Однолинейный подход

Линия - одномерна. Поэтому представляется вполне возможным говорить о линии/траектории эволюции (или линии развития) отдель­ного общества. Однако если мы говорим о линии эволюции значитель­ного числа обществ, это будет оправдано только при соблюдении хотя бы одного из двух ниже названных условий.

1. О единой линии социальной эволюции можно говорить, если мы применяем один единственный критерий эволюции (которая в таком случае обычно отождествляется с развитием и/или прогрессом). Такой подход, очевидно, не выдерживает никакой серьезной критики, но иног­да все-таки применяется. Например, наиболее распространенная в на­стоящее время однолинейная трехчленная схема, постулирующая существование универсальных стадий присваивающего, аграрного и индустриального хозяйства (к которым зачастую добавляется постин­дустриальная стадия), кажется просто-напросто результатом последо­вательного применения одного-единственного технологического кри­терия. Другая однолинейная эволюционистская схема такого рода вос­ходит к Гегелю и опирается на последовательное применение одного лишь «критерия свободы» (при этом, едва ли не при «орвелловском» понимании самой «свободы») - в России подобные попытки предпри­нимались еще в 60-е годы (Поршнев 1966: 190-201). Однако это отнюдь не единственная и не основная форма однолинейного эволюционизма, ибо в настоящее время практически никто не настаивает всерьез на воз­можности применения только одного эволюционного критерия. Поэто­му ниже мы сосредоточимся на втором условии, которое могло бы оп­равдать однолинейный эволюционизм.

2. О единой линии социальной эволюции можно было бы вполне обоснованно говорить, если бы существовала полная, стопроцентная корреляция (или, другими словами, функциональная зависимость) меж­ду всеми основными одномерными показателями социальной эволю­ции. Даже если бы функциональная зависимость существовала между

всеми показателями социальной эволюции за одним-единственным ис­ключением, уже в этом случае, строго говоря, однолинейная схема ис­кажала бы реальность, уже в этом случае нужно было бы говорить не о линии, а о плоскости эволюции.

Остановимся все-таки несколько подробнее на той версии одноли­нейного эволюционизма, которая сохраняет свое определенное влия­ние вплоть до настоящего времени. Речь идет о марксистском одноли­нейном эволюционизме. Действительно, мысль о наличии стопроцент­ной корреляции (функциональной зависимости) между всеми основны­ми эволюционными параметрами была сформулирована Марксом пре­дельно четко:

«Возьмите определенную ступень развития производственных сил лю­дей, и вы получите определенную форму обмена и потребления. Возьмите определенную ступень развития производства, обмена и потребления, и вы получите определенный общественный строй, определенную орга­низацию семьи, сословий или классов, - словом, определенное граждан­ское общество. Возьмите определенное гражданское общество, и вы получите определенный политический строй» [Маркс 1846: 530].

В действительности, ни одному значению любого из вышеназван­ных параметров не соответствует однозначно значение никакого дру­гого параметра. Можно взять определенную ступень развития произ­водства, обмена и потребления и получить самые разные типы обще­ственного строя, организации семьи, сословий или классов. Например, африканские охотники-собиратели хадза (или сан/бушмены Калахари), с одной стороны, и охотники-собиратели Центральной Австралии на­ходятся на одной и той же “ступени развития производства, обмена и потребления”, однако с точки зрения “организации семьи” они нахо­дятся едва ли ни на противоположных полюсах эволюционного спект­ра.

ковой у подавляющего большинства всех известных науке обществ (включая и сложные стратифицированные общества) - ср., например: Woodburn 1972; 1979; 1980; 1982; 1988а; Ь; Артемова 1987; 1989; 1991; 1993; Чудинова 1981; Whyte 1978: 49-94.

Или, обратимся, например, к средневековым обществам “Большой Ойкумены” (пояса развитых цивилизаций Евразии и Северной Афри­ки). Они находились на принципиально одной ступени развития мате­риальных производительных сил (как это было убедительно показано, например, Илюшечкиным [1986а: 66-75; 19866: 58-71; 1990; 1997: гл.4 и др.]). Но в этих обществах мы находим достаточно разные формы свя­зи специализированного ремесла с земледелием - от почти полного гос­подства товарно-рыночных форм в некоторых западноевропейских обществах (Северная Италия, Южная Германия, Нидерланды и др.) до преобладания государственно-дистрибутивных форм (например, в го­родском ремесле фатимидского Египта) или общинно-реципрокных (в “сельском секторе” Северной Индии) - см., например: Семенова 1974: 71-81; Алаев 1981: 67-71. Это не значит, что развитие по двум данным параметрам никак между собой не связано. Определенная закономер­ность здесь безусловно присутствует, но проявляет она себя в виде имен­но не очень жесткой корреляции. Нетрудно показать, что то же самое относится и ко всем остальным постулированным Марксом функцио­нальным зависимостям - во всех случаях речь может идти лишь о не очень жестких корреляциях. Соответственно любые однолинейные мо­дели оказываются здесь в конечном счете абсолютно неприемлемыми.

