Борьба за море, острова, побережья

Споры по поводу знаменитой теории Анри Пиренна о рас коле средиземноморского единства, обусловленном быст рым подъемом ислама и замыканием западной Европы на самой себе, ее превращением в аграрную территорию — в общем, о начале «средневековья», о том, что его следует отсчи­тывать не от падения западной Римской империи, а от второй половины VII века, — по-настоящему никогда не утихали.

Набеги на острова и участки побережья западного Среди­

земноморья, находившиеся под контролем христиан, совершались с берегов Испании и Африки. С VIII века пираты опустошали не только греческий архипелаг, но также Сицилию и Сардинию: результатом становилось разрушение прибрежных поселений и бегство населения в труднодоступные, более безо­пасные внутренние районы. Обычно целью захватчиков был молниеносный грабеж и похищение местных жителей, преиму­щественно молодежи, для продажи в рабство; иногда за этим следовали требования дани и выкупа. Реже в результате таких рейдов основывались пиратские «гнезда», которые можно рас­сматривать как небольшие военно-торговые колонии.

Мы знаем, что набеги на Балеарские острова начались с 798 года, хотя их окончательное завоевание испанскими му­сульманами произошло только в 902 году. Начало захвата Си­цилии аглабидским эмиром Зийадатом Аллахом I в 827 году по­ложило начало почти двухвековому сарацинскому господству на обширном морском пространстве между Пиренейским и Апен­нинским полуостровами и Магрибом. Правда, византийцы пона­чалу оказывали достойное сопротивление мусульманскому на­ступлению на Сицилию, особенно в восточной части острова: это наступление завершилось успехом только в начале X века. После захвата Крита (827) и Мальты (870) Византия лишилась опорных пунктов, позволявших ей принимать полноценное учас­тие в делах западного Средиземноморья: с тех пор Сицилия и Сардиния были предоставлены собственной судьбе.

Чаще всего сарацинские набеги и попытки укрепиться на новых территориях толковались в прошлом как следствие за­хватнических устремлений, осознанной политики. Но так бывало не всегда. Нередко сарацины принимали участие в местных рас­прях, поначалу поддерживая ту или иную сторону, и часто дела­ли это по просьбе одной из них. Например, правители города Неаполя неоднократно призывали сарацин — которые тем вре­менем завоевывали Сицилию и, более того, только что захвати­ли Палермо, - поддержать их в борьбе с лангобардами и визан­тийцами. Чрезвычайно ловко пользуясь смятением и слабостью правителей южной Италии в их взаимных раздорах, сарацины

без тени сомнения шли на службу то к одним, то к другим, в действительности становясь хозя­евами положения.

Города Кампании, решившие, что могут безнаказанно пользоваться услугами арабо-берберов, слишком поздно осо­знали свою ошибку. Тогда они объединились с лангобардскими правителями, чтобы снова просить о помощи императора Свя­щенной Римской империи Лотаря (840-855): тот, впрочем, не ото­звался бы, если бы сарацины не почувствовали себя на полуос­трове настолько уверенно, что в 846 году дошли до самой Ос­тии, поднялись вверх по Тибру и разграбили храм Святого Пет­ра в Риме.

Чаша терпения была переполнена. Людовик, сын Лотаря, пришел на полуостров с войском из франков, бургундов и про­вансальцев; с ним объединились Папа Сергий II (844-847), ве­нецианский дож, а также герцоги Сполето и Неаполя. Между тем правитель Беневента в свою очередь набрал войско из на­емников-мусульман, которые теперь действовали бесконтрольно и опустошали все вокруг, добираясь до земельных угодий мона­стыря Монте-Кассино.

Адельхиз, правитель Беневента, тем не менее не отказы­вался от услуг этих малодисциплинированных наемников. Он вынудил жителей Бари, которые оставались ему верны, принять покровительство берберского вождя Халфуна, который, вероят­но, прибыл из Сицилии через Таранто. В награду за поддержку Адельхиз позволил берберу грабить и жечь культовые здания, и тот зашел так далеко, что почти стер с лица земли город Капую, который пришлось отстраивать заново. В 848 году Халфун окон­чательно стал хозяином столицы Апулии. Только принц Людо­вик, прибывший в это время в южную Италию, смог освободить Беневент от безраздельно хозяйничавших в нем наемников и восстановить мир между соперничающими лангобардскими пра­вителями, выступив гарантом при разделении территории Бене­вента на три части: княжества Беневент и Салерно и графство Капуя.

