Кризис и трансформация Китая в сер. XIX — сер. XX вв.

Первая Опиумная война и открытие Китая для европейской колониаль­ной экспансии означали вступление огромной многотысячелетней империи в новый этап ее существования, в период колониализма.

Многое теперь зависело от того, как традиционная структура столь мо­щной и обширной империи с ее тысячелетними исключительными по силе и значимости традициями будет реагировать на перемены в жизни страны. Реакция эта не могла быть слабой — слишком большие силы пришли в дви­жение. Вопрос был лишь в том, какую форму примет ответ древней империи на вызов эпохи и символизировавшей ее чужеземной системы колониально­го капитала.

Эта форма вначале оказалась традиционной для Китая, т. е. такой, в ко­торой почти не была заметна антииностранная, антизападная линия недоволь­ства. Даже напротив, чуждые традиционной структуре западные христиан­ские идеи сыграли чуть ли не решающую роль в формировании той идей­ной доктрины, под знаменем которой многомиллионные массы китайского крестьянства выступили против царствующей династии и даже были близки к тому, чтобы одержать над ней верх. Как это могло случиться и как это по­нимать?

Результатом масштабного ввоза в страну опиума было как массовое от­равление населения южных провинций страны, так и выкачка из нее сереб­ра и связанный с этим резкий финансово-экономический дисбаланс. Лян, т. е. унция серебра, в 1830 г. соответствовал примерно 1000 медяков-вэней, в

начале 40-х гг. — полутора тысячам, в 1848 г.

Восстаниями руководили различные тайные общества, идейно-доктри­нальная основа которых при всем разнообразии восходила примерно к оди­наковому набору лозунгов и требований, окрашенных чаще всего в религиоз­ные, преимущественно даосско-буддийские цвета: восстановить социаль­ную справедливость, покарать нерадивых чиновников, отнять излишки у богатых. На этом общем фоне в начале 50-х гг. выделилось движение тай- пинов ¹.

Идея тайпин (великое равенство) восходит к рубежу эр. Однако во 2-й четв. XIX в. она стала интерпретироваться несколько иначе. Идеолог движе­ния тайпинов Хун Сю-цюань (1814—1864), неудавшийся претендент в кон­фуцианские сюцаи (он трижды терпел поражение на экзаменах на первую степень), в начале 40-х гг. в Гуанчжоу (Кантоне), куда он ездил сдавать экза­мены, сблизился с христианскими миссионерами и проникся их идеями. Из христианства Хун взял, во-первых, идею о едином Боге, чьим пророком он вскоре себя объявил, а во-вторых, столь близкую китайской традиции идею о социальном равенстве и справедливости, которую он идентифицировал с принципом тайпин.

Хун основал новое «Общество поклонения Богу» с традиционной для китайцев внутренней сплоченностью, железной дисциплиной, полным по­виновением младших и низших высшим и старшим. Он резко выступил против привычных для восставшего китайского крестьянства даосско-буд­дийских лозунгов и изображений, заменив их почитанием высшего христиан­ского Бога, идентифицированного в какой-то мере с конфуцианским Не­бом. Однако на практике это вполне сочеталось как с традиционным конфу­цианским культом морального совершенства, самодисциплины, ритуально­го церемониала, так и со столь же традиционными даосско-буддийскими требованиями равенства в его наиболее примитивной уравнительной форме.

Такая смесь оказалась достаточно жизнеспособной для того, чтобы увлечь миллионы ставших тайпинами китайских крестьян. Войско тайпи­нов, хорошо организованное, разбитое на мелкие военно-религиозные ячейки с совместным строго регламентированным бытом (общность имуще­ства и снабжение из общих складов, казарменные условия существования), стало быстро одерживать победу за победой, занимать один южнокитайский город за другим. Сделав своей столицей Нанкин, тайпины вскоре оказались перед необходимостью организовать управление уже достаточно большим государством. Казарменный аскетизм был для этого недостаточен. При-

См.: Дискуссия о тайпинской революции // Проблемы Китая, 1929, № 1; Кара-Мур­за А, Тайпины. — М., 1950; Тайпинское восстание 1850—1864 гг. Сборник документов. — М., 1960; Илъюшечкин В. П. Крестьянская война тайпинов. — М., 1967; Аграрные отноше­ния и крестьянское движение в Китае. — М., 1974.

шлось ориентироваться на традиционные китайские формы управления, вплоть до конфуцианских экзаменов на ученую степень. Естественно, это не могло не поколебать прежних устоев и принципов идеологии тайпинов.

Уже в середине 50-х гг. движение тайпинов, как это не раз случалось в аналогичных ситуациях с крестьянскими восстаниями в Китае, обрело очер­тания привычной для империи бюрократической структуры. Его руководи­тели получили княжеские титулы, обзавелись дворами и гаремами, стали ожесточенно соперничать между собой за власть. Тем временем события в Китае и явная неспособность маньчжурской династии справиться с восстав­шими начали всерьез беспокоить европейские державы, лишь недавно отк­рывшие двери Китая для колониального капитала. Воспользовавшись не­значительным инцидентом в качестве предлога, англичане осенью 1856 г. высадили войска в Гуанчжоу. Позже к ним присоединились французы. Гуанчжоу был захвачен, войска стали продвигаться к Шанхаю, затем (в мае

1858 г.) были высажены на севере, близ Пекина и Тяньцзиня.

Пинские власти предпочли пойти на переговоры и новые уступки дер­жавам-захватчицам (Тяньцзиньский договор 1858 г.).

Тем временем тайпины, некоторое время находившиеся в состоянии ос­трого внутриполитического кризиса, как бы обрели свое второе дыхание. В

1859 г. в Нанкин прибыл один из близких родственников Хун Сю-цюаня — Хун Жэнь-гань, ряд лет проведший в Гонконге в общении с христианскими миссионерами. Он принес с собой программу новых реформ, явственно нес­ших отпечаток иноземного влияния. Суть преобразований сводилась к тому, чтобы содействовать частнособственническому предпринимательству, заим­ствуя при этом у Запада его опыт, достижения и даже некоторые институты. Но при этом следовало по-прежнему укреплять дисциплину, бороться с суе­вериями и всемерно укреплять власть государства. Впрочем, нововведения Хун Жэнь-ганя в том, что касается следования западному опыту, не могли быть реализованы. Более того, поладившие с цинским двором державы те­перь, с начала 60-х гг., были заинтересованы в том, чтобы покончить с тай- пинами (по букве новых договоров с Китаем после разгрома тайпинов они приобретали некоторые привилегии в районе бассейна Янцзы, оплота госу­дарства восставших).

Это привело к тому, что державы, с одной стороны, стали вооружать мань­чжурское войско, а с другой — сами решили вмешаться в ход военных дейст­вий. Была создана бригада во главе с англичанином Уордом (после его смер­ти ею командовал Гордон), которая нанесла тайпинам ряд существенных поражений. Активизировали военные действия и добились некоторых успе­хов и цинские армии. Началась блокада Нанкина.