Теперь рассмотрим одну из наиболее влиятельных на Западе одноли­нейных эволюционных схем - схему эволюции форм политической орга­низации, разработанную Сервисом (Service 1962/1971; набросок этой схе­мы был впервые сделан Салинзом [Sahlins 1960: 37]): band-tribe- chiefdom - state.На первый взгляд может показаться, что одномерность схемы оправдана, ибо она рассматривает лишь одно эволюционное изме­рение.

Начнем с того, что уже предлагалось заменить в данной схеме племя - суверенной деревенской общиной(Townsend 1985: 146; Carneiro 1987: 760). Племя, таким образом, оказалось на гране того, чтобы быть выб­рошенным из вышеназванной эволюционной схемы. Однако вряд ли можно с таким предложением полностью согласиться. Действительно социально-политические формы, полностью идентичные описанным Сервисом существовали на Ближнем и Среднем Востоке в средние века и Новое время (и существуют сейчас): эти племенные системы охваты­вают обычно более одной общины и имеют тип политического лидер­ства, полностью идентичный тому, что описан Сервисом как типичес­кий для племени. Действительно, сравним:

«Лидерство в племенном обществе является личным... и осуществляет­ся только для достижения конкретных целей; отсутствуют какие-либо политические должности, характеризующиеся реальной властью, а “вождь” здесь просто влиятельный человек, что-то вроде советчика. Внутриплеменная консолидация для совершения коллективного дей­ствия, таким образом, не совершается через аппарат управления... Пле­мя... состоит из экономически самодостаточных резидентных групп, которые из-за отсутствия высшей власти берут на себя право себя защи­щать. Проступки против индивидов наказываются самой же корпора­тивной группой... Разногласия в племенном обществе имеют тенденцию генерировать между группами конфликты с применением насилия»^[8](Service 1971 [1962]: 103);

и, например:

«Шейх не может предпринимать чего-либо от лица своих людей просто на основе своего формального положения; всякая акция, затрагиваю­щая их интересы, должна быть конкретно с ними согласована» (Dresch 1984а: 39). «Власть, которую шейх может иметь над группами членов племен, не обеспечивается ему его формальным положением. Он должен постоянно участвовать в их делах, и участвовать успешно» [для того, чтобы свою власть сохранить] {Ibid.∖41; см. также: Chelhod 1970; 1979; 1985,39-54; Dostal 1974; 1985; 1990,47-58,175-223; Obermeyer 1982; Dresch 1984b; 1989; Abu Gha∏im 1985; 1990, 229-51 &с).

Мы имеем здесь дело с определенным типом политии, который не может быть идентифицирован ни с бэндом, ни с деревенской общиной (потому что подобные племена обычно охватывают более одной об­щины), ни с вождествами (потому что они имеют совершенно иной тип политического лидерства), ни, естественно, с государствами. Этот тип политии также совсем не просто вставить в рассматриваемую схему где- то между деревенской общиной и вождеством. Действительно, как было

убедительно показано Карнейро (см., например: Сагпеіго 1970; 1981; 1987; 1991; а также его главу в данной монографии и т.д.), вождества обычно возникают в результате политической централизации несколь­ких общин без предшествующей этому стадии “племени”. С другой сто­роны, на Ближнем и Среднем Востоке^[9] многие племена появились в результате политической децентрализации вождеств, которые предше­ствовали племенам во времени. Важно подчеркнуть, что во многих слу­чаях подобного рода трансформацию никак нельзя отождествлять с “регрессом”, “упадком” или “дегенерацией”, так как в таких случаях мы наблюдаем, что политическая децентрализация сопровождается ростом, а не упадком общей культурной сложности (см.: Коротаев 1995в; 1996а; 19966; 1997; 1998; Korotayev 1995; 1996, а также его главу в дан­ной монографии). Таким образом, во многих отношениях племенные системы ближневосточного типа оказываются скорее эволюционными альтернативами вождествам (а не их предшественниками).

