МОЖЕТ ЛИ УКРАИНА БЫТЬ ПОЛЬШЕ ПРИМЕРОМ? ИДТИ НА ЗАПАД, НО НЕ ПУТЕМ, КОТОРЫМ ШЕЛ ЗАПАД

Одиннадцать лет назад большинство населения Украины полагало, что из всех стран бывшей системы социализма Украина имеет наилучшие шансы на реформаторский успех, что в кратчайший срок она сравняется с Францией.

Но уже через 5—6 лет, а сейчас тем более, народ разуверился в своей судьбе и за счастье считает приблизиться хотя бы к Польше. К той Польше, которая сама далека от совершенства, которая представляет пока что лишь периферию мировой экономики. В Украине, похоже, забыли, что еще недавно мы превос­ходили Польшу не только по научно-технологическому потенциалу (что есть главное в шансах на успех), но и по потенциалу потребительскому. Забыли и о том, что в конце 80-х—начале 90-х именно мы снабжали Польшу товарной мас­сой, особенно промышленными товарами потребительского назначения.

Но сейчас это все позади. И все же вопрос о сравнительных шансах на ус­пех при взаимно благоприятных реформаторских возможностях не потерял для Украины своей актуальности.

Конечно, польская продвинутость снижает соревновательные возможности Украины. Однако последнее не означает, что преимущества Украины полност­ью утрачены. При благоприятных общих предпосылках, появлении сильной, честной и компетентной власти, а также при нащупывании верной реформатор­ской тропы Украина имеет перспективу, не сравнимую с перспективой Польши.

Следует, конечно, сделать оговорку: по сугубо рыночным критериям По­льша была, есть и будет сравнительно с нами впереди. И осознание этого фак­та приводит многих в уныние

Но в том-то и дело, что потенциал успеха в современном мире определяе­тся не столько предрасположенностью к рыночному саморегулированию (эта предрасположенность, к примеру, в Германии и Японии уступает польской), сколько способностью осуществить технологический рывок, рывок, который, как ранее отмечалось, входит в противоречие со «свободой» рыночного само­регулирования.

Польша не является страной, потенциально ориентированной на техноло­гический прогресс, в этом отношении наши соперницы — это Россия и Че­

хия. Но встает вопрос: а что от нас осталось и возможно ли наше технологиче­ское возрождение?

Начнем с того, что критерием здесь служит не только нынешнее состоя­ние экономики, но и экономико-технологическая генетика, в которой может теплиться жизнь и сохраняться «эффект феникса» даже в ситуации крайней (как сейчас) разрухи.

По историческим меркам еще вчера мы были страной (составляющей страны), весьма продвинутой по части формирования индустриального ядра и сложных агрегированных многофакторных структур. Мы располагали органи­зационно-экономическим организмом, который по степени сложности и го­товности к технологическим рывкам был ближе к США и другим высокораз­витым странам Запада и Востока (например, Японии), чем Польша или Бол­гария, с одной стороны, или Турция, Испания, Мексика — с другой.

Об этом, в частности, свидетельствовало функционирование мощнейших народнохозяйственных комплексов, которые интегрировали диверсифициро­ванную отраслевую структуру (ВПК, ТЭК, машиностроительно-инвестици­онный и др.), а также наличие передовых (по мировым критериям) науки и об­разования. В сознании народа почти на протяжении века формировалось убеж­дение в его причастности к научно-технологическому прогрессу и общей об­разованности, что тоже очень важно. Все это, даже если оно полуразрушенное, имеет отношение не только к производству, но и к возможностям государст­венно-рыночного реформирования, — такого реформирования, которое пока что недоступно Польше, оно доступно лишь высокоиндустриальным странам

Важно поэ тому скорее прервать навязанный стране путь движения от сложного к примитивному и развернуть страну в сторону того сложного, ко­торое являет собой путь прогресса.

Наша рыночная трансформация должна отталкиваться не от рынка при­митивных экономик, а от совершенных экономических систем, опосредству­ющих формирование постиндустриального общества.

Конструкцией, несущей реформаторский успех, а значит, и социально- экономическое будущее, явилось бы прежде всего «ожившее» индустриальное ядро. Втягивая экономику в будущее, формируя стратегию роста, индустри­альное ядро (в том числе ВПК) не только формирует мощный инвестицион­ный спрос, но и дает импульс своеобразному самофинансированию, посколь­ку скачкообразно расширяет кредит под залог капитала.

Срабатывает и то забытое у нас обстоятельство, что стратегический эф­фект — это категория более высокого ранга сравнительно с прибылью. Ведь именно реализация дальней стратегии, выстраивающей приоритеты будуще­го, со временем обернется высочайшей выгодой. Новинки, производные от перспективных инноваций, характеризуются иногда нормой прибыли до 2000-3000%.