ровки войск тайпинов (в частности, армии Ши Да-кая) время от времени еще достигали успехов, участь восстания в целом была уже решена. В 1864 г. Нанкин был взят штурмом, Хун Сю-цюань покончил с собой, Хун Жэнь- гань был взят в плен и казнен. Вскоре и оставшиеся войска тайпинов пре­кратили сопротивление. С последней в истории императорского Китая великой крестьянской войной было покончено. Восставшие потерпели поражение.

Феномен тайпинского восстания поучителен во многих отношениях. Но для нашего анализа важнее всего обратить внимание на его общую полити­ко-идеологическую направленность. Это не была антизападная, антиколо­ниальная акция, не было сопротивление традиционной структуры нежелатель­ным нововведениям. Дело в том, что нововведения как таковые еще не успели сказаться и повлиять на структуру, вызвать с ее стороны сопротивление. А то, что уже успело проявить себя (ввоз опиума, утечка серебра и финансо­во-экономический кризис), было лишь привычными в истории империи сигналами, свидетельствовавшими о нарушении приемлемой жизненной нор­мы и о необходимости противостоять такого рода нарушениям. К этому ки­тайская традиционная структура привыкла, на этот случай существовали ве­ками отработанные нормы социально-политической реакции. Именно так и следует расценивать крестьянские движения 40-х гг., приведшие в итоге к восстанию тайпинов.

Целью тайпинов, как это явствует из их лозунгов и практики, было стрем­ление восстановить нарушенную норму, добиться социальной справедли­вости (такой была цель всех китайских, да и не только китайских крестьянс­ких движений). Средством для достижения цели были опять-таки привыч­ные для традиционного Китая формы, сводившиеся к созданию нового го­сударства, организованного по обычной для Китая модели (альтернативы просто не было), но более непримиримого к отклонениям, наносящим вред стране и народу. Непривычным было идейное наполнение политических программ.

Речь идет как о христианстве, так и о программе реформ Хун Жэнь-ганя с ее попытками провозгласить курс на поддержку частнопредпринимательс­кой деятельности.

Судя по всему, идея Бога была поглощена привычным представлением о конфуцианском Небе, а сакральность пророка Хуна слилась в представле­нии масс с обычной для них сакральностью верховного правителя, сына Не­ба. Поэтому вернее вести речь не столько о роли западной религии и запад­ных влияний в идеологии тайпинов, сколько о самом факте, самом феноме­не. Суть и смысл этого феномена в том, что Запад и его идейный символ — христианство — в середине прошлого века, на заре колониальной экспансии в Китае, не воспринимались как нечто чуждое, угрожающее, одиозное. Это

было что-то новое, необычное и даже в чем-то близкое своему, привычно­му— именно эти близкие к китайской традиции моменты и были заимство­ваны из христианства Хун Сю-цюанем.

Иными словами, тайпинское восстание не было в полном смысле реак­цией традиционной китайской структуры на колониализм. Оно было реак­цией на кризис, хотя сам кризис был спровоцирован колониализмом. Что же касается христианства, то о католической его версии, связанной с пребы­ванием в Китае в XVI—XVII вв. иезуитов *, страна уже успела забыть за дол­гие века ее изоляции от европейцев. Протестантская же версия, с которой и познакомился Хун после открытия Китая для колониальной экспансии, еще не успела стать символом чуждого влияния. Просто то, что было в этом уче­нии созвучным с традицией, оказалось воспринятым идеологами тайпинов.

Поражение тайпинов сняло проблему распространения христианских идей среди крестьян, но поставило немало новых вопросов, важных для страны. Первым из них был вопрос о формах существования Китая в новых условиях. Условия эти характеризовались, с одной стороны, слабостью ди­настии, с трудом восстанавливавшей свои силы после изнурительной войны с тайпинами и энергичного натиска колониальных держав; с другой — про­никновением в страну иностранного капитала и связанным с этим посте­пенным крушением традиционной структуры, неизбежной и мучительной переоценкой ценностей. Решение проблемы затянулось более чем на столе­тие. Но его основные принципы начали отчетливо вырисовываться сразу же после тайпинского восстания. Они сводились к тому же, что было характер­но для всего Востока: к сопротивлению и приспособлению. Впрочем, в Ки­тае и то, и другое приняло, естественно, свои, китайские, обусловленные тысячелетней традицией формы.

После поражения тайпинов и с началом интенсивного проникновения в Китай европейских Англии и Франции, а затем и России, Германии, Япо­нии и США, страна вступает в столетний период мучительных трансформа­ций, восстаний, революций, гражданских войн и борьбы с иностранной (японской) интервенцией, чему посвящена обширная литература ^[31][32].

Продемонстрированная в годы Опиумных войн и тайпинского восста­ния слабость цинской империи и энергичное укрепление в Китае колони­ального капитала вызвали к жизни естественную реакцию самосохранения. Проявлением ее стала политика самоусиления, ставшая генеральной линией империи в последней трети прошлого века. Поставленные перед очевидным фактом, правители империи, начиная от всесильной императрицы Цыси и ее ближайших помощников типа Ли Хун-чжана и кончая чиновниками на местах, вынуждены были признать превосходство европейского оружия. Де­

ло модернизации страны руководители цинского Китая решили взять в свои руки, оставив за колониальными державами лишь право на торговые опера­ции и финансирование промышленного и иного строительства. Конечно, колониальный капитал тоже быстро укреплял свои позиции в Китае в конце прошлого века, создавая там свои предприятия и расширяя внешнеторговый оборот, но все же основной рост промышленного потенциала и всей инфра­структуры шел преимущественно за счет централизованных усилий китайс­кого государства.

Здесь надлежит сделать существенную оговорку. Речь идет не о хорошо продуманной и официально принятой на высочайшем уровне новой эконо­мической политике. Как раз напротив, верхи империи во главе с Цыси были сравнительно мало озабочены проблемами самоусиления, да и не были го­товы к этому. Другое дело — влиятельнейшие деятели империи, фактически державшие в своих руках власть над теми или иными регионами страны и имевшие в своем распоряжении сильные армии и огромные средства. Суще­ствуя как бы сами по себе, они в то же время не только не были в оппозиции к центру, но практически действовали от его имени, будучи облечены высо­кими полномочиями, сохраняя за собой высшие официальные посты.

Регионализация Китая по этому принципу не была чем-то новым. На­против, по меньшей мере с конца эпохи Хань это было нормой в тех услови­ях, когда центральная власть оказывалась не в состоянии сохранить свои по­зиции либо справиться с крестьянским восстанием. В этих случаях инициа­тиву и брали на себя сильные дома, создававшие собственные армии, всту­павшие в борьбу с повстанцами и затем вершившие делами империи. Так было в конце Хань. Нечто похожее стало реальностью и после подавления восстания тайпинов.