Выше мы рассмотрели лишь один конкретный аспект проблемы. В более же общем виде можно констатировать следующее. Хотя схема Салинза/Сервиса обычно рассматривается в качестве модели только политической эволюции, а следовательно, обоснованно однолинейной (ибо она в таком случае учитывает лишь одно эволюционное измере­ние), на самом деле она построена на применении нескольких эволю­ционных критериев - уровня сложности, типа лидерства, уровня стра­тифицированное™ и т.д., и предполагает именно стопроцентную кор­реляцию (т.е. функциональную зависимость) между ними.

тической системы, уменьшением уровня политического участия основ­ной массы населения и т.п. Оба набора параметров кажутся связанны­ми между собой достаточно тесно. Достаточно очевидно, что здесь на­блюдается корреляция, причем достаточно жесткая. Но точно также очевидно, что это именно корреляция, но никак не функциональная за­висимость. Конечно же, данной корреляции соответствует совершенно возможная линия социально-политической эволюции - от эгалитарно­го акефального бэнда через возглавляемую бигменом деревенскую об­щину с заметно более выраженным социально-экономическим неравен­ством и политической иерархичностью к “авторитарной” общине с сильной властью ее вождя (находимой, например, среди индейцев Се­веро-Западного Побережья [см., например, главу Карнейро в данной монографии, с. 89]), а затем через действительные вождества с еще бо­лее выраженными стратификацией и концентрацией политической вла­сти в руках вождя к сложным вождествам, где политическое неравен­ство достигает качественно более высокого уровня, и, наконец, к аг­рарному государству, где все вышеназванные показатели показатели достигают своей кульминации (хотя можно, конечно, двигаться и даль­ше - до уровня “империи” [например: Adams 1975]). Вместе с тем ис­ключительно важно подчеркнуть, что на каждом уровне растущей по­литической сложности данной линии можно найти очевидные эволю­ционные альтернативы.

Начнем с самого простого уровня. Действительно, акефальные эга­литарные бэнды встречаются среди большинства неспециализирован­ных охотников-собирателей. Однако, как было показано Вудберном и Артемовой (Woodburn 1972; 1979; 1980; 1982; 1988а; Ь; Артемова 1987; 1989; 1991; 1993; Чудинова 1981), некоторые из подобных охот­ников-собирателей (а именно неэгалитарные, к которым относятся прежде всего австралийские аборигены) демонстрируют сущностно отличный тип социально-политической организации со значительно более структурированным политическим лидерством, сконцентриро­ванным в руках относительно иерархически организованных старших мужчин, с явно выраженным неравенством как между мужчинами и женщинами, так и среди самих мужчин. Это различие представляется нам столь глубоким, что мы бы предложили обозначать эти два типа политий двумя разными терминами^[10]: сохранившийся термин бэнд использовать для обозначения эгалитарных политий, а неэгалитар­ные обозначать как локальные группы. Действительно, локальность

неэгалитарных групп охотников-собирателей, концентрирующихся и структурирующихся вокруг тотемических центров, несравненно бо­лее выражена среди постоянно делящихся и сливающихся эгалитар­ных групп.

На следующем уровне политической сложности мы снова находим общины как с иерархической, так и неиерархической политической орга­низацией. Можно вспомнить, например, хорошо известный контраст между индейцами калифорнийского Северо-Запада и Юго-Востока:

“Калифорнийские вожди находились как бы в центре экономичес­кой жизни общества, они осуществляли контроль над производством, распределением и обменом общественного продукта... Власть вождей и старейшин постепенно приобретала наследственный характер, что со временем стало типичным явлением для Калифорнии... Только у племен, населявших северо-запад Калифорнии, несмотря на сравнитель­но развитую и сложную материальную культуру, отсутствовали харак­терные для остальной Калифорнии четко выраженные социальные роли вождей. Вместе с тем только здесь было известно рабство... Население этого региона имело представление о личном богатстве... Социальный статус человека прямо зависел от количества находившихся в его рас­поряжении... материальных ценностей...” и т.д. (Кабо 1986: 180).

Здесь можно вспомнить и общины ифугао Филиппин (см., напри­мер: Мешков 1982) с характерным для них отсутствием авторитарного политического лидерства (особенно очевидным в сравнении, скажем с общинами Северо-Восточного Побережья), но с сопоставимым общим уровнем социокультурной сложности.

Таким образом, уже на уровне общин элементарной и средней слож­ности мы наблюдаем несколько типов альтернативных политических форм, каждая из которых должна бы обозначаться особым термином.

