Мусульмане за пределами ал-Магриб ал-Акса[2]

Средневековые авторы единодушно придерживались рас­пространенной (хотя, возможно, и ошибочной) точки зрения, что Европа, по определению, есть главный — если не единственный

— оплот христианства.

— чужак и захватчик. Так, неизвестный толедский священник, который в середине VIII века в своем «Испанском продолже­нии» («Continuatio Hispanica») продолжал «Историю» («Historiae») Исидора Севильского, называл европейцами («Europenses») по­бедителей в битве при Пуатье 732 года (по другой версии, со­стоявшейся в 733 году). Но возникает вопрос: чувствовал ли он себя «Europensis» потому, что был христианином, — или потому, что Пиренейский полуостров, согласно античным географичес­ким представлениям, входил в состав Европы? Или же он с го­речью полагал, что таковым считать себя не может — с тех пор как арабо-берберы, захватив Пиренейский полуостров, при­соединили его к дар ал-исламу? Это предполагало бы наличие непостоянных границ и строгое разграничение Европы и дар ал- ислама, что, в свою очередь, исключило бы возможность гово­рить о некой «мусульманской Европе» применительно к европей­ским территориям, завоеванным исламом и заселенным му­сульманами или теми, кто недавно обратился в эту новую веру.

Теперь уже лишены смысла споры о том, действительно ли поражение мусульман при Пуатье остановило их нашествие на Европу, или же это был скорее симптом усталости захватчиков, не имевших сил двигаться дальше. Лишены смысла потому, что значение этой битвы сегодня представляется весьма скромным, а также потому, что распространение ислама в VII-X веках нельзя называть завоеванием. Арабы никогда не располагали таким количеством воинов, чтобы за несколько десятилетий за­воевать территорию, простирающуюся по ши­

роте от Геркулесовых столбов до Инда и Сырдарьи, а по дол­готе — от Кавказа до Нубии.

Как бы то ни было, миф о битве при Пуатье, начало кото­рому положил в своем ярком труде Эдуард Гиббон, сильно по­влиял на всех, кто писал историю Европы. В определенном от­ношении этот миф способствовал осмыслению ее как истории противостояния исламу. Не будь Пуатье и подвига Карла Мар­телла, — так говорится у Гиббона, — в Оксфорде муэдзины сла­вили бы имя Аллаха, в знаменитом университете изучали бы Коран, и вся мировая история пошла бы по другому пути.

Нет смысла пересматривать роль битвы при Пуатье: хотя развенчивать мифы, конечно же, надо с осторожностью, следует признать, что больше никто из историков не верит в ее решаю­щее значение. Фраза «историческое сражение при Пуатье» со­хранилась лишь как стереотип в средствах массовой

добные стереотипы. Мы прекрасно знаем, что миф о победе, одержанной между Туром и Пуатье, в нескольких километрах к северо-востоку от слияния Вьенны и Крезы, сознательно разду­вали при дворе франкских королей и римских пап, чтобы увеко­вечить славу «франкской нации» — «возлюбленной дочери Рим­ской церкви».

Конечно, не стоит удивляться тому, как обстояли дела и на отсталом европейском Западе, коль скоро даже более осве­домленные византийцы довольно поздно поняли, что мусульман не стоит считать barbaroi (варварами), как всех остальных, и не сразу осознали, насколько важным явилось возникновение новой религии — ислама.

В раннем средневековье обитатели Западной Европы узна­ли от византийцев загадочное слово «саррацины», которое поз­же было исправлено и облагорожено, приняв форму «сарацины», и с помощью «легкого прочтения», lectio facilior — приема, даю­щего весьма сомнительные результаты, — истолковано как «сыны Сарры». Слово это употреблялось не совсем правильно, поскольку первоначально обозначало народ, происходивший из «счастливой Аравии» и связанный родством с племенем, воз­никшим, согласно Книге Бытия, от союза Авраама не с законной супругой Саррой, а со служанкой, египтянкой Агарью. Таким образом, если племена пустыни, согласно устоявшейся тради­ции, были потомками патриарха и служанки, то есть единокров­ными братьями народа Израиля через их сына Измаила (откуда происходит название «исмаилиты»), то более подходящим тер­мином (который в самом деле авторитетно и законно засвиде­тельствован) было бы скорее слово «агаряне». Связывание «са- рацинов» с «Саррой» — это, возможно, более позднее и ложное этимологическое толкование, основанное на неправильном пони­мании слова, заимствованного из арабского или сирийского язы­ка. Его пытались сопоставлять с различными арабскими слова­ми. Маловероятно, что оно происходит от шарк («Восток»), так как первая мусульманская волна, захлестнувшая Сирию, шла скорее с юга если, конечно, название «сарацины» не возникло в Египте в то же время вполне правдоподобной выглядит его связь с словом шарук, «ветер пустыни» (не путать с шаркиййа, «с рокко»). У других это слово ассоциировалось с ордами раз­бойников из пустыни и их обычаем собираться для набегов в большие группы: соответственно, «сарацины» выводится из шарк («объединившиеся люди») или из шарика («общество», «компания»). Кроме того, существует предположение, что сара­цин называли так оседлые племена, страдавшие от их