Внесшие весомый вклад в это дело высшие сановники империи Ли Хун- чжан, Цзэн Го-фань, Цзо Цзун-тан и некоторые другие уже с начала 60-х гг. стали на путь энергичного строительства в своих регионах арсеналов, верфей, механических предприятий с тем, чтобы перевооружить собственные армии и тем усилить вооруженную мощь империи. Частично эта деятельность финан­сировалась за счет казны, отчасти — за счет поборов с имущих слоев того ре­гиона, который находился под контролем данного сановника, в немалой сте­пени — за счет награбленного в ходе войны с тайпинами.

Компании, строившие арсеналы и заводы, верфи и шахты, не останав­ливались и перед тем, чтобы привлечь частный капитал — средства купцов, шэньши, земледельцев. Но вносившие его собственники, как правило, не имели права голоса при решении проблем, связанных с производством и финансами компании; в лучшем случае они регулярно получали свою долю дохода в виде процентов на вложенный капитал. Практически это означало, что заимствованный у иностранцев принцип капиталистического производ­ства в китайской реалии конца XIX в. обрел форму государственного капи­тализма. Теоретически это было обосновано в классическом тезисе самоуси­ления: «Китайская наука — основа, западная — (нечто) прикладное». Смысл его состоит в том, что китайская конфуцианская основа во всех отношениях не ставится под сомнение, тогда как все заимствованное с Запада перенима­ется для того, чтобы дополнить эту основу.

К этому стоит добавить, что в Китае стали появляться многочисленные сочинения, разрабатывавшие этот постулат в том смысле, что вообще-то все великие изобретения и достижения Запада не что иное, как результат заимс­твованных в свое время из Китая идей. Поэтому нет ничего удивительного в том, что теперь все эти несколько видоизмененные идеи китайцы вправе взять на вооружение.

Рост иностранной торговли в Китае вел к накоплению в стране немалых средств за счет таможенных сборов. Эти средства, как и иностранные займы, тоже шли на форсирование политики самоусиления, в первую очередь на создание индустрии вооружения. Впрочем, немалая доля их прилипала к ру­кам гигантского аппарата власти, вплоть до императрицы, которая предпо­читала строить дворцы на деньги, предназначавшиеся для перевооружения армии. Регионализация страны и продажность аппарата власти сильно ослаб­ляли империю и во многом нейтрализовывали возможные успехи политики самоусиления.

Протекционизм и коррупция вели к назначению на важные посты без­дарных протеже высших сановников — и это тоже делало свое дело. Отсю­да — недостаточная эффективность политики самоусиления, что стало оче­видным при первых же серьезных испытаниях, какими явились война Китая с Францией за Индокитай в 1884—1885 гг. и японо-китайская война 1894—1895 гг. Обе войны, в ходе которых империя столкнулась с хорошо во­оруженными и умело руководимыми армиями, привели Китай к поражению и немалым потерям: Вьетнам, а затем Корея и Тайвань перестали быть вас­сальными по отношению к Китаю территориями, частями империи. Это был уже крах политики самоусиления, оказавшейся несостоятельной.

Военные поражения и крушение политики самоусиления логически привели к очередному натиску на Китай колониальных держав, усиливав­ших свои экономические и политические позиции в дряхлеющей империи. Основной финансово-экономической силой в Китае стали иностранные ба­нки; в ходе так называемой битвы за концессии державы получили в свои руки контроль над быстро развивающимся железнодорожным строительст­вом; немалые деньги иностранный капитал вложил также в судоходство, хлопчатобумажную и некоторые иные отрасли промышленности.

Первые шаги в конце века начала делать и китайская национальная част­ная промышленность, хотя частные фабрики и иные предприятия были еще, как правило, мелкими и экономически слабыми. В целом капиталисти­ческое развитие Китая наращивало свои темпы, но формы его были типич­ными для традиционных восточных структур: преобладали предприятия иностранного капитала и казенные, государственные. Для развития нацио­нального капитала в стране еще не были созданы необходимые условия, в частности правовые и экономические. И это несоответствие вполне ощуща­лось в конце XIX в. Передовые умы Китая, уже немало заимствовавшие из европейского опыта и многое узнавшие о Западе, все более настойчиво про­пагандировали необходимость серьезных внутренних реформ, которые были бы способны освободить страну от сковывавших ее оков традиционной структуры и открыть двери для активных преобразований.

Движение за реформы связано прежде всего с именем выдающегося ки­тайского мыслителя Кан Ю-вэя (1858—1927), пытавшегося сочетать блестя­щее традиционное конфуцианское образование с глубоким анализом совре­менной ему эпохи. В своем знаменитом сочинении «Датун шу» Кан Ю-вэй на базе древних китайских учений о социальной справедливости, а также за­имствованных им у европейских философов утопических доктрин пытался создать генеральную теорию всеобщего благоденствия в условиях столь при­вычного для Китая отсутствия частной собственности и умело организован­ного общественного хозяйства. В этой теории было немало и от тех эгалитар­ных устремлений, которыми вдохновлялись восставшие китайские крестья­не со времен ханьских «Желтых повязок» до тайпинов.

Но заслугой Кана было то, что он не ограничился теоретическими уто­пиями, а весьма ревностно взялся за практические дела, обличая в своих меморандумах трону царящие в стране произвол, коррупцию, выступая в за­щиту угнетенного народа. Конечно, и это все не было новым в истории Ки­тая: еще сравнительно недавно, несколько веков назад, минские конфуци­анцы столь же страстно обличали пороки временщиков и звали к восстанов­лению утраченных конфуцианских порядков. Но Кан не стал повторять их призывы. В отличие от своих предшественников, тоже выступавших за ре­формы, он призвал к преобразованиям, направленным на изменение всей системы государственного устройства. Опираясь на авторитет Конфуция, Кан Ю-вэй потребовал введения в стране конституционной монархии на парламентарной основе, демократизации, активного заимствования запад­ных стандартов, включая введение новых законов, поддержку частного предпринимательства, решительных преобразований в сфере экономики, администрации, просвещения и культуры и т. п.

Меморандумы Кан Ю-вэя и его сторонников с середины 90-х гг. приоб­рели достаточно широкую поддержку. В 1895 г. была создана «Ассоциация усиления государства», члены которой выступали за реформы. С сочувстви­ем отнесся к предложениям Кан Ю-вэя и молодой император Гуансюй, ко­торого после смерти императора Тунчжи его мать Цыси, исполнявшая функ­ции регента, возвела на престол. Ей он приходился племянником. Посколь­ку это было сделано в нарушение принятой в стране традиции престолона- следования, позиции Гуансюя на троне были достаточно слабыми, что и сыг­рало немалую роль в стремлении молодого императора обрести политичес­кую опору и вырваться из-под тиранической опеки Цыси.