Возможные альтернативы вождествам в неолитической Юго-Запад­ной Азии, неиерархические системы сложных акефальных общин с вы­раженной автономией малосемейных домохозяйств недавно были про­анализированы Березкиным, который обоснованно предлагает им апа- тани в качестве этнографической параллели (см. его главу данной мо­нографии, а также Березкин 1995а; 19956 и др.). Французов находит еще более развитый пример подобного рода политий на юге Аравии в вади Хадрамаут 1 тыс. до н.э. (см. его главу данной монографии). В качестве другой очевидной альтернативы вождеству, как было показа­но выше, выступает племя.

Одному из нас уже приходилось ранее (Коротаев 1995а) приводить аргументы в пользу того, что существует очевидная альтернатива раз­витию жестких надобщинных политических структур (вождество - сложное вождество - государство) в виде развития структур внутриоб-

щинных вместе с эволюцией мягких межобщинных систем, не отчужда­ющих общинного суверенитета (разнообразные конфедерации, амфик- тионии и т.д.). Один из наиболее впечатляющих результатов развития в этом эволюционном направлении - греческие полисы (см. главу Бе- рента в данной монографии, посвященную обоснованию безгосудар- ственного характера классического греческого полиса), несколько из которых достигли общего уровня культурной сложности, сопостави­мого не только с вождествами, но и с государствами.

Племенной и полисный эволюционные ряды образуют, по-видимо- му, разные эволюционные направления, характеризующиеся своими отличительными чертами: полисные формы предполагают власть “ма­гистратов”, выбираемых тем или иным путем на фиксированные про­межутки времени и контролируемых народом (демосом) в условиях от­сутствия регулярной бюрократии. В рамках племенных систем наблю­дается вообще полное отсутствие каких-либо формальных должностей, носителям которых члены племени бы подчинялись только потому, что они являются носителями должностей определенного типа (а не в силу обладания ими определенными личными качествами), а поддержание порядка достигается через изощренную систему посредничества и по­иска консенсуса.

Существует также значительное число и иных сложных безгосудар- ственных политий [например, таковые у казаков Украины и Южной России (вплоть до конца XVII в.) или исландская полития «эпохи наро­доправства» (вплоть до середины XIII в.)], которые не имеют еще для своего обозначения каких-либо общих терминов (Чиркин 1955; Рознер 1970; Никитин 1987 и др.).

Еще одна очевидная альтернатива государству представлена сверхсложными (суперсложными) вождествами, созданными кочев­никами Евразии - количество структурных уровней в подобных вож- дествах равно или превышает количество таковых для среднего го­сударства, но они имеют качественно отличный от государства тип политической организации и политического лидерства; политичес­кие образования такого рода, по-видимому, никогда не создавались земледельцами (см.: Крадин 1992; 1996; Трепавлов 1995; Скрынни- кова 1997, а также главы Крадина, Марея, Скрынниковой и Трепав- лова в данном томе).

Но и это не все. Существует и еще одна проблема со схемой Серви- са/Салинза. Она со всей очевидностью принадлежит к “до-мир-сис- темной” эпохе, уверенно опираясь на представление о том, что одну отдельную политию вполне можно рассматривать как достаточную единицу социальной эволюции. Возможно, это было бы не так уж и

важно, если бы Салинз и Сервис говорили о типологии политий, од­нако они говорят именно об “уровнях культурной интеграции”; и в подобном контексте мир-системное измерение оказывается абсолют­но релевантным.

Суть проблемы здесь заключается в том, что тот же самый общий уровень культурной сложности может достигаться как через нараста­ющее усложнение одной политии (поглощающей соседние политии), так и через развитие политически не централизованной межполитий- ной сети. Эта альтернатива была замечена еще Валлерстайном, что нашло отражение в предложенной им дихотомии мир-экономика-мир- империя (см., например: Wallerstein 1974; 1979; 1987). Примечательно, что и сам Валлерстайн рассматривает два члена этой дихотомии имен­но как альтернативы, а не как стадии социальной эволюции. Как не­трудно догадаться, здесь мы в основе своей с Валлерстайном согласны. Тем не менее нам видится и некоторое неоправданное упрощение. В целом мы хотели бы подчеркнуть, что мы имеем дело с частным случа­ем значительно более широкого набора эволюционных альтернатив.