Это было не слишком достойное решение: во всяком слу­чае, оно не устроило и не успокоило Папу Льва ΓV (84 855), кото­рый тогда заботился о превращении храма Святого Петра в кре-

пость, чтобы не допустить его нового осквернения, как произошло в 846 году. Именно при его поддержке в 849 году флот, созданный усилиями жителей Кампании, разбил сарацин в море неподалеку от Остии. Людовик тем временем получил императорскую корону как сорегент Священной Римской импе­рии и снова двинулся на Бари: его подвигли на это мольбы абба­тов Монте-Кассино и Сан-Винченцо в Вольтурно. Однако под­держка лангобардских правителей была настолько неохотной и настолько лицемерной, что он был вынужден с возмущением отступить, так и не предприняв ничего существенного.

Однако император Людовик II не забыл своего позора в Апулии. Оставшись у власти один, он вновь попытался захва­тить Бари: к этому его побуждали аббат Монте-Кассино и лан­гобардские правители Беневента и Капуи (но не Салерно, кото­рый был с ними в раздоре). До нас дошел проект этой новой военной кампании в «Постановлении» («Constitutio») 865 года: он предусматривал сосредоточение войск в Лючере в марте сле­дующего года. Однако потребовался еще год на то, чтобы им­ператор убедил сомневающихся и разоблачил двойную игру своих лангобардских и кампанских подданных. Военная кампания, на­чатая в 867 году, завершилась, после многочисленных трудно­стей, спустя четыре года, в 871 году. С помощью франкских войск, присланных ему братом Лотарем II (но пораженных эпи­демией чумы), византийского и венецианского флотов, усилен­ных за счет хорватских и далматинских кораблей, опираясь на соглашение с правителем Беневента Адельхизом и населением Гаэты (а не Неаполя, который, напротив, предоставил свой порт в распоряжение сарацин), император смог наконец одержать по­беду над последним эмиром Бари, Садваном. Тот яростно сра­жался, — во время отступления ему даже удалось разграбить храм архангела Михаила в Гаргано, — но все же был отправлен в Беневент, в почетный плен к Адельхизу — можно сказать, сво­

ему другу.

Было ли ошибкой со стороны императора проявлять великодушие по отношению к эмиру? Конечно, Бари был отвоеван, и эта побе­да принесла императору действительно громкую славу. Но меж­ду тем в Византийской империи, выходившей из долгого кризи­са, происходили существенные преобразования благодаря сме­лым и энергичным действиям Василия I (867-886), основателя македонской династии.

Тем временем сарацины продолжали активные действия, используя как опорный пункт крепость города Таранто, крупного центра работорговли. Оттуда можно было угрожать Апулии и Кампании до самого Вольтурно. Жители Бари, со своей сторо­ны, больше не имели причин поддерживать отношения с герман­ским императором: в 876 году они обратились к византийским властям Отранто и добились того, что Бари стал главным горо­дом Лангобардской фемы^[7]. Византийцам удалось в 880 году от­воевать и Таранто, но они не смогли помешать мусульманам продолжать свои набеги на Адриатике вплоть до Комаккьо и Градо.

не только военной, но и гражданской властью.

Арабо-берберы отнюдь не были разгромлены. Завоеванием Сиракуз в 878 и Таормины в 902 году они фактически завершили оккупацию Сицилии, а также проникли на территорию Кампании и заключили союз с властями Капуи и Салерно Они снова втор­глись во владения Папы и заставили его платить дань, разруши­ли аббатства Сан-Винченцо в Вольтурно и Монте-Кассино, ос- новалив 882 году опорную базу реки в устье Гарильяно, которая позволяла им держать под прицелом даже Рим: эта угроза была устранена только в 915 году.

