Нарративная форма
Создатель одного из первых прообразов теории цивилизации филолог Дж. Вико еще в начале XVIII в. писал о зависимости культуры, истории и знания о ней от “поэтической мудрости”, четырех типов дискурса79.
Но по-настоящему остро проблема нарратива встала в начале XX в., когда О. Шпенглер заявил о принципиальной невозможности понимания логики иных высоких культур. Тогда наряду с причинным объяснением прошлого на первый план вышли “вопросы стиля” (в том числе литературного) как наиболее общие вопросы “обо всеж’Х Шпенглер ввел вхарактеристику высоких культур элементы символического описания, которое современные исследователи характеризуют как поэтическое. Философ подчеркивал, что история - лишь “образ, при помощи которого воображение человека стремится почерпнуть понимание живого бытия мира по отношению к собственной жизни и таким образом придать ей углубленную действительность’^. Доминирующую роль играет “внутренняя форма”, задающая разницу впечатлений различных людей от одних и тех же исторических явлений82. Тем самым подчеркивалась дистанция между этим образом и реальностью. “Можно представить себе историческую литературу, - пишет исследователь его творчества Т.Б. Стронг, - которая не имела бы в себе ни капли обыкновенной эмпирической правды и тем не менее могла бы с полным основанием претендовать на объективность”. Ведь “для Шпенглера все, что видимо - чистая форма. Действительный смысл остается скрытым”[165][166][167][168].
Критик сциентизма Ф.А. фон Хайек в середине XX в. соединил представления о метафизической и нарративной (метафорической) нагруженности понятий социально-исторических наук и подчеркивал, что «за такими словами, как “правительство”, “торговля”, “армия” или “знание” но стоят никакие отдельно наблюдаемые объекты, они обозначают структуры отношений, которые могут быть представлены только при помощи схематического или “теоретического” описания устойчивой системы отношений между постоянно меняющимися элементами.
Иными словами, для нас эти “целостности” не существуют отдельно от теорий, посредством которых мы их выстраиваем, вне зависимости от мыслительных приемов, с помощью которых мы можем воссоздать связи между наблюдаемыми элементами и проследить, что именно следует из такой конкретной их комбинации»»^. В этом контексте спекулятивные теории истории и особенно попытка “непосредственно воспринимать цивилизации или общественные системы как объективно данные факты” (в том числе концепция О. Шпенглера) выступают только и исключительно как незаконная подмена собственно исторического знания, как «дошедшие до крайности злоупотребления разумом... саморазрушительные силы нашей современной “научной” цивилизации»»[169].
Нарратив становился все более актуальным для социокультурных исследований по мере распада позитивистских представлений о причинности и единстве истории в 197(0-1980-е годы86. Результатом был переход в рамках школы “Анналов” от характеристики локальных цивилизаций к анализу созданных ими нарративных образов исторического мира[170][171]. В исследованиях Э. JIe Руа Ладюри образ цивилизационного нарратива сузился до масштабов персонального, “естественного” нарратива, отражающего мотивировку действий исторических персонажей, что сделало его одним из провозвестников микроистории. Акцент исследования был перенесен на уровень специфики региональных культур (таких как пиренейская), как функций самоописания человеческой деятельности.
Из подобных представлений в США в 1960-х годах возникла мысль о том, что в реальности история внутренне ничем не связана, кроме повествовательной формы, структурной информации, задающей образ прошлого. Ее обосновали создатели аналитической философии истории X. Уайт, Л.О. Минк, А. Данто, П. Рикер и др. Целостность историческому повествованию, по их мнению, придает не причинная связность дел людей прошлого, их укорененность в обстоятельствах деятельности, а только нарративная форма, в рамках которой образ причинно-следственных связей конструируется, производится историком в соответствии с некоторыми стилевыми нормами[172].
Этим история отличается от хроники, которая, по мнению X. Уайта, не имеет сюжета, так как у нее нет завязки, кульминации и развязки[173][174]. В данном познавательном контексте значение метафизических схем первоначально подверглось релятивизации, но увеличилось внимание к нарративной, повествовательной составляющей исторического знания. Правда, результат получался очень похожий: стирались границы между воображением и познанием, мифом и наукой. Образ реальности терялся за формами ее репрезентации, она рассматривалась как “референциальная иллюзия’Х Дискурсный анализ, направленный на исторические сочинения, как ранее анализ метафизических основ естественно-научного знания, стал всебольше приобретать характер критики познавательных возможностей исторического знания.