Развитие политически децентрализованной межполитийной сети стало эффективной альтернативой развитию монополитии еще до воз­никновения первых империй - здесь стоит авспомнить, скажем, межпо- литийную коммуникативную сеть гражданско-храмовых общин Месо­потамии первой половины III тыс. до н.э., которая поддерживала уро­вень технологического развития, существенно более высокий, чем у син­хронного ей политически централизованного Египетского государства. Примечательно и то, что межобщинные коммуникативные сети могли представлять эффективную альтернативу уже вождеству - например, социально-политическая система предгималайских апа-тани лучше все­го может быть описана, видимо, именно как межобщинная коммуни­кативная сеть [между прочим, в свою очередь выступавшая как ядро в рамках более широкой коммуникативной сети, включавшей в себя со­седние менее развитые политии (вождества и суверенные общины) - см., например: Fuerer-Haimendorf 1962].

Нам также представляется непродуктивным обозначать альтерна­тиву мир-империи как мир-экономику. Такое обозначение недоучиты­вает политических, культурных и информационных измерений подоб­ных систем.

Возьмем, например, классическую греческую межполисную систе­му. Уровень сложности многих греческих полисов был достаточно низ­ким даже в сопоставлении со сложным вождеством. Однако они были частями значительно более обширной и несравненно более сложной общности, с многочисленными экономическими, политическими и куль­

турными связями и общими политико-культурными нормами. Эконо­мические связи, конечно же, играли какую-то роль в рамках данной системы. Но прочие связи были отнюдь не менее важны. Возьмем в ка­честве примера норму, согласно которой межполисные войны приос­танавливались во время Олимпийских игр, что делало возможным бе­зопасное движение людей, а значит, и гигантских количеств энергии, вещества и информации в пределах территории, на порядки превосхо­дившей территорию среднего сложного вождества. Существование меж­полисной коммуникативной сети позволяло, например, индивиду, ро­дившемуся в одном полисе, получить образование в другом полисе, а основать свою школу в третьем. Наличие подобной системы долгое время резко уменьшало деструктивность межполисных войн. Она была той основой, на базе которой оказывалось возможным предпринимать значимые межполисные коллективные действия (что оказалось жизнен­но важным, скажем, в эпоху греко-персидских войн). В результате, по­лис с уровнем сложности, не дотягивавшим до такового у составного вождества, оказывался частью системы, сложность которой оказыва­лась вполне сопоставимой с государством (и не только ранним).

В основном сказанное может быть отнесено и к межсоциумной ком­муникативной сети средневековой Европы (чья суммарная сложность оказывалась сопоставимой с таковой у средней мир-империи). Приме­чательно, что в обоих случаях некоторые элементы соответствующих систем могут рассматриваться как составные части мир-экономик, бо­лее обширных, чем эти системы. В то же время не все составные части коммуникативных сетей были вполне интегрированы экономически. Из этого следует, что “мир-экономики” были не единственно возможным типом политически децентрализованных межсоциумных коммуника­тивных сетей. На самом деле, в обоих случаях мы имеем дело с полити­чески децентрализованными цивилизациями, которые на протяжении большей части человеческой истории последних тысячелетий и состав­ляли наиболее эффективную альтернативу мир-империям.

Необходимо обратить внимание и на то обстоятельство, что межсо­циумные коммуникативные сети могли появляться и среди несравнен­но менее сложных обществ (Валлерстайн обозначил их как “мини-сис­темы”, однако так никогда и не занимался их изучением, что, впрочем, сделали другие сторонники мир-системного подхода [см., например: Chase-Dunn, Hall 1987 и др.]). Кажется возможным говорить уже, ска­жем, о коммуникативной сети, покрывавшей собою большую часть аборигенной Австралии. И снова мы здесь сталкиваемся со сходным феноменом - значительная степень культурной сложности (изощрен­ные формы ритуалов, мифологии, искусств, танца и т.д., нередко пре­

восходящие по своей сложности таковые у ранних земледельцев) мо­жет быть объяснена тем фактом, что относительно простые локальные группы австралийцев были частями значительно более сложного цело­го - гигантской коммуникативной сети, охватывавшей, по-видимому, большую часть Австралийского континента (см., например: Бахта, Се- нюта 1972; Артемова 1987).

Формирование сложной межсоциумной коммуникативной сети на промежуточном уровне сложности наблюдалось, например, в предис- ламской Западной Аравии, где она развилась в значительной степени как эффективная альтернатива политическим системам аравийских царств и вождеств, разрушенных в ходе адаптации арабов к социаль­но-экологическому кризису VI века, вызванного, по-видимому, пиком тектонической и вулканической активности, приведшему через доста­точно сложную цепь причинно-следственных связей к серии «голодных лет», недородов (Korotayev, Klimenko, Proussakov 1999).