Со своей стороны, южноаравийские кальбитские эмиры, обо­сновавшиеся на Сицилии и формально признававшие власть ка­ирских халифов из династии Фатимидов, в X веке начали систе­матические набеги на берега южной Италии, в первую очередь апулийские и калабрийские. Отдельные укрепленные пункты — такие, как Агрополь в Кампании и Санта-Северина в Калабрии — долго оказывали им сопротивление. Новая энергичная кам­пания саксонского императора Оттона II — по образцу той, ко­торую веком ранее провел его предшественник Людовик II, — окончилась неудачей после поражения у мыса Колонна (982). Можно сказать, что с тех пор наступление сарацин в южной Италии шло беспрепятственно — до самой смерти эмира ал- Акхала в 1036 году, после чего мусульманская Сицилия вступи­ла в период необратимой раздробленности. Сардиния и Корсика до самого начала XI века оставались «ничейной землей» с пор­тами, полностью подконтрольными мусульманам.

Тем временем укреплялись береговые базы Магриба, глав­ные опорные пункты морского владычества мусульман в за­падном Средиземноморье. В 915-920 годах был построен го­род-крепость аль-Махдия на побережье современного Туниса; в 960 году берберский вождь Булуккин бин Зири основал Алжир: позже, на побережье между городами Алжир и Аннаба, был за­ложен город Беджаия.

В северо-западной части Средиземноморья сарацинские пираты продолжали свои разорительные набеги; базами им слу­жили порты Испании и острова. Примерно к 890 году, то есть

почти одновременно с основанием сарацинского укреп­

ления в устье Гарильяно, мусульмане снова высадились на про­вансальском побережье: там они устроили сильный опорный пункт во Фраксинетуме (ныне Ла Гардфрене), неподалеку от Сен- Тропеза. Им удавалось, опираясь на него, не только держать в страхе прибрежные города (Марсель, Тулон, Ниццу) и внутрен­ние территории, но и совершать дальние походы. Они достигли даже Западных Альп, где нападали на процессии паломников и торговые караваны. В 906 году они разрушили монастырь Нова- леза близ Турина. Земли, лежащие между Лионским заливом и Тирренским морем, тем временем подвергались атакам ифри- кийских корсаров — в частности, пиратов из ал-Махдии, кото­рые в 934-935 годах напали на Геную. Однако корсары Фракси- нетума, которым ранее удалось заключить соглашения с неко­торыми из местных правителей (например, с Гуго Провансальс­ким), в конце концов утратили чувство меры: в 972-973 годах они подняли руку (то ли по неведению, то ли по ошибке) на одно­го клюнийского монаха, намереваясь похитить его и потребо­вать выкупа. Этим монахом оказался св. Майоль, выдающийся клюнийский аббат: такая дерзость вынудила провансальскую аристократию предпринять активные действия, чтобы раз и на­всегда покончить с пиратским гнездом во Фраксинетуме.

Но только ли корсары — попросту говоря, пираты — ос­новывали эти прибрежные центры, откуда сарацинам порой уда­валось контролировать весьма обширные внутренние территории? Жизнь этих центров не отличалась от жизни приморских горо­дов Апеннинского полуострова, и между ними существует силь­ное типологическое сходство, хотя приоритет в создании таких центров, несомненно, принадлежит мусульманам. Впрочем, если говорить о возрождении (или о возникновении) развитых примор­ских городов христианской западной Европы, то среди факто­ров, вызвавших это возрождение, была и исламская экспансия. Не случайно отношения на море между христианскими и ислам­скими державами (независимо от важности этих отношений для каждой из сторон) были отмечены столкновениями, чередую­щимися с более-менее добрососедскими отношениями в облас­ти торговли. Стоит, пожалуй, заметить, что в начале XI века роли

поменяются: сарацинские поселения, до того более активные и динамичные, переходят к обороне, в то время как христианские центры начинают расти и укрепляться.

Развитию этих маленьких «республик» мусульманских мо- ряков-пиратов-торговцев (бахриййун) сильно способствовали захват рабов и работорговля: типичным примером служит анда­лусская Альмерия, в X веке обязанная своим процветанием в первую очередь этому виду деятельности. Спрос на сакалиба — белых рабов — был особенно высок; что же до особой опера­ции — кастрации, — то этим занимались евреи соседней Почи­ны.