В последние годы XIX в. по всей стране стали возникать организации Ассоциации, издаваться газеты и журналы, в которых пропагандировались идеи реформаторов. Борьба за реформы вспыхнула с особой силой после знаменитого инцидента 1898 г., когда в ответ на убийство двух немецких мис­сионеров Германия оккупировала район бухты Цзяочжоу с городом Циндао на полуострове Шаньдун, а вслед за ней изрядные куски китайской террито­рии захватили Англия (Коулун), Франция (побережье Гуанчжоувань) и Рос­сия (Порт-Артур и Дальний).

Эти захваты, означавшие по сути переход к разделу Китая колониальны­ми державами, были весьма болезненным сигналом для империи и не могли не вызвать в стране взрыв негодования. Сторонники реформ стали создавать

«Союзы защиты государства», а летом того же 1898 г. Гуансюй решился на проведение реформ. Кан Ю-вэй и его сторонники (наиболее известны из них Лян Ци-чао, Тань Сы-тун) разработали обстоятельную программу, включавшую содействие развитию промышленности, отмену ряда старых и введение новых административных институтов, открытие новых школ и ву­зов, издание книг и журналов, реорганизацию армии, поощрение современ­ной науки и т.д. Однако как реформаторы, так и сам Гуансюй имели мало реальной власти для того, чтобы осуществить эту программу. Высшие долж­ности в стране занимали их открытые противники, явно саботировавшие нововведения. А за спиной оппозиции и самого Гуансюя стояла выжидав­шая развития событий всесильная Цыси. Было очевидно, что без решитель­ных акций успеха реформаторам не добиться.

Наиболее радикальные из лидеров реформаторов предложили Гуансюю убрать Цыси и ее сторонников. Переворот был намечен на октябрь 1898 г., когда должны были состояться большие маневры войск. Однако привлечен­ный реформаторами для осуществления этого плана генерал Юань Ши-кай выдал их планы, после чего Цыси, опередив события, приказала арестовать Гуансюя и вождей реформаторов. Тань Сы-тун и многие другие реформато­ры были казнены. Гуансюй лишился трона. Кан Ю-вэй и Лян Ци-чао, кото­рым удалось бежать, опираясь на помощь Англии и Японии, сумели спас­тись, но дело их оказалось проигранным. Сто дней реформ не дали результа­та, породили мощную ответную волну репрессий, вызвавших сочувственную поддержку со стороны масс китайского населения. Китай увидел в попытке реформ козни иностранцев. После казни группы реформаторов в Пекине начались открытые антииностранные выступления, для подавления которых были вызваны войска охраны. В то же время пекинские власти во главе с Цыси не спешили с наведением порядка, опять-таки выжидая, как пойдут события дальше.

Взрыв ненависти по отношению к иностранцам подспудно вызревал уже давно. Недовольство «заморскими дьяволами», «иностранными варва­рами» становилось весьма распространенным, причем проявлялось оно пре­жде всего на местном уровне, главным образом в антимиссионерских высту­плениях. Миссионеры активно действовали в Китае; именно они прежде всего контактировали с китайским крестьянством. Естественно, что они пер­выми испытали на себе мощь традиционной структуры и силу сопротивле­ния Китая всему чуждому, что как раз и олицетворяли в конце XIX в. мисси­онеры.

С лета 1898 г. и особенно после провала реформ антимиссионерское движение все нарастало и в ряде мест начинало принимать организованные формы. Под лозунгом «Поддержим Цин, уничтожим иностранцев!» повстан­цы в различных провинциях страны разрушали христианские церкви и дома миссионеров, преследовали принявших христианство китайцев (их было ве­сьма немного), а заодно громили лавки иностранных торговцев, помещения иностранных консульств в торговых центрах. Открытая поддержка держава­ми курса на реформы расставила все на свои места. Страна после ста дней реформ оказалась накануне мощного народного взрыва, взрыва ярости, на­правленного против хозяйничавших в стране иностранцев, против вторгше­

гося в Китай колониального капитала, против всех тех новых порядков, ко­торые противостояли старому, привычному, традиционному, опиравшемуся на мощные пласты тысячелетий, на окрашенный в конфуцианские и даосс­ко-буддийские тона цивилизационный фундамент.

Ощущая поддержку населения, правительство Китая в конце 1898 г. вста­ло на более жесткие позиции по отношению к иностранцам, отказывая им в просьбах о концессиях либо аренде территорий. Обстановка в Пекине стано­вилась все более накаленной. Иностранные миссии ввели в город вооружен­ные отряды для своей охраны. В Пекине и по всей стране распространились слухи о предстоящей расправе с иностранцами, а также листовки, в которых высмеивались европейцы, особенно миссионеры. Возглавило антииностран- ное движение общество «Ихэтуань» («Отряды справедливости и мира»), докт­ринальная основа которого восходила к даосско-буддийским верованиям, су­евериям, традиционным приемам китайской гимнастики и кулачного боя (за что восставшие позже получили в европейской прессе наименование «боксе­ров»), не говоря уже о ритуалах, амулетах, заклинаниях и т. п.

Выступления ихэтуаней начались в провинции Шаньдун еще в 1898 г. и были направлены против немецких миссионеров, солдат и специалистов, намечавших трассу железной дороги. Местные власти пытались навести по­рядок, но движение, несмотря на это, все ширилось. В 1899—1900 гг. оно пе­реместилось в столичную провинцию Чжили. Многочисленные отряды рас­положились близ Пекина и Тяньцзиня. Обеспокоенные иностранные дип­ломаты настаивали на принятии решительных мер против повстанцев, но цинское правительство не спешило с этим. Обстановка тем временем стано­вилась все более угрожающей. В конце мая 1900 г. на совещании посланни­ков держав было принято решение направить в Пекин дополнительный кон­тингент войск для охраны миссий. Кроме того, в адрес цинского правитель­ства были направлены заявления угрожающего характера, которые 17 июня были подкреплены захватом крепости Дагу близ Тяньцзиня сводным отря­дом иностранных войск, что фактически означало объявление войны.

Цыси колебалась, не зная, что предпринять. Большинство ее советни­ков склонялось к поддержке ихэтуаней и использованию подходящего мо­мента для того, чтобы дать отпор державам. Именно эта точка зрения и во­зобладала. Императрица открыла ворота Пекина перед ихэтуанями, а также ввела в город регулярную армию, солдаты которой тоже были резко настрое­ны против иностранцев. 11 июня в Пекине солдаты убили на улице советни­ка японского посольства Сугияму, 20 июня — немецкого посланника Кетте- лера. Это означало объявление войны, что и было официально подтвержде­но императорским указом от 21 июня (в ответ на ультиматум держав от 19 июня). Указ официально санкционировал восстание ихэтуаней, хотя и стремился поставить их действия под контроль властей.