Эта довольно эффективная адаптация в основе своей заключалась в том, что большинство социально-политических систем Северной и Цен­тральной Аравии вполне адекватно отреагировало на кризис отторже­нием надплеменных политических структур (т. е. большинства аравий­ских «царей» [muliιk- ⅛L], политических лидеров вождеств и агентов их власти), которые начали представлять реальную угрозу для элемен­тарного выживания рядовых членов аравийских племен. Действитель­но, трудно представить что-то более угрожающее и неприятное, чем появление в «голодный год» сборщиков податей, требующих уплаты «царских» налогов, когда имеющихся в вашем распоряжении продук­тов питания откровенно недостаточно даже для того, чтобы прокор­миться самим и накормить своих детей.

Однако арабы не просто разрушили большинство из этих жестких надобщинных политических структур, отчуждавших племенной су­веренитет; они также выработали альтернативные «мягкие» структу­ры надплеменной культурно-политической интеграции, не представ­лявшие угрозы племенному суверенитету. Наиболее примечательным в данном случае представляется развитие системы священных анкла­вов и регулярных паломничеств к ним, сопровождавшихся ярмарка­ми (mawasim [^∣j>>]).

В результате мы можем наблюдать здесь развитие в высшей степени эффективных межсоциумных коммуникативных сетей, из которых луч­ше всего известна коммуникативная сеть, тождественная западноара­вийскому религиозно-политическому ареалу. По-видимому, он обра­зовался в результате расширения зон влияния соответствующих святи­лищ и их интеграции в единый религиозно-политический ареал. Это,

конечно, был прежде всего религиозный ареал, однако он имел и оче­видные политические измерения. Именно во время паломничеств-яр­марок (mawasim [∣*-J^>»]) к упомянутым выше святилищам “традицион­ное племенное общество развивало разнообразные межплеменные свя­зи, производило обмен религиозными и культурными идеями, как впро­чем, и обычными товарами. Кроме того решались и разнообразные юри­дические проблемы (заключение перемирий, выплаты долгов, компен­саций за убийство, выкуп пленных, подыскивание клиентов, розыск пропавших без вести, решение вопросов наследования и т. д.). Этот обмен идеями и товарами, распространение общих юридических обыча­ев и религиозных культов среди заметного количества племен играли немаловажную роль в преодолении партикуляризма племенного созна­ния” (Simon 1989: 90; см. в особенности: Wellhausen 1897/1961: 88-91).

В результате мы можем наблюдать возникновение определенного политического ареала, более или менее коррелирующего с религиоз­ным, ареала, где были общими не только религиозные, но и многие политико-культурные нормы, где люди последовательно избегали на­падать на путешествующих в четыре «священных месяца» (μ⅛hur hurum [p>Λ-i∣]) и рассматривали одни и те же части года в качестве «священ­ных месяцев», где представители разных племен направлялись в одни и те же места для урегулирования межплеменных конфликтов, соблюдая при этом одни и те же правила посредничества, и т. д. Достаточно при­мечателен факт полного отсутствия серьезных межплеменных столк­новений в «ареале четырех святилищ» (Маджанны, зу-’л-Маджаза, ‘Ука­за и Мекки [к этому списку можно, конечно, отдельно от Мекки доба­вить ‘Арафу и Мина; но они могут рассматриваться и как часть мек­канского харама]) между завершением его формирования (т.е. войной Harb al-Fijar [jIxλII ]в конце VI в. н. э.) и началом столкновений с мусульманами. Фактически в этот период мы можем наблюдать в «аре­але четырех святилищ» (в начале VII в. н.э. последний, по-видимому, охватывал не только Западную Аравию, но и заметную часть других аравийских регионов) культурно-политическую систему, которая в ус­ловиях отсутствия сколько-нибудь значимой политической централи­зации обеспечивала воспроизводство гигантской коммуникативной сети, в рамках которой осуществлялся очень интенсивный (и крайне продуктивный) обмен информацией, веществом и энергией.

