Карл Великий: между ал-Андалусом и Багдадом

В 777 году король франков Карл, сын Пилила, в разгар воен­ных действий находился на саксонской территории, в Падербор­не. Там перед ним предстал Сулейман ибн ал-Араби, мусуль­манский вали (правитель) Барселоны, Хироны и Сарагосы: мы можем только догадываться, с какими трудностями он пересек все Франкское королевство, чтобы просить своего могуществен­ного христианского соседа оказать помощь в борьбе против ти­рании эмира Кордовы.

В день Пасхи 778 года франкский отряд, получив благо­словение Папы Адриана I, двинулся в сторону Испании. Каза­лось, все шло по плану, и мусульмане — враги кордовского эми­ра — делом доказывали верность данному ими слову: вали раз­громил эмирские войска, к нему присоединились другие его еди­номышленники. Но когда франки решили расквартироваться в Сарагосе, чтобы двинуться оттуда вдоль берегов

реки Эбро горожане, видимо, взбунтовались против них и соб­ственного правителя; а возможно, и сам правитель, обес­покоенный чрезмерными успехами христиан и не питавший боль­ших надежд на поддержку своего народа в борьбе против эми­ра, резко изменил свою позицию. Что именно произошло, не очень ясно: достоверно известно лишь то, что, когда утих бунт против эмира, Карлу не оставалось ничего иного, как пуститься в об­ратный путь; в отместку он приказал срыть — по крайней мере, частично — стены Сарагосы. Во время отступления (согласно общепринятой традиции, 15 августа) арьергард войска франков был разбит в ущелье Ронсеваль дикими горцами-басками.

Эмир Абд ар-Рахман I поначалу не предпринял никаких от­ветных мер против явившегося из-за Пиренеев захватчика. Но его сын Хишам (788-796) в 793 году начал решительное наступ­ление на франкскую Септиманию, которой тогда правил один из двоюродных братьев короля, герцог Вильгельм. Волна мусуль­манского нашествия еще раз обрушилась на Нарбонну, которую, однако, завоевать не удалось, а оттуда устремилась на Каркас­сон. Несмотря на понесенные потери, поход ал-Хакама, другого сына эмира, оказался успешным и принес богатую добычу, ко­торая, видимо, частично пошла на финансирование строитель­ства главной мечети в Кордове. Неплохое вложение! Тем вре­менем с берегов ал-Андалуса и Магриба отправлялись первые сарацинские рейды на Балеарские острова, население которых обратилось за помощью к королю франков.

В ответ Карл Великий начал военные действия, которые впоследствии привели к образованию Испанской марки. Во гла­ве франкских войск стоял герцог Вильгельм, который в 801 году взял Барселону, хотя ему не удалось дойти до Эбро иукрепиться в городе Тортоса, расположенном в устье этой реки. Более того, между Барселоной и Тортосой образовалось нечто вроде «ни­чейной зоны», которая исчезла только в XII веке в результате нового наступления - на этот раз арагонцев. Тем временем но­вый христианский император - которому

дипломатические контакты с барселонским вали и с византийской императрицей Ириной сказали о сложности и обширности мира гораздо больше, чем ученые беседы с Алкуином Йоркским и Павлином Аквилейским, — уже искал новых союзников, кото­рые прямо или косвенно могли бы помочь ему урегулировать отношения с Испанией. И он находил таких союзников, причем это были выдающиеся личности.

Впрочем, здесь у императора было множество предшествен­ников. Если каролингские монархи, наследники Меровингов и союзники римских пап, — что и предопределило их геогра­фические и культурные горизонты, — имели довольно скудное представление о расстановке сил в восточной части Сре­диземноморья в VIII веке, то другим наблюдателям открыва­лась совсем иная панорама.

Еще в 765-768 годах состоялся обмен посольскими миссиями между аббасидом Абу Джафаром ал-Мансуром (754-775)^[6] и Пипином. У сына последнего было две веские причи­

ны для возобновления отношений с новым халифом, великим Харуном ар-Рашидом (786-809), государем из «Тысячи и одной ночи». Прежде всего — ситуация на Пиренеях, где обострились отношения между эмирами Кордовы, наследниками старой ди­настии Омейядов, использовавшими это обстоятельство для поддержания собственного религиозного престижа, и вали, ко­торые были согласны покориться лишь «Повелителю правовер­ных», находящемуся в далекой Месопотамии (или считали свою преданность Аббасидам удобным предлогом для неподчинения Омейядам в ал-Андалусе). В 799 году сарацинский наместник города Уэска вручил Карлу в Ахене почетные дары и пообещал сдать город, если император предпримет новый поход за Пире­неи. Второй причиной был Иерусалим: он находился под влас­тью Аббасидов, но его посещало все больше западных палом­ников.

Кроме того, в 797 году — спустя всего лишь четыре года после набега ал-Хакама и во время создания Испанской марки — Карл отправил посольство и к халифу. В него входили трое мирян: Лантфрид, Сигизмунд, и иудей Исаак. Согласно докумен­ту из монастыря Райхенау под названием «Чудо святого Гене- зия» («Miracula sancti Genesii»), они отправились на Восток вме­сте с двумя священниками, посланными Гебхардом, графом Тре- визанским, имея поручение привезти из Святой земли мощи свя­тых Генезия и Евгения.

В июне 801 года император, находившийся тогда в Павии и всего двумя месяцами ранее встретившийся с посланцами иеру­салимского патриарха, получил известие о том, что в порт горо­да Пизы прибыли послы халифа: это была миссия, посланная в ответ на императорскую. Действительно, в Пизе высадились представитель халифа и посланник эмира города

ал-Аббасии (ныне Фустат в Тунисе). Они сообщили императору, что Исаак, единственный из трех посланников, который остался в живых, находился на пути в Европу и вез дары Повелителя правоверных, но был вынужден задержаться на африканском берегу, так как один из даров был довольно громоздким.