Следует заметить, что и после официального объявления военных дейс­твий цинское правительство продолжало колебаться и стремилось сохранить за собой пути к отступлению. В принципе это можно понять: несмотря на официальную защиту ихэтуаней, власти отчетливо сознавали, что они име­ют дело с неуправляемой стихией, которой следовало опасаться. И хотя сти­хия пока что шла в русле лозунга «Защитим Цин, уничтожим иностранцев»,

ручаться за будущее не представлялось возможным. Державы же реагирова­ли на ситуацию бурно и действовали весьма активно. В короткий срок была создана 20-тысячная союзная армия восьми держав, 3 августа она выступила на Пекин. Хорошо вооруженные дисциплинированные войска интервентов легко одолели сопротивление повстанцев и 14 августа заняли столицу. Бежа­вшая в Сиань Цыси, быстро оценив обстановку, взвалила всю вину за пора­жение на ихэтуаней. Указ от 7 сентября обвинил именно их в создавшемся положении, после чего цинские войска выступили против ихэтуаней. Вос­стание было подавлено, потоплено в крови. Год спустя, 7 сентября 1901 г., Ли Хун-чжан от имени цинского правительства подписал с державами так называемый Заключительный протокол, по условиям которого Китай изви­нялся за причиненный державам ущерб, обеспечивал им ряд новых льгот и привилегий и к тому же обязывался выплатить в качестве контрибуции 450 млн лянов серебра.

В восстании тайпинов националистическая реакция на иностранное проникновение была еще слаба. Но она многократно усилилась в восстании ихэтуаней. В этом движении народ использовал всю систему веками склады­вавшегося религиозного синкретизма как защитное средство против разру­шительного влияния империализма, подрывавшего традиционные устои Поднебесной. Восстание было жестоко подавлено, но консервативные тра­диции в Китае отнюдь не собирались сдавать позиции. Активное неприятие европейских порядков опиралось на непоколебимую уверенность в превос­ходстве своего, китайского. Однако силы были неравными.

Восстание ихэтуаней было, по сути, последней вспышкой агонии старо­го Китая. Оно не было обычным крестьянским движением, ибо острие его не было направлено — как то было во времена тайпинов — на защиту социальной справедливости, против произвола властей. Это было отчаянное выступле­ние рушащейся старой традиционной структуры в свою защиту, за сохране­ние привычной нормы, против вмешательства чужаков, против колониализ­ма. Именно поэтому и стал возможным пусть временный, но все же союз восставших с властями — тех и других объединяли общие интересы. Почему же их союз не привел к победе?

Традиционный Китай оказался слаб не потому, что восставшие были плохо вооружены, хотя это сыграло свою роль. Слабость его определялась совокупностью многих причин и не в последнюю очередь тем, что империя находилась на нисходящем витке своего цикла, что внутренняя коррупция и произвол в стране достигли предела, что уже не было единого стержня, еди­ной политики, вокруг которой могли бы сплотиться все. Страну раздирали противоречия, верхи боялись низов и не доверяли им, а низы, в свою оче­редь, презирали верхи за разложение и приспособленчество, за их готов­ность сотрудничать с колонизаторами. Конечно, подобные ситуации не раз бывали в истории Китая на аналогичном витке циклического династийного развития империи. И они, как о том говорилось, решались за счет мощных народных движений либо внешних вторжений, игравших очистительную роль, восстанавливавших нарушенную злоупотреблениями норму. Собст­венно, тайпинское восстание и было такого рода движением, но оно не пре­успело, причем в значительной мере из-за вмешательства тех же держав.

Восстание ихэтуаней было иным по духу, по направленности. В этот мо­мент главным, что угрожало привычной норме, было вмешательство чуждых сил — не просто иностранцев, которые со временем могли бы китаизиро­ваться, как то случилось с теми же маньчжурами, но структурно иных сил, грозивших всей системе как таковой. Как знать, при ином стечении обстоя­тельств события, быть может, могли бы повернуться иначе. Но в самом на­чале XX в. Китай был еще не готов к организованному сопротивлению. Оно началось стихийно, запуталось в противоречиях и не имело времени для ста­билизации. Все это и предопределило сравнительно легкую победу неболь­шого войска держав над беспомощным одряхлевшим гигантом. И победу эту не следует считать неожиданной: она была логичной в ряду других пораже­ний Китая, например в войнах с Францией и Японией.

Вслед за победой держав Цыси предприняла, теперь уже от своего име­ни, вторую попытку реформ. Целью ее «новой политики» было стремление как-то приспособиться к изменившимся обстоятельствам, модернизировать экономику страны, аппарат административного управления. Были проведе­ны реформы армии, судопроизводства, создано министерство по делам тор­говли. В 1905 г. была отменена система государственных экзаменов, альтер­нативой которой стала сеть начальных, средних и высших учебных заведе­ний. В Китай вернулись бежавшие из него несколько лет назад реформато­ры, причем основное знамя преобразований поднял теперь Лян Ци-чао, призвавший страну к осознанию чувства национальной общности, к пробу­ждению в народе гражданских чувств. И эти призывы находили свой отклик. Китай стремительно радикализировался. Просвещенная молодежь, немалая часть которой получала образование за границей, прежде всего в быстро раз­вивавшейся Японии, была настроена весьма патриотично, ее буквально пе­реполняли гражданские чувства, звавшие на борьбу за возрождение родины, за ее будущее. Страна оказалась на пороге новых важных событий.

Южные районы Китая, где ранее всего закрепились колонизаторы и бы­ли созданы наиболее благоприятные условия для модернизации и европеи­зации, включая миссионерские школы и колледжи, постепенно становились центром формирования радикально настроенной молодежи, будущих ки­тайских революционеров. Одним из наиболее известных среди них был СуньЯт-сен (1866—1925), учившийся в молодости в Гонолулу, где проживал его брат-эмигрант, а затем получивший образование в миссионерских шко­лах и медицинском колледже Гуанчжоу и Гонконга. Хорошо образованный, широко эрудированный, повидавший мир, Сунь Ят-сен, как и в свое время Кан Ю-вэй, попытался соединить в своем учении традиции классического Китая и необходимые нововведения, заимствованные с Запада. Созданный им еще на Гавайях и затем воссозданный в Гуанчжоу «Союз возрождения Китая» в конце XIX в. объединял в своих рядах сотни членов; он ставил сво­ей целью свержение цинской династии, создание в стране демократического правительства и проведение в Китае радикальных реформ. Попытки сбли­зиться с реформаторами встретили непонимание со стороны Кан Ю-вэя и только после поражения и бегства реформаторов, уже в Японии, в эмигра­ции (Сунь Ят-сен был вынужден эмигрировать после неудавшейся попытки восстания в 1895 г.), дали некоторые результаты (соглашение Сунь Ят-сена с

Лян Ци-чао), но ненадолго. Вскоре пути реформаторов и возглавляемых Сунь Ят-сеном революционеров окончательно разошлись.