Иначе обстояли дела в восточной части Средиземноморья: в результате контрнаступления, предпринятого императорами македонской династии, Кипр и Крит во второй половине X века вновь вернулись под власть Византии. Что касается торговли, то после самой критической фазы мусульманской экспансии на море, которая пришлась на вторую половину VII и начало VIII веков, она постепенно восстанавливалась. Правда, обитатели западной Европы не были ни главными действующими лицами, ни основными покупателями. Примерно в середине IX века Ибн Хуррададбих в своей «Книге путей и государств» упоминал о купцах, прибывавших из западной Европы, и, несомненно, там проживавших; однако местными жителями их можно было на­звать лишь с большими оговорками. Речь идет о так называе­мых евреях-раданитах (то есть, вероятно, живущих в устье Роны), поставлявших из Европы на Восток такие товары, как оружие, меха и рабов: эти товары везли в порты дельты Нила на кораб­лях, оттуда — на верблюдах до Красного моря, потом снова по­гружали на корабли и отправляли сперва в аравийские порты ал- Джар и Джидду, а затем - в Индию и Китай. Из этих далеких стран везли мускус, древесину алоэ, камфару и кардамон: их доставляли не только в Египет, но и в Константинополь, и даже неотесанным западноевропейским придворным. Важно, однако, что торговые связи и, как следствие, географические познания арабских мусульман IX—X веков, похоже, не охватывали ни Тир­ренское море севернее Амальфи или Гаэты, ни западную Евро­пу как таковую. Это типичное свойство тра­

диционной мусульманской цивилизации, обозначившееся с пер­вых лет существования ислама: не проявлять интереса к про­чим цивилизациям.

При всем том контакты между христианством и исламом (не считая войн и торговли) происходили, причем довольно час­то. Нередко речь шла о попадании в плен или рабство, пусть даже на время. Это, вероятно, случилось в конце IX века с не­ким Харуном ибн Иахйа (по его имени не понять, был ли он хри­стианином или мусульманином), который против своей воли со­вершил весьма длительное путешествие, посетив один за дру­гим оба «Рима»: Новый и Старый. Он попал в плен на палестин­ском побережье, видимо, в результате корсарского набега; непо­нятно, однако, был ли он взят в плен, скажем, византийскими корсарами или же сам совершал пиратские рейды на арабском корабле (где могли быть и христиане), который, напав на какое- нибудь греческое судно, потерпел поражение. Его обратили в рабство И отвезли В Константинополь: отправившись оттуда - мы не знаем, как и почему (возможно, в составе какого-либо византийского посольства) - он пересек весь Балканский полу­остров и через область Венето попал в Италию. Его приключе­ния дошли до нас в рассказе географа X века по имени Ибн Ру­ста. Это рассказ в духе легенд, аналогичных тем, из которых затем возникли так называемые «Чудеса» (Mirabilla) и которые уже имели хождение в византийском мире, а оттуда распростра­нились на мир ислама. В тексте, повествующем о приключениях Харуна ибн Иахйа, говорится о бронзовых набережных Тибра, о чудесной механической птице на вершине колонны перед собо­ром св. Петра, о несметных богатствах и многочисленном населении города, который на самом деле в IX—X веках был скорее малолюдным и переживал упадок.

Более правдоподобные сведения сообщает Ибн Хаукал из Багдада, который примерно в середине X века совершил долгое путешествие из Персии в Испанию и описал мусульманский го­род Палермо. Он побывал и в южной части Апеннинского полу­острова, где хозяйничали тогда лангобарды и византийцы, посе­тил Салерно, Мельфи и даже Неаполь, где, как

он утверждает, лично мог оценить качество льняных тканей - одного из самых ценных предметов местного вывоза.