За Исааком отправили несколько кораблей, и в октябре сле­дующего года он высадился в городе Портовенере, везя с со­бой, кроме всего прочего, тот самый дар, который император ждал с таким нетерпением: слона Абу л-Аббаса. Но Карл к тому времени уже вернулся в Ахен, и никто не решился вынуждать животное предпринимать зимой путешествие через Альпы. По­этому императору пришлось ждать до июля 802 года, прежде чем увидеть слона — животное, о котором так много рассказы­вали римские хроники, но которое уже много веков не видели на Западе.

Вполне возможно, что Харун, помимо слона, передал Карлу права (пусть даже всего лишь символические) на Гроб Госпо­день в Иерусалиме: очевидно, это было сделано для того, что­бы поколебать традиционный контроль византийских императо­ров над христианскими святынями. Возможно также — но об этом арабские источники молчат, — что настоящим предметом переговоров между двумя правителями была Испания. Менее вероятно, что на них обсуждались экономические вопросы. Пер­восортные шерстяные ткани, посланные Карлом Харуну, все же не могли ослепить своим великолепием багдадский двор; а мно­гочисленные мусульманские товары и монеты, которые, если верить Теодульфу Орлеанскому, в 812 году встречались в юж­ной Галлии, где находился такой крупный порт, как Марсель, все же не являются доказательством налаженных связей с Восто­ком — еще и потому, что прибывав­

шие туда мусульманские товары, за исключением жемчуга, были скорее всего, иберийского или се вер о африканс ко го про­исхождения. Как бы то ни было, в 807 году Карл еще раз встре­чался с послами халифа. В том же году он принял и послов пат­риарха Иерусалимского.

Обеспокоенный дипломатическими связями между Ахеном и Багдадом, а также постоянными волнениями внутри своего государства, которые затронули даже Кордову и Толедо, омей- ядский эмир ал-Хакам (796-822) смирился с тем, что граница с королевством франков сместилась до самой реки Эбро. После­довал целый ряд соглашений между ним и Карлом (810-812). Но смуты в мусульманской Испании не прекращались: восстание 814 года в Кордове удалось подавить только ценой кровавых репрессий, задействовав для этого эмирскую гвардию — солда- тов-рабов, называемых «мамлюками» (от арабского мамлюк — «находящийся во власти кого-либо», «раб»).

гласили независимость в Тунисе в начале IX века и с 827 года предприняли целую серию набегов на Сицилию, которая через семьдесят пять лет полностью оказалась в их власти Тулуниды в 869 году захватили власть в Египте. На огромной территории между Мавераннахром, Хорезмом и Сейстаном (то есть между Сырдарьей, Аральским морем и Индийским океаном) властво­вали то Тахириды, то Сефевиды, то Саманиды. В конце IX века восстание «еретиков»-карматов, распространившееся из Бахрей­на по Аравийскому берегу Персидского залива, нанесло урон торговле Басры и, следовательно, экономике столицы, так как поток товаров, который шел с Дальнего Востока в Египет, стра­ны Средиземноморья и Византию, переместился в сторону Аф­риканского рога и Красного моря.

Между тем викинги, совершавшие опустошительные набеги на европейские побережья, не пощадили и ал-Андалус. В 844 году флот из примерно пятидесяти кораблей атаковал Нант; за­тем, пройдя вдоль атлантического берега Пиренейского полуос­трова, скандинавы попытались разграбить Лиссабон и, наконец, появились в устье Гвадалквивира. Оттуда несколько кораблей направились к Кадису, а основная часть флота дошла до Севи­льи, беспощадно разграбила ее, но отступила под натиском му­сульманского населения, которое все-таки сумело дать достой­ный отпор: мусульмане разгромили нападавших и вынудили их поспешно вернуться на свои корабли. Большое количество зах­ваченных при этом скандинавских пленников пополнило ряды светловолосых и голубоглазых испанских мусульман, потомков вандалов и готов, к которым позднее добавились многочислен­ные рабы из славянских стран (итальянское слово schiavo, озна­чающее «раб», происходит именно от слова slavo — «славянин»).

Норманнский набег 844-845 годов побудил омейядского эми­ра построить рибат — береговые укрепления, похожие на ста­рые «сарацинские башни», которые и сегодня можно видеть на европейских берегах, вплоть до Эгейского моря. Эти укрепле­ния были поручены заботам добровольцев — мурабитун, кото­рые обосновались в них, чтобы посвятить себя джихаду. Бла­годаря им норманнов удавалось с тех пор держать на расстоя­нии от ал-Андалуса; правда, в 859 году они сожгли

мечеть Альхесираса, а примерно столетие спустя, в 966 году, датчане под предводительством самого Гаральда Синезубого нанесли арабо-иберийцам под Лиссабоном еще одно громкое поражение.

Итак, мусульмане были отнюдь не единственными «героя­ми» грабительских набегов на побережья и острова Средиземного моря, столь частых в последние два столетия раннес-редневе- кового периода — одного из самых трудных для Европы за всю ее историю: более того, мусульмане, как мы видим, порой ока­зывались их жертвами. Однако в Западной Европе «агарян» счи­тали главными и, возможно, единственными виновниками этих набегов. Со временем рассказы о войнах в Средиземном море и на Пиренейском полуострове, которые полнились невероятными преувеличениями, были подхвачены и развиты эпической тради­цией. Воспоминания об этих войнах стали, по праву или нет, тем «вызовом», на который были призваны дать «ответ» крестовые походы.