Некоторые дополнительные характеристики
В системе мироздания царь занимает место первого из людей и их главного представителя перед богами. Принципиальная грань между правителем и другими людьми существовала только «по должности» (в силу того, что на данный момент именно его боги избрали для осуществления «царственности») и была весьма относительной (так как «царственность» могла быть в любой момент отнята и передана богами любому другому человеку).
«По природе» же, помимо своей связи с богами (всецело зависящей от милости и воли последних и ни в какой степени - от желаний и воли самого царя), правители вообще не отличались от подданных. Разница между родичами правителя и прочими людьми в интересующем нас аспекте заключалась лишь в том, что божий выбор следующего царя мог упасть на одного из родичей действующего правителя с большей вероятностью, чем на любого иного человека.«Профанное» и «сакральное» в деятельности правителя. Как уже говорилось, месопотамское мировоззрение проводит не более четкую границу между «профанным» и «сакральным», чем современный рационализм - между обыденной неквалифицированной деятельностью и, допустим, атомной энергетикой (и вкладывает в него тот же смысл, вовсе не расчленяя их по «природе», а градуируя по относительной доступности, легкости и меньшей ответственности успешных действий на соответствующем уровне). В деятельности правителя соответствующие начала вообще не могли быть ни противопоставлены, ни разделены[308]. Суть царской «сакральности» заключается в том, что боги избрали его для своего исключительного покровительства, чтобы он поддерживал культ и социальный порядок, а также проводил в жизнь их распоряжения. Все это он осуществлял главным образом «административными» мерами, лишь изредка сопровождавшимися специальными ритуалами; в то же время самые «профанные» на нынешний взгляд административные меры, когда царь отдавал - без всяких ритуалов - приказ своему подчиненному в канцелярии или на поле боя, мог быть эффективно реализован только с помощью богов, оказываемой царю, и под их неотступным контролем и покровительством.
К тому же перед принятием любой сколько-нибудь существенной административной меры ответственный царь должен был проконсультироваться с богами и свериться с их установлениями. Возможность же и доступность для царя регулярныхмасштабных консультаций, как и обязанность постоянных и особо детальных сверок, и являлись типичными проявлениями его сакрального статуса.
Основания для сакрализации (= для воцарения) правителя, то есть мотивы, по которым боги избирали именно данное лицо, представлялись месопотамцам до конца необъяснимыми уже потому, что речь шла о принципиально непредсказуемой воле божеств. С большей вероятностью выбор богов падал на сыновей, родичей и сообщинников правителя, чем на иных лиц, однако и последнее происходило достаточно часто[309]. Напомним, что с месопотамской точки зрения типичными временными пунктами, когда боги намечали индивидуума на царство, было время его утробного существования либо какой-то момент в его зрелой жизни. В первом случае выбор богов был делом их совершенно произвольной милости: какими заслугами мог похвалиться еще не родившийся младенец, которого уже в утробе матери боги должны были специально «создавать» для правления, наделяя необходимыми царю свойствами? Во втором случае, казалось бы, открывалась возможность объявить, что «царственность» была дарована богами за способности и заслуги. Но нет: даже великие завоеватели, подобные Ашшурнацирапалу II (IX в.), подчеркивают, что на момент божественного избрания они были совершенно безвестны и ничем не прославились, и все их свершения суть дары божества, полученные с избранием, которое, таким образом, остается делом все той же произвольной милости. Точно так же в сказании о Саргоне Аккадском - самом успешном царе-основателе династии за всю историю Месопотамии! - начало его биографии излагается самым приземленным образом, без упоминаний каких бы то ни было заслуг; затем, как заявляет по тексту сам Саргон, «когда садовником был я, Иштар меня полюбила» (никаких объяснений этому не приводится), и вот после этого, как из рога изобилия, хлынули и свершения, и доблести [310].
Дальше других продвинулся Хаммурапи, из очень осторожных в этом случае выражений его Законов (i:30 ff.) можно понять, что боги избрали его на царство за «заботливость» и «богобоязненность», то есть за стремление печься о подданных и богах; но именно за намерения, а не за заслуги или способности! Таким образом, избрание царя месопотамцы обычно представляли себе как акт божественного произвола, не связанный с реальными достижениями и качествами избранника, которые считались следствием выбора богов, а не основанием для него.
Сакральность царя в связи с сакральностью его предков и предшественников. Концепция индивидуального избрания правителя на царство богами лишала царских предков и предшественников сколько-нибудь существенной роли в обеспечении его 313
сакральности. Тем не менее взаимосвязь между ними существовала, что задавало месопотамскую династическую концепцию. Как отмечалось выше, хотя выбор богов в принципе мог пасть на любого, считалось, что в норме боги предпочитают передавать «царственность» одному из сыновей или ближайших родичей правящего царя[311][312], либо, на худой конец, члену той же территориальной (номовой, городской) общины. Тем не менее фигуры безродных основателей новых династий (наподобие Саргона Аккадского) также оставались в центре внимания. В итоге существовало представление о так называемых «династиях» (шум. бала, акк. палу: «правление, срок правления >эпоха»), т.е. о последовательностях царей-выходцев из одной и той же территориальной общины или племенной общности, непрерывно продолжающих одну и ту же линию политической преемственности: в лице царя боги, по сути, на неопределенное время вверяют «царственность» всей его «династии»[313]. В итоге власть над страной «Шумера и Аккада» передается богами от одной династии и одного города к другим либо в наказание за проступки очередного правителя династии, либо по абсолютному произволу, просто для того, чтобы что-то изменить[314].