Но истощенной стране поначалу важнее другое: само разворачивание ин­дустриального ядра в будущее оказалось бы магнитом, притягивающим капи­талы и доходы незамедлительно.

Сам этот процесс не может состояться без подкрепления его радикальными переменами в механизмах макрорегулирования. Что в свою очередь, но уже в

сугубо реформаторском ключе, могло бы выгодно отличать нас от той же Поль­ши. Отличать, поскольку требуемые в этом случае перемены в макрорегулиро­вании определяются нашей прошлой индустриально-экономической генети­кой. Именно наличие индустриального ядра, а с ним — остатков многоуровне­вых, взаимно интегрированных комплексов дает возможность и даже требует восхождения системы макрорегулирования на более высокий уровень.

Ранее уже говорилось о различиях в макрорегуляторах в странах, с одной стороны, претендующих, а с другой — не претендующих на индустриальный прорыв в сферу высоких технологий.

Те, кто не претендует и не имеет к этому наличных предпосылок, могут вполне удовлетвориться схемой усеченного макрорегулирования, лишенного стратегического финансово-инвестиционного контура.

Иной может быть судьба страны, уже поднявшейся, как Украина, на отно­сительно высокую ступень индустриальной и народнохозяйственной сложно­сти. Простые рыночные механизмы, такие, как в Польше или Венгрии, здесь не сработают. Они не в силах овладеть достаточно сложным, к тому же иско­верканным и многоукладным, весьма утяжеленным народнохозяйственным организмом. Для них путь от сложного к простому, каким мы идем сейчас, есть путь самоубийства. Чтобы не пропасть, им остается идти на модерный реформаторский прорыв, причем вначале на главном, макроэкономическом направлении.

Без этого прорыва, без оснащения хозяйственного комплекса мощнейши­ми устройствами макрорегулирования, способными совладать с индустриаль­ными завалами, страна идти вперед не может. Но если ей удастся овладеть мак­роустройствами, рассчитанными на высокоразвитые экономики, то Польша с ее раннерыночными успехами снова останется позади.

Что же касается возможностей, определяющих успех на почве полновес­ной стратегически-тактической системы макрорегулирования, то они сводят­ся примерно к следующему.

Во-первых, сам фактор технологического «выстреливания» в будущее как бы пролонгирует и тем самым усиливает механизмы достижения экономичес­кого равновесия. Экономика перестает быть простым скопищем рыночных связей и, соответственно, товаропроизводителей. Само доминирование в про­цессах макрорегулирования финансово-инвестиционного контура как конту­ра стратегического содействует преодолению той хрупкости, пугливости и не­устойчивости, которую несет голый, нестратегический (то есть нынешний) макромонетаризм.

По ходу маятниковых колебаний система будет тяготеть к устойчивой равновесности. Даст знать о себе тенденция равносильности процентной став­ки и предельной эффективности капитала, опосредствованная итерациями долей потребления и сбережения в доходах.

При этом процессу перетока средств из спекулятивного в реальный сектор экономики будет содействовать как формируемая в этой новой ситуации от­

носительная независимость долгосрочных вложений от краткосрочных по ли­нии процентных ставок и инфляции, так и расширение границ неинфляцион­ного увеличения денежной массы, о чем говорилось ранее.

Во-вторых, самовоссоздание стратегических механизмов макрорегулиро­вания коренным образом изменит структуру инвестиций в пользу более цен­ной инвестиционной составляющей. Ведь сама значимость функционирова­ния финансово-инвестиционного стратегического контура состоит не столь­ко в накоплении капитала, сколько в его (капитала) перераспределении из менее эффективных сфер в более эффективные, то есть, как правило, высоко­технологичные.

Причем и привлечение, и перераспределение капитала происходит в ре­жиме саморегулирования, что раздвигает границы рыночной свободы, усили­вает наиболее заблокированную у нас межотраслевую конкуренцию. Вместо старых комбинаций техники, ресурсов, рабочей силы будут естественным ры­ночным путем появляться новые, что окажет соответствующее влияние на структуру спроса, на появление новых изделий и новых технологий.

Конечно, при выходе из кризиса в условиях крайней истощенности велик соблазн отдать предпочтение всецело быстроокупаемым проектам. Они, безус­ловно, нужны, однако чрезмерность такого уклона — своеобразный наркотик для коммерческих банков, и это может загубить перспективу. Особенно это ка­сается стратегических иностранных инвесторов, которые, в отличие от спеку­лятивного капитала, предпочитают вкладывать деньги в нечто перспективное.