набегов, и слово это происходит от сарк («грабеж», «кража») и сарака («грабить»); отсюда родственные понятия сарик («гра­битель») и саррак («вор», «мошенник»),

И вот те, кого древние тексты называют «исмаилитами», «агарянами» или «сарацинами», вскоре становятся объектом первостепенного внимания европейских хронистов.

Между тем завоевание мусульманами Средиземноморья уже началось. После того как Сирия и Палестина в 633-640 го дах, а Египет — в 639-646 годах, были захвачены арабами сирийские и египетские моряки либо приняли новую веру либо так или ина­че перешли на службу к последователям Про рока. Причем де­лали они это добровольно, будучи в большинстве своем христи- анами-монофизитами и, следовательно, подвергаясь дискрими­нации со стороны византийских властей В 649 году претендо­вавший на титул халифа наместник Си рии Му’авийа ибн Абу Суфйан, двоюродный брат халифа Усмана и будущий основатель халифской династии Омейядов, напал на Кипр. Уже в 652 году произошло несколько набегов на Сицилию, принадлежавшую тог­да Византии; три

года спустя крупное морское сражение при Финиксе, у берегов Ликии, обозначило кризис византийского морского господства. В нем потерпел поражение сам император Констант II — а ведь он командовал флотом из 500 кораблей. Народы отсталой на то время Западной Европы, по большей части все еще средиземно­морской (ее граница шла по Рейну, а затем по верхнему течению Дуная), обо всех этих событиях ничего не знали и, в любом слу­чае, не сумели бы в них разобраться.

Мусульманское завоевание Пиренейского полуострова и Септимании (Лангедока) в 710-х годах несколько изменило по­ложение вещей. В вестготской Испании, сотрясаемой по­следствиями арианского раскола и раздорами среди местной аристократии, уже нарастало беспокойство: туда дошли первые

известия о продвижении арабов вдоль побережья северной Аф­рики. На Толедском соборе 694 года король Этика произнес речь, полную тревоги. Распространялся слух о том, что евреи, дове­денные до отчаяния притеснениями, охотно оказывали помощь новым варварам, шедшим с Востока. Тем временем бушевала гражданская война между претендентами на толедский престол. Похоже, что один из них, желая любой ценой взойти на трон, обратился за помощью к rnauri — арабам-завоевателям, а так­же к арабизированным и исламизированным берберам: к тем, которые отныне навсегда станут los moros. маврами, соседями испанцев-христиан, их свирепыми и завораживающими вообра­жение врагами. С другой стороны, существует предположение, что в Испании и в Септимании, как прежде на многих византий­ских землях, завоеванных мусульманами, пришельцы были встречены населением отнюдь не враждебно, а ярмо новой вла­сти, намного менее обременительное, местные жители охотно предпочли господству деспотических христианских властителей.

Старая провинция Римской империи Африка, которую арабы называли Ифрикией (в нее входили современные Триполитания, Тунис и Алжир), была захвачена мусульманами в 647 году, но лишь спустя пятнадцать лет сопротивление византийского и в особенности берберского населения стало понемногу ослабевать. На завоеванных территориях арабы выделяли три этносоциаль­ных группы. Первая —рум: это слово обозначало главным об­разом византийцев, то есть подданных Римской империи (от гре­ческого Romaioi). но на африканском побережье к западу от за­лива Сирт так называли и тех, для кого родным или общеупотре­бительным языком был латинский. Вторую группу составляли африки — коренные жители, уже принявшие христианство. И, наконец, третью — берберы (от латинского «barbarus», варва­ры), оставшиеся за пределами римской цивилизации, небольшая часть которых относительно недавно стала христианами. Бер­беры позже все-таки приняли ислам, но так и не были ассимили­рованы арабами. Как и арабы, они изначально не были морепла­вателя-