Еще одна попытка поднять восстание — в разгар движения ихэтуаней, в 1900 г., — снова потерпела поражение. Но после разгрома восстания ихэтуа­ней и второй попытки реформ ситуация в стране, как упоминалось, стала меняться. В Китае и вокруг него, в центрах эмиграции китайских студентов и иных лиц, начали один за другим возникать союзы и организации, ставив­шие своей целью радикальные перемены в стране. Организации издавали газеты и журналы, в которых излагались программы их действий, печатались лозунги и призывы, порой также серьезные аналитические статьи. В 1902—1903 гг. Сунь оживил деятельность своего союза и создал ряд его но­вых филиалов. Именно к этому времени относится и окончательное форми­рование основ его доктрины — знаменитых «трех принципов»: национализм (свержение династии маньчжуров), народовластие (республиканско-демок­ратический строй) и народное благоденствие.

Вслед за тем Сунь Ят-сен посетил ряд стран и провел большую работу по сплочению единомышленников. По его инициативе был создан «Объеди­ненный союз» (Тунмэнхуэй). Став во главе союза и начав издавать журнал «Миньбао», Сунь Ят-сен приступил к пропаганде своих идей (трех принци­пов) и программных документов организации, включая проекты конститу­ционного устройства будущего Китая (в значительной степени по европейс­кой модели) и ликвидации социального неравенства. Призывы к конститу­ционным реформам не миновали и ушей цинского правительства, которое сочло за благо опередить события и, в свою очередь, поставить вопрос о конституционной монархии с парламентарной системой. Обещания на этот счет, вначале смутные, были затем, под нажимом со стороны реформаторов и под влиянием мощной — в духе классической конфуцианской нормы — петиционной кампании 1907—1908 гг., выражены в форме проекта, предла­гавшего созвать парламент и ввести в действие еще не разработанную кон­ституцию в 1916 г. Этот проект мало кого устроил, а смерть всесильной Цы- си в 1908 г. резко ускорила ход событий. Спор теперь в открытую шел о том, вести дело к революции или нет: реформаторы считали, что революционный взрыв спровоцирует державы и приведет к разделу Китая; революционеры же полагали, что революция как раз спасет Китай от гибели и сплотит его народ.

Тунмэнхуэй взял курс на подготовку вооруженного восстания, рассчи­тывая при этом на поддержку многочисленных в Китае тайных обществ, из­давна в кризисное время поставлявших многочисленные отряды восстав­ших. Расчет был достаточно верен: кризисные явления в стране все сильнее давали о себе знать и крестьяне то здесь, то там брались за оружие. В ответ на это цинские власти попытались было проводить более жесткую политику. Был, в частности, снят с должности и уволен сделавший карьеру после пре­дательства 1898 г., но продолжавший считаться достаточно либеральным ге­нерал Юань Ши-кай, пользовавшийся поддержкой держав. Жесткая поли­тика вызвала еще большее недовольство и привела к новой волне массовых выступлений. Началось также брожение в войсках, где активно действовали агитаторы Тунмэнхуэя.

В стране назревал революционный взрыв. В январе 1911 г. в Гонконге был создан штаб восстания во главе с помощником Сунь Ят-сена Хуан Си­ном. И хотя попытка поднять восстание в апреле 1911 г. в Гуанчжоу была не­удачной, а Хуан Син едва спасся, революция была уже неотвратима. Попыт­ки предотвратить ее путем предоставления взбудораженной общественности новых уступок, в частности, в форме провинциальных Совещательных ко­митетов с ограниченными полномочиями (1908—1909), в виде формирова­ния нового — по европейскому образцу — кабинета министров (май 1911 г.), уже не могли помочь. Восстание 10 октября 1911 г. в Учане привело к свер­жению императорской власти.

Маньчжурская династия рухнула, как карточный домик. Власть в стране оказалась у руководителей на местах. На севере страны она постепенно ста­ла консолидироваться в руках Юань Ши-кая, ставшего в ноябре премьер- министром и объявившего о созыве всекитайского парламента. 12 февраля 1912 г., вдень «синь-хай» по китайскому календарю, монархия была офици­ально упразднена. На юге страны вернувшийся в Китай Сунь Ят-сен был из­бран временным президентом Китайской республики со столицей в Нанки­не, но после низвержения монархии и во имя единства страны он согласил­ся отказаться от поста президента в пользу Юань Ши-кая. Премьером при Юань Ши-кае был назначен по условиям соглашения с революционным югом член Тунмэнхуэя Тан Шао-и.

В апреле 1912 г. в Пекине из членов Нанкинского собрания и депутатов от провинций был создан временный парламент. Но добиться создания ответственного перед ним правительства этот парламент так и не сумел. Боль­ше того, бэйянские (представители северной группы армий) генералы прину­дили депутатов парламента проголосовать за министров, избранных Юань Ши-каем. Становилось очевидным, что Юань Ши-кай предпочитал править без санкции парламента и вел дело к созданию сильной центральной власти, даже диктатуры. Сунь Ят-сен, вначале было смирившийся с этим, осенью приступил к созданию на основе Тунмэнхуэя новой политической партии Го­миньдан, что было необходимо в связи с намечавшимися на конец 1912 — на­чало 1913 г. выборами в постоянный парламент. Но Юань Ши-кай, игнори­руя созванный в апреле 1913 г. парламент, начал готовиться к борьбе с Гоминь­даном, к вооруженному походу на революционный республиканский юг стра­ны. Гоминьдановцы, составлявшие в парламенте большинство, мешали ему. Поэтому в ноябре 1913 г. он распустил парламент, а в начале 1914 г. также провинциальные и местные демократические учреждения.

В марте того же года Юань Ши-кай открыто выступил против суньятсе- новской временной конституции, принятой в Нанкине в 1912 г., а 1 мая 1914 г. опубликовал проект новой конституции, согласно которому президен­ту предоставлялись почти неограниченные права, а также восстанавлива­лись многие должности, звания и титулы только что свергнутой монархии. В декабре 1914 г. облаченный в императорские регалии президент совершил торжественный обряд в храме Неба, что должно было символизировать вер­ность имперским порядкам.

В январе 1915 г. Япония овладела захваченными Германией в 1898 г. тер­риториями в Шаньдуне и, укрепившись на китайской земле, предъявила

Китаю 21 требование, суть которых сводилась к превращению Китая в зави­симое от нее государство. Поторговавшись, Юань Ши-кай вынужден был принять значительную часть этих требований, что заметно усилило позиции Японии в Китае. Стремясь сыграть на этом, Юань Ши-кай сетовал на сла­бость власти в новом Китае, а усиление ее он видел в отказе от республикан­ского строя, в возвращении к монархии. Выдав свою дочь замуж за послед­него китайского императора Пу И, он уже готовился к тому, чтобы провозг­ласить себя новым императором Китая. Но кампания за восстановление монархии вызвала сильное сопротивление в стране. Вновь заявил о себе ре­гионализм: генералы, бывшие хозяевами в той или иной провинции, не хо­тели подчиняться центру. Юань Ши-кай вынужден был отказаться от своих планов восстановления монархии и вскоре после этого летом 1916 г. умер.