К тому же, как свидетельствует опыт стран Юго-Восточной Азии (напри­мер, Южной Кореи), именно упор на стратегические высокотехнологические проекты оказывает наибольшее влияние на развитие экономики.

В-третьих, господство финансово-инвестиционного стратегического кон­тура создает благоприятные предпосылки для создания организационного строя производства, адекватного процессам глобализации.

Напомним, что монетарные макрорегуляторы с их ориентацией на сию­минутность рассчитаны на культ отдельных, особенно мелких и средних това­ропроизводителей. Между тем в конкуренцию на мировой арене вступают не отдельные фирмы, а мощные ТНК с оборотом 5—6 млрд долларов. Да и из пределов отдельных стран в игру на мировую арену вступают все чаще не пре­дприятия, а клястеры, то есть подотрасли, а то и отрасли. Формированию же оргструктур, адекватных этим критериям, содействует государство, что в чем-то ущербно, даже если и выгодно. Иное дело — механизмы стратегичес­кого финансово-инвестиционного саморегулирования.

И хотя на старте без управленческой опеки государства не обойтись, все же лучше, когда макроэкономическое саморегулирование дальнего прицела его замещает и оттесняет. Это дает стране, особенно с позиций международ­ной легитимности, большие преимущества. В стране гармонично утверждает­ся столь важный в нынешних условиях корпоративный капитализм с его мно­гоэтажным (малым и средним) бизнесом на «подбрюшье».

Так что именно формированию в стране системы стратегического макро­регулирования содействует создание гигантских корпораций с развитой стру­

ктурой многоканальных вертикальных связей, которые (и только они) спосо­бны конкурировать на мировой арене, а значит — содействовать стране «на равных» интегрироваться в глобальное пространство. В условиях, когда гло­бальная экономика становится правящей, это особенно важно.

Процесс корпоратизации, содействующей рыночной централизации, од­новременно содействует оптимизации структуры бизнеса и диверсификации отношений собственности. Под сенью гигантов расцветает и умножает свои ряды малый и средний бизнес. Здесь функционирует бесчисленное множест­во фирм и даже отдельных предпринимателей, так или иначе обслуживающих корпоративные интересы, а значит, привязанных к ним через финансовую, информационную, технологическую и даже организационную зависимость. Тут же, через трехэтажность бизнеса, решается львиная доля проблем занято­сти, поскольку на периферии крупных корпораций, у них в «подбрюшье» и под их влиянием, идет интенсивное формирование трудоемких производств и услуг, включая услуги финансовые.

И эти отношения вовсе не сводятся чисто к рыночным, то есть таким, ко­торые характеризуются неопределенностью и высоким риском, хаотичностью и стихией саморегулирования, основанной на индивидуальной конкурентно­сти.

Сам фактор фиксируемости и предсказуемости результатов деятельности крупнейших корпораций (что связано с контрактной системой) обеспечивает зависимым мелким предпринимателям устойчивость, снижение рисков и час­то — выведение на перспективные технологические направления деятельнос­ти. Для нашей же страны, погрязшей в рыночной мелочевке, особенно важ­ным может оказаться обслуживание малым и средним бизнесом технологиче­ских запросов крупнейших корпораций.

Заметим, что выполнение подобных задач бизнесменами малого формата само по себе является признаком устойчивого вхождения страны в круг элита­рного мирохозяйственного сообщества. В такой и только в такой ситуации в стране формируется полноценный средний класс. Класс, состоящий не из чел­ночных и базарных полубомжей, а из обширного слоя весьма состоятельных высококвалифицированных рабочих и технической интеллигенции.

Сугубо элитарным содержанием насыщаются в подобной ситуации и от­ношения собственности. Наряду с рутинным вариантом частной и государст­венной собственности, не выходящей за рамки фирмы, а также плоским, од­номерным и мало что у нас дающим акционированием, в условиях корпора­тизации формируются формы собственности, являющиеся прообразом пост­индустриальных вариантов присвоения.

Многоканальным вертикальным связям, пронизивающим гигантские корпорации, адекватны диверсифицированные пучки прав собственности. В них проявляются в контексте присвоения как рыночные, так и нерыночные отношения, в том числе отношения планирования и управления, а также сло­жнейшей иерархии финансового контроля и личной унии. Все это — призна­ки причастности страны к разряду избранных экономик, в которых рынок — лишь компонент в сложнейшем конгломерате современных регуляционных механизмов, являющихся провозвестниками постиндустриальной эпохи.