Пафосом этого направления была борьба против позитивистского рационализма и объективизма концепции “покрывающих законов” истории К. Гемпеля и вообще представлений об исторической необходимости, разрушающих человеческую свободу. Соответственно, в центр исследования стало “синоптическое суждение” историка о прошлом, не связанное с анализом каузальных и логических отношений, которое, как чисто гуманитарное явление, было противопоставлоно идеалу научного знания91. Историческому знанию в отличие от научного придавался субъективный характер, ведь оно не основано на логических и причинных моделях, проверяемых в опыте92. В его основе - сугубо индивидуальные поэтичоские образы[175][176][177][178][179][180][181]. Поэтому в истории принципиально невозможно различить историческое и мифическое. Фактически на смену идентификации с большим обществом или научной конвенцией приходит идентификация с определенным дискурсом исторической памяти, тем или иным индивидуальным способом воспоминания и рассказа о прошлом (имеющем макро- или микромасштаб, подчиняющемся “духу “ или “законам” истории )94.
X.
Уайт поставил в центр созданной им теории предпосылоч- ного (префигуративного) знания как поэтики истории стили и жанры повествования (emplotment) - роман, сатиру, комедию и трагедию, а также связанные с ними лингвистические тропы (от tropos, греч. - оборот речи, двойное значение слова) - метафору, метонимию, синекдоху, иронию95. Основа предпосылочного знания - “префигуративный” акт у X. Уайта - выступает как до- когнитивный, не критический, а поэтичоский, связанный с “конструированием языкового протокола”96. На этом основании он заключает, что “не существует аподиктических эпистемологических оснований предпочтения одного типа объяснения другому”, т.е. в историческом знании отсутствуют научные парадигмы, которых “нет и никогда не было”, из-за чего историку каждый раз приходится начинать с самостоятельного анализа источников97.
Историческое исследование всегда начинается с самого начала, от источников. В результате отрицается идея возможности диалога историков.
Но в результате восстанавливается роль метафизического знания. Преемственность исторической мысли возможна, по Уайту, лишь когда историки говорят, как философы, “привлекают некоторое общее понятие бытия, апеллируют к некоторой общей теории истины и верификации, выводят этические заключения...’^8. Таким образом историческое знание как общепонятное сводится к философии истории. Уайт заявлял, что «не может быть “собственно истории”, которая не была бы в то же время “философией есτоаее”», а “возможные формы историографии являются теми же, что и возможные формы спекулятивной философии исто- аеи”99. Однако это, в глазах Уайта, не сближает историческое и научное знание, а разводит их. Он характеризует историков как “псевдоисследователей обществ”, чье знание “обречено основываться на различных метаисторических предпосылках относительно природы исторического поля”, имеет протонаучную природу “с определенными ненаучными элементами... конституции”[182][183][184].
Нарратив историка радикально разведен X. Уайтом с нарративом источника. Он писал: “Поскольку никакое событийное поле, понятое как совокупность или серия отдельных событий, не может быть правдоподобно описано как обладающее структурой истории, я считаю повествование о совокупности событий скорее тропологическим, чем логическим”[185]. Тем самым противопоставляются логика как основа научного знания и аналогия как основа знания исторического, наблюдение явлений ученым и создание историком совокупности фактов[186].
Образ исторического знания у X. Уайта сильно напоминает иерархический образ естественно-научного знания у П. Фейера- бенда, К. Хюбнера и многих современных исследователей. Так, элементы предпосылочного знания объединены Уайтом почти столь же жестко, как у Т. Куна. Центральным оказывается представление о нормативном “сродстве” или “структурной гомологии... построения сюжета, доказательства и идеологического подтекста”[187]. При этом Уайт признает, что “диалектическое напряжение, характеризующее сочинение каждого выдающегося
историка, обычно вырастает из попытки объединить тип построения сюжета с не соответствующим ему типом доказательства или типом идеологического подтекста”т)4. Однако он не видит возможности позитивной оценки подобной эклектики и заявляет, что “в каждом случае диалектическое напряжение развивается в контексте связного видения или доминирующего образа формы целого исторического поля”[188][189].
Это приводит его к антикумулятивизму. Именно в этом ключе Л.О. Минк и X. Уайт писали об принципиально неаддитивности исторических нарративов и невозможности построения “универсальной истории” как совокупности всех знаний о прошлом[190]. Не случайно, что выводом из аналитической философии истории, очень напоминающей радикальные варианты конвенционализма и антикумулятивизма в теории естественных наук, является собственный вариант “методологической демократии” (у Д. Jia Капра это “пролиферация дискурсов”)[191].
* * *
Приходится признать, что все три перечисленные направления критики цивилизационных идей как проявлений исторического воображения имели достаточные рациональные основания, особенно если сфокусировать внимание, как это сделал Т. Кун, на ситуации “научных революций” - на моменте перво - творчества, когда теория только появляется, противопоставляя себя всем прочим. Т. Кун, П. Фейерабенд, X.. Уайт и Л.О. Минк фактически приравнивали труды ученых и историков к философским учениям досократиков, вкладывавших в них вопрошание об основах мироздания[192]. Но специфика проблемы состоит в том, что для истории науки эта ситуация характерна далеко не всегда.
1.2.