ми, однако помощь сирийских и египетских моряков позволила им вскоре обратить взгляд на Средиземное море. Уже в 665 году мусульмане использовали морскую базу Джалула, отвоеванную у византийцев; в 670 году был основан город Кайруан (на терри­тории современного Туниса), получивший свое название от араб­ского слова со значением «военный лагерь»; примерно в 700 году был построен хороший порт в городе Тунис, куда перебрались вместе с семьями сотни египтян, сведущих в кораблестроении. А приблизительно пятью годами позже вся северная Африка, включая арабский «дальний Запад» (ал-Магриб ал-Акса), — то есть Марокко — уже была в руках завоевателей; одновременно начался трудный и долгий процесс исламизации и арабизации берберов. В конце июля 711 года большой мусульманский флот под командованием бербера Тарика бин-Зийада захватил бухту Альхесирас на Пиренейском полуострове, на которую еще го­дом ранее был совершен набег. Арабско-берберские силы на­считывали около 10 000 человек. Разгромив войска готского ко­роля Родериха, захватчики немедленно двинулись к Севилье, затем заняли Кордову и в 713 году — Толедо. Год спустя был завоеван Арагон; примерно к 720 году мусульмане захватили также Каталонию и Септиманию, то есть все территории к югу и к северу от Пиренеев, ранее принадлежавшие вестготам. За­хват земель, которые африканские, а вслед за ними и остальные арабы называли ал-Андалус («Земля вандалов»), был столь стре­мительным, что это пытались объяснить пособничеством евре­ев, еретиков и врагов Родериха из числа готов.

Заняв Нарбонну (718), арабы в 721 году оказались у стен Тулузы, а в 725 взяли Ним и Каркассон. Теперь весь Прованс и бассейн Роны стали театром военных действий. Отён был со­жжен в 725, по другим сведениям — в 731 году.

От Испании и Септимании было рукой подать до юга Гал- лии, с начала VI века находившегося под властью франков: го­сударственные институты там были непрочны, а структура об­щества нестабильна. Римский Папа Григорий II, который вни­мательно следил за всем, что касалось франков как «воз­любленных сынов» римской Церкви, в 721 году призвал Эда, гер­цога Аквитанского, оказать сопротивление мусульманам

у стен Тулузы и отправил ему напрестольную пелену храма Свя­того Петра. Ее разрезали на кусочки, которые были проглочены христианскими воинами во время принесения священной клят­вы.

Но сарацинское завоевание Пиренейского полуострова было неполным; в Пиренеях и Кантабрийских горах еще оставались очаги сопротивления. Гот Пелагий в 720 году основал в Астурии княжество, ставшее позже королевством. Столицей Астурии стал затем город Овьедо, основанный в 760 году. Баскско-наваррс­кие племена, которые оказывали сопротивление вестготам, так­же смогли сохранить независимость: таким образом, в 30-40-х годах IX века галисийцы, кантабрийцы и астурийцы, при поддер­жке небольшого количества нашедших у них убежище вестгот­ских воинов, основали небольшое княжество Наваррское, кото­рое примерно столетие спустя стало королевством. Именно в Наварре, Астурии и в северном Арагоне вскоре начался про­цесс, получивший название Реконкисты.

Битва при Пуатье, таким образом, сама по себе имеет мень­шее значение, чем порожденный ею миф; но чтобы понимать, на каком фоне она состоялась, нельзя забывать о других — и, воз­можно, более значительных — эпизодах. Примером может слу­жить история берберского вождя Мануза (или Мусуры), кото­рый обосновался в восточных Пиренеях, в долине Сердань, и женился на дочери герцога Эда Аквитанского, но впоследствии восстал против кордовского эмира и был им разбит в 729 году. Вспомним также провансальского герцога Моронта, в 734 году открывшего мусульманам ворота Авиньона.

Битва при Пуатье не остановила сарацин: в 734 году они взя­ли Авиньон, разграбили Арль и прошли по всему Провансу; в 737 году дошли до Бургундии, где захватили огромное количе­ство пленников, которых обратили в рабов и отправили в Испа­нию. В ответ на это Карл Мартелл в 736-739 годах развернул военные действия против мусульман, обосновавшихся на юге Галлии, но ни одна из его кампаний не была по-настоящему ус­пешной из-за двойной игры и предательства приближенных ко­роля. Арабо-берберы и их набеги были одним