Этот тип культурно-политической интеграции также игнорируется (без каких-либо разумных оснований) практически всеми теориями со­циальной эволюции и, конечно же, абсолютно не укладывается в схему band - tribe - chiefdom - state(со всеми ее модификациями). Действитель­но, все западноаравийские политии начала VII в. н.э., по-видимому,

имели довольно-таки «примитивную» социально-политическую струк­туру (это относится даже к мекканской общине [см., например: Dostal 1991]) и, согласно подобным схемам, могут быть классифицированы как «автономные общины», «племена» или в крайнем случае «вожде- ства» (хотя большинство аравийских вождеств распалось во второй половине VI в. н.э.). Тем не менее эти политии были частями значи­тельно более широкой культурно-политической системы, которая по общему уровеню социальной сложности сопоставима со средним «ран­ним государством». Вместе с тем из-за того, что рассматриваемая сис­тема не была политически централизована, она не имеет шансов найти себе место в вышеупомянутых схемах (это относится в целом и к лю­бым процессам социокультурного роста, не сопровождающимся рос­том политической централизации или в особенности идущим вместе с политической децентрализацией).

Но и это еще не все. Необходимо отметить то обстоятельство, что многие политические образования, традиционно обозначаемые как «государства» и «империи», при более внимательном рассмотрении оказываются заметно более сложными системами, чем это предпола­гают подобные обозначения. Нам уже приходилось подробно рассмат­ривать тот факт, что, например, так называемое Среднесабейское цар­ство (Северо-Восточный Йемен, П-Ш вв. н.э.) в действительности представляло собой не просто государство, а скорее достаточно слож­ную социально-политическую систему, состоявшую из слабого госу­дарства в центре и сильных вождеств на периферии (а также, по-види- мому, нескольких политически автономных гражданско-храмовых обществ в центре и нескольких собственно племен на дальней систем­ной периферии). В раннеисламский период эта общность трансфор­мировалась в систему, состоявшую из несколько более сильного госу­дарства в центре и собственно племен (а не вождеств) на периферии (Коротаев 1995в; 1996а; 19966; 1997; 1998 и в данном томе). Мы пред­лагаем использовать в таких случаях термин мультиполития, кото­рую определяем как высокоинтегрированную систему, состоящую из политически субординированных разнородных политий (например, государства и вождеств или государства и племен).

Подобные политические системы необходимо отличать от полити­чески децентрализованных межсоциумных коммуникативных сетей, состоящих из независимых, суверенных политий. Конечно же, нет ни­каких оснований рассматриватыл/^льдиилолмдимю как локальный юж­ноаравийский феномен. Внеюжноаравийские примеры мультиполитий северойеменского «зейдитского» типа («государство + племена») мож­но легко найти на Ближнем и Среднем Востоке последних двух веков

(см., например: Evans-Pritchard 1949; Eickelman 1981: 85-104; Tapper 1983; Al-Rasheed 1994 и т.д.); внейеменские примеры мультиполитий среднесабейского типа («государство ÷ вождества [÷ политически ав­тономные общины]») можно без труда найти на том же Ближнем и Сред­нем Востоке (где заметное число так называемых племен представляло [и отчасти до сих пор представляет] собой скорее вождества в термино­логии Сервиса [Service 1971 /1962/: 144; Johnson, Earle 1987: 238-43 &с]). За пределами Ближнего и Среднего Востока этот тип мультиполитии может быть найден, скажем, в Западной Африке (например, Бенин в некоторые периоды его истории - Бондаренко 1995а; 19956; 1995в; 1996; 1997; 1998; Bondarenko 1994; 1997; 1998; Bondarenko &Roese 1998 и, возможно, некоторые другие западноафриканские «королевства» [Service 1971/1962: 144]). Конечно, два вышеупомянутых типа мульти­политий не исчерпывают всего их многообразия. Например, примени­тельно к более низким уровням сложности можно упомянуть, скажем, так называемое «Государство святых» (the “State of the Saints'")Цент­рального Атласа, периферия которого состояла из племен, но центр его не может быть охарактеризован ни как государство, ни как вожде- ство, ни как племя (Gellner 1969).

