворачивания глобализационной модели монетаристского толка, предска­зывал ее бесперспективность, ссылаясь на примеры ее несовместимости с раз­личными цивилизационными и системными ^[755]пространствами. Он считал недопустимым формирование трансформационных моделей, которые не учи­тывают влияния национальных, цивилизационных и социоцентрических фа­кторов на формирование мировой системы.

Критики глобализма ^[756]правы в той мере, в какой они говорят, что есть це­лый ряд общественных проблем и вопросов, которые, как подразумевает эта идеология, могут быть решены автоматически. Но существуют основные, глу­бинные общественные вопросы, которые должны быть отражены в общест­венной политике и не могут быть предоставлены разрешению рыночными си­лами в финале истории.

И самым важным является то, что форма, в которую облекаются эти ре­шения, зависит от цивилизационной определенности обществ. Это как раз тот случай, когда национальная политика и национальное государство в той или иной форме снова выходят на передний план. Причем последнее — это не государство-конкурент, противостоящее общественным устремлениям, сфо­кусированное на продвижении политики глобализации и старающееся удер­жать свое лидерство в экономической сфере, это — представитель сообщества индивидов, носитель общественных интересов и институция, разрешающая проблемы равенства, демократии, легитимности, исходя из их цивилизацион­ной адаптируемости.

Основная же идея работы И.Валенстайна заключается в том, что гло­бальные процессы (в том числе финансово-экономические) производны от локальных национальных, происходящих внутри государств. Это обстоятель­ство ни в коей мере не отрицает необходимости изучения закономерностей развития этих процессов как планетарного явления, но в то же время такой подход требует новых методов их анализа, основанных на иных, не индивиду­алистских подходах.

И если рассматривать глобальные трансформации в данном контексте, то, очевидно, вопрос будет сведен к определяющей роли национально-цивилиза­ционных трансформаций по отношению к глобальным. Такая постановка во­проса, в свою очередь, приведет к необходимости привлечения синергетичес­кого инструментария для определения контуров модели трансформации гло­бального цивилизационного пространства.

Во всяком случае круг проблем, возникающих в результате применения монодетерминантной модели глобализации, свидетельствует о том, что она не

идеальна, а эти проблемы не могут быть разрешены на основе одного идеоло­гического постулата, базирующегося на монетарной концепции, как это про­исходит в настоящее время.