Общие понятия: эволюция, развитие, прогресс

Мы принимаем предложение Классена рассматривать эволюцию «как “процесс, посредством которого во времени происходит структурная реорганизация, рано или поздно создающая такую форму или структу­ру, которая качественно отличается от предыдущей формы”» (см.

Конечно же, подобное понимание эволюции полностью отличается от понимания эволюции тем самым исследователем, который и ввел это понятие в научный дискурс и который предложил свое определение эволюции, сохраняющее эстетическую привлекательность вплоть до настоящего времени - «изменение от несвязной однородности к связ­ной разнородности» (Spencer 1972 [1862]: 71). Определение это подра­зумевает, конечно, понимание эволюции как двуединого процесса диф­ференциации и интеграции. В рамках “классеновского” понимания эво­люции “спенсеровская” эволюция будет лишь одним [1] из возможных типов эволюционных процессов наряду с [2] эволюцией от сложных к простым социальным системам и [3] структурными сдвигами на одном и том же уровне сложности (что приблизительно соответствует основ­ным направлениям биологической эволюции по Северцову [1939; 1967]

- [1] ароморфозу [≈ anagenesisв том смысле, который в это понятие из­начально вкладывал Ренш {Rensch 1959:281-308; см. также: Dobzhansky et al.

Тем не менее, надо подчеркнуть, что процесс, описанный Спенсером, хотя мы и избегаем отождествлять его с эволюцией, является важнейшей (пусть и не единственной) разновидностью эволюционных процессов. Процесс этот, конечно же, заслуживает особого внимания. Вместе с тем, на наш взгляд, никакой особой проблемы с обозначением “спенсеровс­кого” типа эволюционных процессов нет. Действительно, термин для обозначения подобного рода процессов давно уже существует; более того, он широко используется для обозначения именно данного типа процес­сов. Термин этот - просто развитие. Примечательно, что и в биологии он обозначает как раз движение от несвязной однородности к связной раз­нородности. Конечно, в биологии развитие и эволюция рассматривают­ся в качестве совершенно разных процессов. Биологическое развитие ни в коей степени не является частным случаем эволюции. Однако в обще­ственной жизни найти полный аналог биологической дихотомии эволю­ции и развития крайне сложно, и ниже “спенсеровская” эволюция обо­значается именно как «развитие»¹.

Представляется необходимым оговорить и наше понимание терми­на «прогресс».

Как известно, в западной антропологии указанное понятие практически полностью исчезло из академических текстов^[1][2], но оно, похоже, продолжает достаточно активно употребляться в нашей науке (Назаретян 1991; 1995; Журов 1994:94-105 и т.д.). Мы считаем, что это можно только приветство­вать, ибо через данное понятие в нашу науку (пускай и в скрытом виде)

продолжают проникать два очень важных понятия, табуированных в со­временной науке, пожалуй, в еще большей степени, чем слово прогресс. Да и, скажем, мы, употребляя соответствующие слова в академическом тексте, испытываем ощутимый дискомфорт.

В свое время мы достаточно долго интересовались проблемой объек­тивных критериев социального прогресса, а относительно недавно мы эту проблему, по крайней мере для нас самих, как нам кажется, реши­ли. На наш взгляд, ответ этот заключается в том, что подобных крите­риев просто не существует.

Действительно, понятие “прогресс” в том виде, как оно чаще всего употребляется, обозначает не просто рост какого-либо этически нейт­рального показателя (например, сложности, дифференцированности, интегрированности) - для этого уже имеется достаточное количество этически нейтральных терминов: “эволюция”, “развитие”, “рост”. Глав­ное отличие от них понятия “прогресс” заключается именно в том, что обычно им обозначается не просто развитие, а развитие от плохого к хорошему, т.е. в конечном счете уменьшение зла и рост добра, и имен­но из-за этого данное понятие представляется нам столь полезным. Действительно, на самом-то деле любой социальный сдвиг (в особен­ности, если речь идет о социальных сдвигах в том обществе, в котором мы живем)^[4] интересен нам не столько своими объективными характе­ристиками, сколько тем, становится ли нам в его результате хуже или лучше. В конечном счете, самый “объективный” антрополог, если он

дает публичные рекомендации^[5], рекомендует что-либо именно для того, чтобы кому-то стало лучше (не будет же кто-либо рекомендовать ка­кие-либо шаги, от которых не станет ни хуже, ни лучше). Таким обра­зом в любые, самые наукообразные “объективные” публичные реко­мендации встроены авторские субъективные представления о добре и зле (или говоря мягче, о том, “что такое хорошо, и что такое плохо”). И лучше, чтобы эти субъективные представления ясно оговаривались, а не прикрывались маской “научной объективности”.