из элементов сложной политической борьбы; спустя многие де­сятилетия, в коллективной памяти европейцев, сформированной под влиянием эпических произведений, эта борьба дополнительно получит религиозную окраску. Вполне понятно поэтому, что на Западе распространялись тревожные настроения. Тревога чув­ствуется во многих текстах того времени — от латинского пе­ревода псевдо-Мефодия, выполненного в бенедиктинском мо­настыре Сент-Жермен, до заметок Беды Достопочтенного, ко­торый, перерабатывая свою «Церковную историю народа анг­лов» («Historia ecclesiastica gentis Anglorum») в 735 году (когда уже готовился покинуть бренный мир, эту юдоль скорби), с тре­вогой говорил об успехах сарацин и упоминал о сражении при Пуатье. Кроме того, англосаксонские источники позволяют сде­лать вывод, что сведений об исламе, пусть даже случайных и разрозненных, поступало гораздо больше, чем принято считать. Например, из записей заседаний двух церковных синодов, состо­явшихся в Британии в 786 году, мы узнаем, что европейцам в какой-то мере была известна мусульманская традиция постить­ся в месяц Рамадан. Очевидно, источником была информация папских легатов и сведения, дошедшие через многочисленных монахов-бенедиктинцев.

Как известно, исламский мир за свою долгую историю знал лишь краткие периоды подлинного единства. Но если смотреть из средневековой Европы, в нем господствовало такое единство, какого не было среди христиан (хотя и считалось, что в христи­анском обществе оно должно существовать). Мы, глядя издале­ка, видим события того времени в глобальной перспективе и считаем, что такой взгляд со стороны европейцев вполне объяс­ним (пусть даже и вызван простым совпадением), если принять во внимание, что в первой половине VIII века ислам распростра­нился на территории, простирающейся от ал-Магриб ал-Акса до гр аниц Китая и от Малой Азии до Африки. В 717 году арабы, как и за сорок лет до того, снова оказались у стен Константинополя, и возглавлял их Маслама, брат халифа из династии Омейядов. Император Лев III с трудом отразил арабское нападение, глав­ным о бра-

зом благодаря «греческому огню». Тем временем в начале VIII века правитель Месопотамии ал-Хаджжадж подчинил себе Хо­резм, перешел Оке (ныне Амударья), занял Бухару и Самарканд и дошел до Белуджистана; могучее Персидское царство, кото­рое веками держало в страхе римлян и византийцев, растаяло, как снег под лучами солнца. Битва при Таласе в 751 году обо­значила границу между мусульманской и китайской сферами влияния. Эта граница прошла по Алтаю.

Однако к середине VIII века натиск мусульман, похоже, ос­лаб повсюду. Византийцы, благодаря непрестанным усилиям Льва III, взяли верх над мусульманами в Малой Азии; нашествие на Восток остановилось на границе Китайской империи; даже арабо-берберы, завоевавшие Пиренейский полуостров (к кото­рым затем присоединились многие местные христиане, приняв­шие ислам), исчерпали свои силы. В 732 или 733 году мусульма­не под командованием Абд ар-Рахмана I двинулись от Пуатье к Туру только для того, чтобы завладеть сокровищами франкской святыни — церкви св. Мартина (впрочем, сокровища были ве­лики). Вполне вероятно, что они не собирались двигаться даль­ше, к тому же у них не было для этого сил. Так или иначе, му­сульмане, как известно, были остановлены. Несколько лет спус­тя, в 759 году, франки под предводительством Пилина Коротко­го, сына победителя при Пуатье, изгнали сарацин из Нарбонны и преследовали их до самых Пиренеев. Отголоски сражений это­го периода, вместе с непомерно прославленной битвой в Ронсе- вальском ущелье в 778 году и последующими событиями, дали обширный материал для эпических песен, которые, однако, по­лучили широкую известность и были записаны только спустя два или три столетия. Как бы то ни было, после битвы при Пуатье произошел приток франков из Австразии^[5] в Аквитанию, и это, возможно, стало завершением процесса, в результате которого Аквитания обрела черты «буферного государства» между фран­ками и мусульманами.

Трудно сказать, в какой степени кровавые события 750 года арабском халифате, завершившиеся переходом халифской

власти от Омейядов к Аббасидам, повлияли на замедление этой первой волны мусульманского наступления. Несомненно одно: сторонники низложенных дамасских халифов взяли верх на Пи­ренейском полуострове, но это произошло в упорной борьбе с приверженцами новой династии: Кордовскому эмирату была уго­тована неспокойная жизнь. Кроме того, раскол внутри ислама, возникновение новых халифатов, появление шиитских исмаилит- ских «сект» и жестокие репрессии Аббасидов против них приве­ли к распаду мусульманского единства и временной приоста­новке исламской экспансии.