Смерть Юань Ши-кая сняла на время проблему восстановления монар­хии в Китае (в 1917 г. к ней попытался было вновь вернуться преемник Юа­ня Дуань Ци-жуй, планировавший посадить на трон Пу И, но его замысел потерпел неудачу), а главным следствием этого было ослабление власти в Пекине и постепенный переход ее, как упоминалось, к местным генера­лам-милитаристам. Как то не раз бывало в кризисные периоды в истории Китая в прошлом, на первый план в политической жизни страны вновь и надолго вышли военные. Парламент разгоняли и собирали вновь то в Пеки­не, то в Нанкине, но роль его была уже второстепенной: он мог лишь санк­ционировать свершавшиеся помимо его воли события, будь то назначение того или иного президента, изменение или восстановление конституции.

В аналогичном положении находился и лидер китайской революции Сунь Ят-сен: то его избирали президентом, то он вновь терял этот пост, при­чем практически все зависело от воли милитаристов, обладавших реальной властью в том или ином регионе на юге страны. На севере на протяжении ряда лет президентом был Дуань Ци-жуй, опиравшийся на военную клику Аньфу, с которой соперничала чжилийская клика во главе с У Пэй-фу. Именно Дуань Ци-жуй настоял на том, чтобы в 1917 г. Китай официально объявил войну Германии.

Версальский мирный договор, санкционировавший право Японии на германские владения в Шаньдуне, вызвал бурю возмущения в Китае, где на­деялись на иные итоги войны, в которой и Китай принял некоторое участие, послав в Европу на тыловые работы своих кули. Возмущение вылилось в так называемое движение «четвертого мая» — в этот день в 1919 г. студенты вы­шли на демонстрацию протеста с требованием аннулировать уступки Япо­нии (ее «21 требование»). Выступление пекинских студентов было поддер­жано широкими слоями китайской молодежи и интеллигенции и сопровож­далось движением за «новую культуру», результатом которого было введение в политическую публицистику, а затем и в литературу нового письменного языка байхуа, соответствовавшего разговорному. Это была подлинная куль­турная и литературная революция, позволившая приобщить к грамотности и облегчить образование для многих миллионов китайцев. Движение выдви­нуло в гущу революционной борьбы новый мощный отряд китайской моло­дежи, немалая часть которой затем влилась в ряды суньятсеновской партии и оформившейся в 1921 г. Коммунистической партии Китая (КПК).

Движение 4 мая способствовало также консолидации молодого китайского рабочего класса, что нашло проявление в его первых организованных выступ­лениях, в забастовках. Словом, это стало началом нового этапа в революцион­ном процессе Китая, причем революция 1917 г. в России оказала немалое воз­действие на те формы, которые это движение в Китае стало обретать.

В первую очередь это сказалось на оформлении партии Гоминьдан. Сунь Ят-сену с каждым годом становилось все очевиднее, что без собствен­ных вооруженных сил революционная партия в Китае обречена на неудачи; в 1923 г., когда он вновь оказался у власти в Гуанчжоу, он начал вести работу по созданию новой партии и собственной армии. На I конгрессе Гоминьда­на в 1924 г., в котором приняли участие и коммунисты, была провозглашена политика единого фронта, ядром которого должна была стать спаянная дис­циплиной и строго централизованная по советской модели группа револю­ционеров радикального толка. С помощью советских военных советников — М.М. Бородина, П.А. Павлова, В.К. Блюхера — была налажена работа воен­ной школы в Вампу, ставшей кузницей кадров революционных командиров и комиссаров.

Авторитет правительства Сунь Ят-сена в Гуанчжоу возрастал. Гоминьда- новцев стали поддерживать и некоторые милитаристы Северного Китая, как, например, Фэн Юй-сян. Гоминьдановпы, как и бывшие с ними в союзе коммунисты, вели активную работу в различных общественных организаци­ях — студенческих, рабочих, крестьянских, особенно на юге страны. Посте­пенно закладывались основы для дальнейшего усиления власти революци­онного гоминьдановского юга. Смерть Сунь Ят-сена в марте 1925 г. была боль­шой утратой для революции, но не приостановила уже наметившегося про­цесса. Создались условия для выступлений в поход на север, причем первым из них была крепкая революционная армия. 1 июля 1925 г. гуанчжоуское правительство объявило себя Национальным правительством Китая и нача­ло борьбу за объединение страны. Вначале это была борьба за укрепление позиций на юге.

Как видим, в начале XX в. дряхлеющая империя не могла противостоять натиску нового, и революция 1911г. покончила с ней. В Китае была провоз­глашена республика. Деятельность ее основателя Сунь Ят-сена и «движение 4 мая» вместе со всей «культурной революцией» 1919 г., стремившиеся покон­чить с отсталостью страны, были направлены против конфуцианства и его наследия. Конфуцианские традиции, хотя и не без сопротивления, отступа­ли, а освобождавшееся место занимали проникавшие в Китай извне уче­ния — буржуазные философские теории, христианские идеи, немарксистс­кие мелкобуржуазные течения социализма и анархизма, а также революци­онный марксизм. Это была эпоха активной борьбы мнений, синтеза старого и нового, первых попыток практического применения иноземного опыта на китайской почве. В эти годы в Китае выковывались кадры будущих револю­ционеров. Но в это же время закладывались и основы более утонченных и гибких, приспособившихся для существования в новых условиях форм на­ционалистической реакции.

В 20—30-х гг. гоминьдановские власти, опираясь на традиционные ме­тоды административного контроля и экономического регулирования, сосре­

доточили в руках государства ключевые позиции, что, с одной стороны, ослабляло далеко еще не окрепшую китайскую буржуазию, а с другой — по­рождало коррупцию и тем способствовало возникновению тяжелого эконо­мического кризиса. В этих условиях активную политическую роль стала иг­рать возникшая в 1921 г. Коммунистическая партия Китая (КПК). Комму­нисты Китая быстро набирали силу и приобретали влияние в стране.

Слабость китайского капитализма и буржуазии — это и слабость китайс­кого пролетариата, численно крайне незначительного, политически недо­статочно активного. На этом фоне гораздо более революционно и активно выглядело и действовало китайское крестьянство, особенно беднейшая его часть, составлявшая едва ли не половину населения. На эту силу и вынужде­на была опереться компартия.

Но вместе с массами беднейшего крестьянства в революцию пришло и заняло в ней важное место традиционно китайское восприятие реальной жизни — сквозь призму национальных традиций, как конфуцианских, так и даосско-буддийских. Конечно, это не мешало образованным активистам КПК овладевать идеями коммунизма, хотя и среди них под воздействием националистических традиций последние нередко искажались.