Итак, мы склонны понимать социальный прогресс именно как рост добра/уменьшение зла (или, другими словами, как социальную эволю­цию от плохого к хорошему). В то же самое время мы склонны рассмат­ривать понятия “добро” и “зло” в качестве неопределимых.

Могут возразить, что работать с указанными понятиями все-таки нельзя, ибо в разных культурах (да и просто у разных людей) существу­ет разное понимание добра и зла. На наш взгляд, это не совсем так. Мы бы скорее сказали, что в разных культурах нередко считают “добры­ми” и “злыми” разные явления, а одно явление может считаться “злом” одними и “добром” - другими. Но когда представитель иной культуры говорит нам, что нечто является добром, мы вполне понимаем смысл его высказывания, даже если сами считаем это злом.

Проблема введения в объективное научное исследование таких субъек­тивных категорий, как “добро” и “зло” (да, кстати, и “прогресс”), не столь уж неразрешима, как может показаться. Нужно лишь четко оговаривать субъективность критериев социального прогресса на стадии их введе­ния, после чего с ними можно работать по любой приемлемой научной методике, стремясь при этом свести “зону субъективного” к минимуму. Если же, скажем, такое исследование предполагает какие-либо практи­ческие рекомендации (а значит, наряду с авторскими представлениями о добре и зле, не меньшее значение начинают приобретать и подобные пред­ставления у тех, для блага которых эти рекомендации предлагаются), то проблема критериев в таких случаях может вполне решаться через поиск консенсуса субъективных представлений о добре и зле (что на самом деле не всегда столь уж сложно) - многие известные демократические про­цедуры и представляются во многом именно достаточно удачными кон­кретными путями поиска подобного консенсуса.

Конструирование каких-либо “объективных критериев прогресса” является не просто этически ошибочным^[7], но потенциально опасным. Скажем, Назаретян в двух своих недавних и в целом крайне интерес­ных монографиях (1991; 1995) рассматривает прогресс как рост ус­

тойчивого неравновесия. И, хотя он постоянно оговаривает отсутствие у “прогресса” в его понимании какой-либо этической окраски (про­гресс ни хорош, ни плох), это мало помогает. Дело в том, что сколько бы таких оговорок не делалось, “положительные” коннотации у это­го понятия все равно сохранятся. Если и не в сознании, то в подсозна­нии у большинства останется ощущение, что прогресс - это то, чего добиваются, достигают и к чему стремятся. А вот нужно ли стремить­ся любой ценой к увеличению устойчивого неравновесия - уже не са­моочевидно. Говоря предельно грубо, задание прогрессу каких-либо “объективных критериев” несет в себе зерна тоталитаризма, ибо по­тенциально может привести к появлению некой “элиты”, “объектив­но” знающей лучше остальных людей, что этим последним на самом деле нужно.

Сказанное относится в полной мере, например, к марксизму со столь характерным для него представлением о существовании неких “объективных классовых интересов”, с неминуемо вытекающим от­сюда убеждением о возможности (и необходимости) существования некоей вооруженной истинным научным знанием элиты, представля­ющей, скажем, действительные интересы рабочих лучше их самих, а значит, и имеющей право принуждать их (в случае необходимости на­сильственно) к совершению (или несовершению) тех или иных дейст­вий “в интересах пролетариата”, даже если сами (“несознательные”) рабочие имеют несколько иные (“оппортунистические”, “неполноцен­ные”, “извращенные”) представления о своих собственных интересах (см.

В свое время К. Виттфогель справедливо подчеркивал, что кри­терии прогресса являются неизбежно субъективными, и стремился найти для них опору в общечеловеческих ценностях (Wittfogel 1957: 420). Возможность “консенсуального” использования критериев про­гресса была недавно убедительно продемонстрирована Сандерсоном (Sanderson 1995: 336-357). В самом деле, предложенный им список критериев прогресса имеет шансы быть принятым большинством из ныне живущих людей: качество жизни (включая среднюю продол­жительность жизни и показатели здоровья населения), характер труда и продолжительность рабочего дня, уровень социального и эконо­мического равенства, демократии и свободы. Примечательно то, что направление рассуждений Сандерсона в основе своей (хотя и не на 100 %) сходно с нашим - он обращается к субъективным стремлени­ям людей, а не к объективным “научным истинам” (Sanderson 1995: 336-337).

* * *

Ниже мы проанализируем несколько подходов к изучению социаль­ной эволюции. Конечно же, каждый из этих подходов представлен мно­гими теориями. Однако, чтобы рассмотреть должным образом все эти теории, нам потребовалась бы отдельная (и достаточно толстая) моно­графия. Поэтому мы ограничимся детальным рассмотрением лишь од­ной (самой влиятельной, на наш взгляд, по крайней мере в культурной антропологии) теории в рамках каждого из этих подходов.