Однако мультиполитии легко могут быть найдены и на более высо­ких уровнях сложности - собственно говоря, большинство доиндуст- риальных империй при более внимательном анализе их реальной внут­ренней структуры оказываются именно мультиполитиями. Например, империи древней Индии оказывается предпочтительнее охарактеризо- вывать не через понятие «государство», а при помощи санскритского термина mandala,который является практически полным синонимом понятия мультиполития (см., например: Вигасин, Лелюхин 1987 и гла­ву Лелюхина в этой монографии)^[11]. Ахеменидская империя также боль­ше похожа на мультиполитию, состоящую из государства в центре и разного рода политий на периферии (греческих полисов Малой Азии, гражданско-храмовых общин Месопотамии и Палестины и т.д.). В ка­честве мультиполитий вполне могут быть охарактеризованы и Египет­ская империя Нового царства (состоявшая из достаточно зрелого госу­

дарства в долине Нила и множества разнородных политий - ранних го­сударств, вождеств, племен, политически автономных общин - в ази­атской части империи и на африканской периферии), Ассирийская им­перия, Римская империя эпохи Принципата, средневековая Римская империя германской нации, Халифаты Омеййадов и в особенности Аб- басидов, Восточно-чжоуский Китай, практически все империи, создан­ные кочевниками, и в целом, как уже говорилось, подавляющее боль­шинство доиндустриальных империй. Впрочем возможно найти при­меры и аграрных монополитийных империй - например, недолговеч­ную империю Цинь в Китае или Римскую империю эпохи Домината (но не Принципата!). Однако выглядят они, скорее, исключениями из общего правила. В этом смысле в обычных терминах именно мульти- полития оказывается соответствующей «магистральной» линии эволю­ции крупных политических образований доиндустриальной эпохи, монополитийные же империи-государства выглядят здесь как доста­точно редкая эволюционная альтернатива. Монополитийные империи- государства начинают преобладать среди крупных политических об­разований только в Новое время и в непосредственной связи с процес­сами модернизации.

В целом в центре подобных мультиполитий обычно оказываются государства. Но, похоже, это наблюдается далеко не всегда. Например, Скрынникова предполагает, что даже в центре Монгольской империи функционировало не государство, а суперсложное вождество, в то вре­мя как государственные структуры здесь концентрировались на пери­ферии мультиполитии (см. ее главу в данной монографии). И это, по- видимому, является не исключением, а скорее типичным для большин­ства империй, созданных кочевниками (см. главу Крадина в данной монографии). Однако государство не всегда обнаруживается и в цен­тре других «империй». Раннеисламская полития, конечно же, не может рассматриваться в качестве империи, созданной кочевниками (лидеры ее основателей происходили из оседлого населения Мекки и Йасриба, а йеменские земледельцы составляли не менее важную часть исламских армий, чем бедуины Центральной Аравии [см., например: al-Mad^taj 1988]); тем не менее, хотя аравийцы и унаследовали некоторые госу­дарственные структуры на периферии своей мультиполитии, центр этой «империи» вплоть до 60-х годов VI в. можно лишь с большой натяж­кой охарактеризовать как действительное государство - полития эта, скорее, сочетала черты теократического вождества и гражданской об­щины и, видимо, должна бы иметь свое собственное обозначение (на­пример, арабское умма[І*!]?). А для того, чтобы трансформировать центр этой раннеисламской «империи» в действительное государство,

потребовались колоссальные усилия со стороны Омеййадов и их сто­ронников. Усилия эти к тому же встретили яростное сопротивление со стороны значительной части уммы[ІІІ], так что для достижения ука­занной трансформации помимо всего прочего потребовались две кро­вавые гражданские войны (т. е., по сути дела, настоящая политическая революция). Наконец, нельзя не вспомнить и позднюю Римскую рес­публику, которая также, по-видимому, представляла собой мультипо- литию, где государственные структуры развивались на периферии сис­темы, в то время как центр ее представлял собой по-прежнему civitas (т.е. безгосударственную политическую форму полисного типа [см., например: Штаерман 1989]).

В любом случае достаточно очевидно, что разные уровни политичес­кой централизации могут соответствовать одному и тому же уровню общей социокультурной сложности, в то время как несколько разных типов политий могут соответствовать одному и тому же уровню поли­тической сложности. Таким образом, оказывается невозможным выст­роить в одну линию даже одни лишь формы политической организации. А если мы примем в расчет и другие параметры социальной эволюции, то получим еще менее линейную картину. Например, Ковалевски (см. его главу в данной монографии) обращает внимание на существование в доколумбовой Мезоамерике двух качественно разных типов социально- политических систем, один из которых характеризовался «сетевой», а другой - «корпоративной» стратегиями. При этом общества как одно­го, так и другого типа могли характеризоваться самыми разными уров­нями культурной сложности, поэтому принципиально невозможно рас­сматривать указанные типы обществ в качестве эволюционных стадий. Ковалевски, таким образом, добавляет еще одно измерение альтерна­тивности, которое, безусловно, должно учитываться в дальнейшем при разработке адекватных социоэволюционных моделей.