Однако среди немногочисленных товаров, которые «франк­ский» мир мог предложить миру мусульманскому, самым при­влекательным было железо, особенно в виде знаменитых «фран­кских мечей»: по прочности и красоте они могли сравниться толь­ко с «гаухар» — белой йеменской сталью, которая, как утверж­дали в те времена, была прекрасна, точно дорогая ткань. Дру­гим ценным товаром, который из «страны франков» или Визан­тии по русским рекам и Черному морю прибывал в дар ал-ис- лам, была древесина. Именно поэтому не вызывает удивления сообщение Папы Льва III Карлу Великому о том, что в 813 году несколько сарацинских послов отправились на Сицилию на вене­цианских кораблях (in navigiis Beneticorum). Это сообщение го­ворит не только о нехватке древесины в исламском мире и, сле­довательно, о трудностях, которые испытывал магрибский флот, но и о том, насколько часто венецианцы отправлялись в мусуль­манские страны. По византийскому примеру, венецианцы в те­чение долгого времени издавали законы, запрещающие торгов­лю с Александрией и Египтом, находившимися под властью мусульман, а также вообще со всякой землей, занятой «гнусней­шим родом сарацин» (iιcfandissima gens Sarraccnorum). Однако история с мощами апостола Марка, перевезенными во второй трети IX века из Александрии венецианскими купцами, казалось, имела целью узаконить это нарушение существующего правила, придав ему вид благородного предприятия. Это правило, впро­чем, едва ли соблюдалось скрупулезно: еще в 960 году власти города повторили запрет на работорговлю и перевозку чужезем­ных пассажиров на венецианских кораблях, а в документе 971 года говорится, что венецианцы имеют обыкновение возить дре­весину, металлы и оружие на рынки Александрии. Однако вско­ре венецианская экономика и торговля претерпят большие изме­нения с приходом к власти дожа Пьетро II Орсеоло (991-1008), завоевателя Истрии и Далмации. Орсеоло в корне пересмотрит торговые связи как с Константинополем - это видно по знаме­нитой «Золотой булле» 992 года, — так и с фатимидским хали­фом Каира. О соглашениях с Египтом нам известно немногое,

но можно смело утверждать, что между ним и Венецией уже тогда завязались дружеские отношения: они сохранятся и на про­тяжении последующих веков, несмотря на все потрясения — кре­стовые походы, падение фатимидского халифата в XII веке и мамлюкский переворот в XIII в.

Малое количество письменных источников, отражающих торговые связи между мусульманским миром и миром «фран­ков» в IX—X веках (несмотря на богатейшее собрание доку­ментов из каирской синагоги Эзра), в каком-то смысле ком­пенсируется многочисленными материальными свидетельства­ми, которые подводная археология не так давно предоставила в распоряжение ученых. Это обломки кораблей и керамика, гово­рящие о довольно оживленном товарообороте в северной части Тирренского моря в тот период.

То, что торговля с арабскими странами в Средиземном море приобрела большое значение, можно заключить и по распрост­ранению мусульманских монет: вскоре они стали ходить нарав­не с византийским денарием, знаменитым гиперпером или би- зантом, акое-где даже заменили или сильно потеснилиего. Впро­чем, арабский динар — как видно по хорошо известной сикуло- арабской чеканке — содержал 4,25 грамма золота, как и дена­рий. Еще более распространенной была монета в четверть ди­нара —руб ’а, которая быстро распространилась на Сицилии и в южной части Апеннинского полуострова, где получила название тарий («свежая», то есть только что отчеканенная монета): до недавнего времени оно служило разговорным обозначением де­нег на юге Италии. Серебряные монеты были в основном пред­ставлены дирхамом (название, пришедшее через персидский язык и происходящее от слова драхма) весом в 2,90 грамма и мелкой харрубой весом в 0,2 грамма. Спрос на тарий был так высок и эти монеты были так распространены, что в X веке жители Амальфи и Салерно подделывали их: эти подделки, од­нако, можно легко распознать по так называемым псевдоарабс- ким надписям, которые напоминают арабские, но в действитель­ности не имеют никакого смысла. Даже на Руси ходили арабс­кие монеты, не столько золотые (которые, вероятно, служили средством на-

копления), сколько серебряные. «Древнерусская ногата со­ответствовала арабскому дирхаму и получила свое название от арабского слова накд — полновесная монета.