Отношения собственности, как известно, выступают формирующим на­чалом всей системы экономических отношений. Будучи обогащенными и ие­

рархически-функционально усложненными, они определяют собой высокое качество институциональной системы. Последняя же есть венец реформатор­ских преобразований и главное условие экономического роста. Она же, то есть высококлассная институциональная система (институты — это совокуп­ность опосредствованных правом рычагов, структур, механизмов и форм, обе­спечивающих функционирование экономических, организационных, соци­альных и информационных отношений), а не искусственно придуманная ад­министративная реформа, обеспечивает надлежащую роль государства в сло­жных рыночных отношениях, в кооперации различных форм капитала. На этой почве, следовательно, утверждается и высокоэффективный (а не разру­шительный, как у нас) либерализм.

Национальный капитал в таких условиях вполне может стать самодостато­чным в том смысле, что обретает способность интегрироваться в глобальную систему и чувствовать себя в ней достаточно комфортно. С другой стороны, движение потоков капитала в нашу сторону оказывается в этом случае не опа­сным, а благотворным (как, например, приход японского капитала в США или арабского — в Великобританию).

В условиях, когда глобальная экономика становится на планете правящей и системной, все это крайне важно. Ведь там, где раньше действовали госу­дарства, теперь сплошь и рядом именно глобальные игроки по-своему реша­ют проблемы. Причем внутристрановые критерии и оценки определяются эф­фективностью не странового, а глобального финансово-инвестиционного ка­питала.

Поскольку же и привлечение, и регулирование потоков капитала оказыва­ется подвластным самонастраивающимся макрорегуляторам, то государство, а значит, и бюджет, отодвигается из области прямого взаимодействия с субъе­ктом хозяйствования. И именно в этом случае государство по-настоящему становится верховным субъектом социальных отношений, что важно для пре­вращения развития в социально ориентированное.

Все это не означает умаления роли государства в экономическом разви­тии. Влияние государства на экономику становится даже более обширным и тем более — эффективным, благодаря перемещению центра тяжести с адми­нистративного воздействия на дистанционное, осуществляемое через форми­руемые государством институты. Причем именно система институтов обеспе­чивает превращение финансово-инвестиционного капитала в главный рычаг развития экономики, что дает стране со сложившимся индустриальным ядром и мощными народнохозяйственными комплексами решающий перевес перед остальными, то есть теми, у кого всего этого нет. Ибо кругооборот финансо­вого капитала выстраивает в этой ситуации все остальное. И на мировом про­странстве действует денежная система во главе с финансово-инвестиционным капиталом.

Выполняя в экономике важнейшие функции осуществления реформ и устанавливая правила рыночной игры посредством институциональной эво­люции, государство этим, конечно же, не ограничивается. Важнейшей сторо­ной его деятельности в условиях рынка является, как мы знаем, осуществле­ние макроэкономической монетарной политики. К экономическим (а не только социальным) приоритетам относятся также регулирование государст­вом кругооборота дохода и влияние на формирование нормы сбережения. Ва-

жнейшими остаются функции регулирования внутреннего и внешнего долга, обеспечения бюджетно-денежного равновесия, коррекции внешнеэкономи­ческих отношений и так далее.

И, конечно же, для государства, претендующего на роль высокоразвитого, первостепенной является задача не только создания, но и последующего под­держания макросистемы саморегулирования, оснащенной стратегическим финансово-инвестиционным контуром.

В странах же, не испытывающих такой потребности (что в немалой степе­ни определяется социокультурной генетикой), полагаться в области организа­ционно-технического развития можно лишь на зарубежные транснациональ­ные компании, которые, снимая сливки, неизбежно заводят чужую им страну в ловушку технологического отставания.

Оппоненты могут сказать, что новые индустриальные государства Юго- Восточной Азии добились выдающихся успехов, сравнимых с успехами Запа­да, не опираясь на индустриальное ядро и другие компоненты генетики. На самом деле это не так. Во-первых, на старте их выводили на траектории про­гресса Япония и Запад, чего сейчас скорей всего не будет. Во-вторых, что еще важнее, в этих странах срабатывала генетика конфуцианских ценностей, пред­полагающих не только трудолюбие, но и порыв к науке и знаниям.

Понятно, что в рассматриваемом плане потенциальная возможность Украины сравнительно с Польшей идеализирована. Важно напомнить, что идущие от прошлого обстоятельства, которые описаны как многообещающие, еще с большим шансом оказываются гирями, которые тянут вниз. У Польши в этом смысле есть преимущества сравнительной отсталости, да и сугубо ры­ночные предпосылки, которые пока что срабатывают однозначно. Тем более, что наши потенциальные преимущества не только сейчас оказались на исхо­де, но и в советском прошлом отличались перекосами, значительной дефор- мированностью, а также губительной для прогресса многоукладностью, то есть сочетанием передового и архаичного.