Почитание царственности предшественников царя, независимо от их династии, играло определенную, хотя и неясную и не особенно значительную роль в обеспечении его собственной царственности: культы статуй царей былого времени (прежде всего наиболее знаменитых и наиболее близких к данному правителю) поддерживались довольно тщательно[315].
Однако роль родового начала сведена при этом к нулю: почитание адресовано предшествующим носителям месопотамской «царственности», а не физическим предкам правителя[316]. Культы статуй правящего царя и различных царей прошлого осуществлялись независимо друг от друга, причем по иному ритуалу, нежели почитание богов (а именно, по чину жертвоприношений, приносимых в пользу людей), то есть занимали принципиально более низкую ступень в общей иерархии культов. Почитаемые статуи царей ставились в приделах больших храмов различных божеств(специальных храмов им не строили); приношения им совершались обычными жрецами. О человеческих жертвах при этом не могло быть и речи.
Иной ритуал (киспу), совершавшийся царем, затрагивал и его предков, но лишь как призываемую первой и с особым почетом часть совокупности предков всех членов возглавляемого им сообщества; ритуал был обращен именно ко всей этой совокупности. Таким образом, специального сколько-нибудь существенного культа царских предков не существовало. Однако личный бог-покровитель царя (как и личный бог любого его подданного) был именно родовым богом, «богом отцов», наследуемым в данной семье из
319поколения в поколение, независимо от изменений ее ранга.
Отсутствие человеческих жертвоприношений. Единственным связанным с царем актом, который хотя бы теоретически можно было бы сопоставлять с человеческим жертвоприношением, было назначение и убийство подменного царя, который должен был принять на себя (и унести со своей смертью) бедствия, грозившие действительному царю. Однако типологические параллели с искупительными человеческими жертвоприношениями в пользу правителя здесь, с нашей точки, не работают уже потому, что у этой «жертвы» нет получателя. Подменного царя не жертвуют никому, его просто уничтожают вместе с «перенацеленными» на него бедствия. Надо добавить, что с середины III тыс. Месопотамия вообще категорически чурается человеческих жертвоприношений.
Царь и ритуал. Как и других правителей Ближнего Востока, месопотамского царя можно было бы назвать рабом беспрерывного ряда детально расписанных по дням ритуалов.
Роль собственно царских ритуалов была в общем виде освещена выше. Основные жизнеобеспечивающие ритуалы Месопотамии были, однако, куда древнее царской власти и исконно носили общинный характер. С утверждением института «царственности» царь занял более или менее существенное место и в этих ритуалах, однако в рамках инварианта месопотамской культуры, за редкими исключениями, так и не смог сконцентрировать их на себе. Действительным протагонистом этих ритуалов оставалось, как правило, все сообщество, и в той мере, в какой царь играл в них стержневую роль, он делал это только вместе с сообществом, как корифей некоего общего хора, а не помимо него - то есть выступал в той же функции, какая некогда принадлежала в этих ритуалах главе общины. Таким образом, в царских обрядах, никак не вовлекающих коллектив, правитель Месопотамии действительно был царем - владыкой, стоящим высоко над своим сообществом, но добиться подобного положения применительно к [317]старым общинным ритуалам ему не удалось. Описывать место царя в таких ритуалах следует по отдельности.
«Священный брак»32. Ежегодный центральный обряд священного брака в интересующую нас эпоху (исход III тыс. и позднее) представлял собой ритуальное соитие богини плодородия (воплощающейся для этого в жрице) и уполномоченного на то мужчины - представителя сообщества. Целью обряда было обновить плодородие и жизненную силу всего сообщества и используемой им природной среды. Несомненным условием совершения обряда была имперсонация мужского божества плодородия представителем сообщества: в противном случае он не смог бы сочетаться с богиней. Однако это не делало ситуацию симметричной: сочетались не два богочеловека, а именно человек - представитель сообщества, использующий силу вселившегося в него божества, и божество-покровитель, вошедшее ради этого в человеческое тело.
Временами в роли представителя сообщества в обряде священного брака выступал царь. При III династии Ура - I династии Иссина осуществление обряда священного брака было постоянным атрибутом царской власти, а брачным партнером царя выступало главное женское божество Месопотамии Иштар-Инанна (в самого царя вселялся бог плодородия[318][319]).