Так что очень многое в деле опоры на былую продвинутость будет зависеть от расчистки «авгиевых конюшен» нашей индустриализации, и в первую оче­редь — от свертывания и ликвидации безнадежных производств, не отвечаю­щих ни требованиям современного рынка, ни критериям технологичности.

В заключение надо затронуть и еще одну расхожую мифологему, согласно которой добиться жизненных стандартов Запада можно лишь посредством тех же преобразований, которые осуществил Запад, в частности, вульгарного пер­воначального накопления. Дескать, у них капитал был вначале бандитский, и нам этого не избежать.

Вполне понятно, что такое оправдание происходящего основано в первую очередь на корысти тех, кто этот самый «наш капитализм» делает. Но сам об­ман народа, внушение, что иначе не бывает, а значит, и зомбирование прос­тых людей по части смирения и принятия происходящего в решающей степе­ни зиждется на невежестве, на незнании того, как все происходило на Западе.

А между тем первоначальному накоплению на Западе, — но не в Америке, а в Западной Европе, посвящены многочисленные, в том числе у нас переве­денные, труды (например, М.Вебера). И в этих трудах процесс первоначаль­ного накопления сравнительно с нашими представлениями описан с точнос­тью «до наоборот». Так, доказано, что решающим источником успехов в Ев­

ропе было пуританство первых богачей; что народ им доверял во многом из-за общего подъема накопительского духа на базе протестантской этики; что важ­ную роль в самом становлении капитализма сыграли прокатившиеся по Евро­пе религиозные войны, которые дискредитировали даже в глазах зажиточного населения роскошь, кураж и потребительские излишества. И не случайно ус­пех первоначального накопления имел место (как показал тот же М.Вебер) в странах протестантизма, а не католичества.

Америка тут не в счет, там была колонизация, а коренного народа, с кото­рым бы проводился эксперимент первоначального накопления, просто не бы­ло. Туда из стран уже состоявшегося капитализма съехались авантюристы. Да и само обогащение имело специфические источники.

Как видим, нашему вульгарному и бандитскому первоначальному накоп­лению нет оправдания прежде всего с позиций западноевропейского, то есть классического, опыта. Все там было иначе, потому и был успех.

Не менее странной и наивной является попытка доказать, что жить по за­данным стандартам можно, лишь делая все, как Запад.

Во-первых, на этом мы уже существенно обожглись, пытаясь внедрять рыночные отношения в неподготовленной враждебной рынку среде.

Во-вторых, мировой опыт показал, что достижение успехов Запада, если это вообще для той или иной страны возможно, требует от незападных наро­дов поиска не сходного, а, напротив, отличного от Запада пути.

Так, Япония, практически достигшая в прошлые (докризисные) годы по­казателей западного благополучия, не смогла бы этого сделать, следуя проза­падным рецептам. Лишь умелое использование традиционных ценностей, до­зированно сочетаемых с западными, обеспечило стране успех в режиме «эко­номического чуда». То же самое относится к Китаю и новым индустриальным странам Юго-Восточной Азии.

Напомню, что и Запад достиг успеха не благодаря рецептам и приемам, рассчитанным на все народы. И не просто из-за опоры на рыночное саморегу­лирование как таковое.

Главные источники экономического взлета — в уникальных, свойствен­ных лишь западному миру качествах и ценностях в виде всепобеждающего ра­ционализма, неутолимой жажды успеха, а также индивидуализма, основанно­го на богоподобии, и, наконец, идеалах протестантской этики.

Спрашивается, есть ли что-то подобное у нас?

Увы, нет. Наш местечковый, хуторской индивидуализм — антипод запад­ного. Трудоголики, если и были, давно перевелись. А протестантской этике и жизни во имя личного успеха пока что противостоят и воровство, и компра- дорство, и разрушительный для рыночного старта гедонизм.

Все это не означает, что у нас нет тех ценностей, которые при благоприят­ных условиях не дали бы взрывного рыночного эффекта. Но это отнюдь не ценности столь непохожего на нас Запада. Поэтому на смену псевдоевропейс- кой бутафории и бесполезному хвастливому самоутверждению должны прийти свои рычаги и стимулы, соединенные, конечно же, с лучшим, для нас доступным западным и восточным опытом. И именно в этом, а не в трусли­во-паникерском или же мифологическом смысле важно пройти путь к совре­менному, причем не архаичному (как’мы нацелились первоначально), а моде­рному рынку.