Соответственно, царь оказывался способен прямо воздействовать на плодородие и величался «хранителем дыхания стран». Роль в обряде остального сообщества сводилась к участию (вместе с царем!) в праздничном пиршестве по случаю уже состоявшегося «брака». Таким образом, царь играл в обряде уникальную и решающую роль, и соответствующая способность настолько возвышала его над подданными, что становилась основанием для его регулярного обожествления (1а.1); позднее обряд священного брака осуществляли и касситские цари (все или лишь некоторые, неизвестно). Однако едва ли его практиковало большинство царей Месопотамии: прямых известий на сей счет не дошло, а тексты не заявляют об этих царях, в противоположность правителям Ура и Иссина, как о супругах или брачных партнерах божества и не приписывают им функции прямого обеспечения плодородия[320]. Видимо, ведущая роль правителя в обряде «священного брака», как и его обожествление, относилась к числу шумерских рудиментов, «взвешенных» в среде месопотамскойидеологии II -I тыс., но практически не востребуемых, и в норме этот обряд осуществлялся помимо царя, силами самих общинных коллективов[321].
Праздничный «прием» богов. Обряд пира, которым все сообщество чествовало своих богов (когда их статуи «вводились» в дома людей и «принимались» там), порой существенно «перетягивали» на себя цари: при III династии Ура и в Ассирии, начиная с Ададнерари I (XIII в.), цари принимали богов в виде их главных статуй сами, в своих дворцах, в отрыве от сообщества. Однако и в данном случае обряд параллельно осуществлялся в частных домах (туда вносились второстепенные изображения богов), хотя это имело куда меньшее значение. Боги присутствовали на всех угощениях и всем посылали в ответ удачу; однако оценивали они в первую очередь угощение царя, и их реакция в этом случае имела куда больший резонанс, чем во всех остальных[322][323].
Храмостроительные обряды. Здесь царь играл и заглавную, и основную роль: он возглавлял ритуальное очищение строительной площадки, проводя его «силой мудрости» богов, и введение статуй богов во храм. Впрочем, и там и тут в ритуале в качестве «группы поддержки» участвовал весь коллектив. В то же время царь изготавливал своими руками первый кирпич, тем самым уже единолично осуществляя критический шаг во всем
325
процессе храмостроительства.
Киспу - экстраординарный ритуал поминовения и привлечения на сторону сообщества всех мертвых предков всех его членов - по самой своей сути обнаруживает общинное происхождение. Однако уже при династии Хаммурапи он фиксируется как царский ритуал, проводящийся от имени царя и во имя его, без всякого участия сообщества. Обряд киспу состоял в том, что «есть и пить» жертвенную трапезу за правящего царя последовательно призывались духи мертвых: сначала поименно все предки самого царя, затем суммарно все воины, павшие за былых царей, все родичи былых царей, и, наконец, «все человечество от восхода до заката, те, кто не имеет молящегося за себя и чтущего себя»[324].
Новогоднее празднество (акиту) было величайшим празднеством Месопотамии, когда и у людей, и у богов обновлялась благая энергия космоустроения, упорядочивания мира в свою пользу, и одновременно обновлялась сама связь богов с покровительствуемым ими сообществом. Многодневный праздник акиту фиксируется
начиная с периода текстов Шуруппака (XXVI в.), - эпохи номовой раздробленности. Во II-I тыс. он так и остался действом всего сообщества: в праздновании участвовали все жители, а начинали и вели его жрецы во главе c верховным жрецом верховного бога- покровителя страны, а не царь. Последнему, однако, принадлежала стержневая, хотя и страдательная роль во всем комплексе обрядов: у него обновлялся и заново подтверждался на очередной год божественный выбор на царство, т.е. его собственная связь с богами. Царь отдавал инсигнии царственности верховному жрецу, тот помещал их перед статуей верховного бога, «царя богов» в его святая-святых; перед лицом статуи царь подвергался ритуальному избиению жрецом и свидетельствовал о своей ритуальной чистоте, после чего жрец от имени бога возвращал ему инсигнии. В следующие дни царь сопровождал верховного бога в праздничной процессии на пир в особый дом акиту[325], возглавляя всю процессию, и «брал его (правую) руку» (как и все прочие боги в ходе этого празднества; тем самым окончательно скреплялись на следующий год власть и покровительство «царя богов» применительно как к его подданным - богам, так и к его рабу - человеческому царю). Здесь царь, как и в целом во взаимоотношениях людей и богов, оказывался главной точкой концентрации этих отношений[326].
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
ЗВАХ Дьяконов И.М. Законы Вавилонии, Ассирии и Хеттского царства // Вестник
древней истории 1952. № 4.
ИДВ 1, 2 История древнего Востока. Ч. 1 / ред. И.М. Дьяконов. М., 1983; Ч. 2 / ред. Г.М. Бонгард-Левин. М., 1988.
ОНН От начала начал. Антология шумерской поэзии. СПб., 1997.
ХИДВ1Хрестоматия по истории древнего Востока / ред. В.В. Струве, Д.Г. Редер. М., 1963.
ХИДВ2 История древнего Востока. Тексты и документы / ред. В.И. Кузищин. М., 2002. ЯО Я открою тебе сокровенное слово. Литература Вавилонии и Ассирии. М., 1981.
ABC Grayson A.K. Assyrian and Babylonian Chronicles. N.Y., 1975.
ARI Grayson A.K. Assyrian Royal Inscription. Vol. 1-2. Wiesbaden, 1972-1976.