После II конгресса Гоминьдана весной 1926 г. наметилась определенная перегруппировка сил в партии, в результате которой фактическая власть оказалась в руках Чан Кай-ши, ставшего главнокомандующим. В июле го­миньдановские войска выступили в свой знаменитый Северный поход, план которого был разработан при участии советских специалистов, в частности В. К. Блюхера. Результатом похода было присоединение к территориям, кон­тролируемым Чан Кай-ши, Шанхая, Нанкина, Ухани и ряда других больших городов и многонаселенных провинций Китая.

По мере продвижения и новых захватов в гоминьдановскую армию вли­вались переформированные отряды разгромленных армий генералов-мили­таристов, так что к весне 1927 г. численность ее возросла едва ли не втрое. Естественно, изменялся и состав армии, и ее настроения: революционный дух постепенно выветривался, а традиционные нормы все ощутимее давали о себе знать. К этому следует добавить, что армия становилась опорой новой власти в завоеванных провинциях, где происходило сращивание военной и административно-политической функций, партийного и государственного аппарата, что всегда было нормой для конфуцианского Китая (конфуцианс­тво как идейное течение и бюрократия как аппарат власти были в старом Китае синонимами).

Все эти процессы усиливали позиции главнокомандующего Чан Кай­ши, который весной 1927 г. провозгласил в Шанхае собственное Националь­ное правительство. Лидеры гоминьдановцев в Ухани, куда еще раньше пере­местилась столица прежнего Национального правительства из Гуанчжоу, вначале пытались сопротивляться этому перевороту, но осенью того же года Чан Кай-ши занял Ухань. Фэн Юй-сян и еще несколько северных милита­ристов признали власть правительства в Нанкине, где отныне обосновался Чан Кай-ши. Объединение Китая на этом фактически было завершено. Все политические силы в стране, кроме коммунистов, резко осудивших перево­рот и начавших собственную революционную борьбу, признали правительс­

тво Чан Кай-ши. В конце 1928 г. ЦИК Гоминьдана принял официальное ре­шение о завершении военного этапа революции и о начале политических преобразований.

Конечно, и в последующее десятилетие было немало военных столкно­вений. Но в целом это был все-таки период более или менее мирной поли­тической консолидации, сложения новой государственности и формирова­ния новых форм жизни. Какими же они были? Что принесли с собой гоминь- дановцы? Что было характерным для их политики?

Первая четверть XX в., несмотря на сотрясавшие Китай революционные войны, была временем достаточно быстрого экономического развития стра­ны, немалых изменений в образе жизни людей, особенно в городах, перемен в сфере образования, культуры и т. п. В экономике страны по-прежнему ли­дирующее положение занимал английский капитал, но по уровню инвести­ций к нему быстро приближался японский.

Доля национальной буржуазии была невелика и концентрировалась преимущественно в сфере торгового капитала, в мелких предприятиях. Зато все большее значение приобретала доля казенных предприятий. Унаследо­вав владение ими, гоминьдановское правительство центром своей социаль­но-экономической политики сделало дальнейшее укрепление государствен­ного сектора экономики. Оно взяло под свой контроль систему финансов страны — банки, страховые общества, налоговые и таможенные сборы, — а также создало сильный механизм государственного контроля над экономи­кой государственного планирования экономического развития.

Видные чиновники и ответственные лица правительства поощряли и ча­стные вложения в экономику, сами вносили вклады в нее, но в смешанных государственно-частных предприятиях явно задавало тон государство, что вполне соответствовало китайской традиции. При этом существенно, что подобная экономическая политика сильного правительства, к тому же склон­ного ограничить прежние привилегии иностранного капитала, вела к быст­рому возрастанию в экономике Китая доли национального (государственно­го и смешанного государственно-частного) капитала и к уменьшению влия­ния капитала колониального.

Гоминьдановское правительство приняло ряд законов о труде, создало систему официальных государственных профсоюзов, установило минималь­ный уровень зарплаты. Был принят и ряд других законов, призванных гаран­тировать определенные права граждан, и особенно право собственности, что поощряло развитие частного предпринимательства. Был принят аграрный закон (1930), который ограничил размеры арендной платы, установил пото­лок для земельных владений, выступил в защиту арендатора. Этот закон был призван погасить социальные конфликты в деревне. И хотя большого эффе­кта программа реформ не дала, ибо для проведения ее в жизнь у гоминьда­новского правительства не хватило ни сил, ни времени, общий принцип был очевиден: сильное централизованное правительство в новом Китае опира­лось в целом на привычные для китайской традиции методы регулирования социальных и экономических отношений в стране.

Пусть стали шире открываться двери для новых веяний, методов и про­цессов, но страна в целом, особенно крестьянство, еще не очень-то готовое

к переменам, управлялись в принципе теми же методами, что и прежде. Бо­лее того, срашивание политических, экономических и иных интересов на высшем уровне правящей группы вело к укреплению привычной для тради­ционного Китая (да и всего Востока) государственной системы управления хозяйством, той самой древней системы, в рамках которой государство выс­тупает в функции верховного собственника и высшего субъекта власти, а олицетворяют государство и вершат дела от его имени те, кто причастен к власти, кто составляет руководящий слой общества.

Именно такая система администрации доминировала в качестве глав­ной и ведущей в годы гоминьдановского правления Китаем. Хотя справед­ливости ради следует сказать, что в эти же годы было немало сделано и для развития частнопредпринимательского сектора экономики и в принципе де­ло шло к постепенному превращению именно этого сектора в ведущий, как то и было продемонстрировано Гоминьданом во главе с тем же Чан Кай-ши после революции 1949 г. на Тайване, куда эмигрировали гоминьдановцы, до того стоявшие у власти в континентальном Китае.

С рубежа 20—30-х гг. все более ощутимой становилась японская угроза. Укрепившись на континенте (Корея, Маньчжурия) и все более усиливая свои экономические позиции в самом Китае, Япония в середине 30-х гг. на­чала готовиться к завоеванию этой страны. В июле 1937 г., не встретив серь­езного сопротивления, японцы оккупировали значительную часть восточно­го побережья, включая Пекин, Тяньцзинь, Шанхай. В 1938 г. под власть японского командования попали Ухань и Гуанчжоу. Практически это озна­чало, что все важнейшие экономические районы Китая, все его крупнейшие города были оккупированы. Ограничившись этим, японцы пригласили «но­вый Китай» принять участие в совместном с Японией и Маньчжурией (где во главе с Пу И было создано марионеточное государство Маньчжоу-го) установлении «нового порядка в Восточной Азии». В оккупированном япон­цами Нанкине было создано новое правительство во главе с бывшим лиде­ром гоминьдановцев Ван Цзин-вэем, тоже ставшим марионеткой японцев.

Чан Кай-ши, переместившийся вместе с Национальным гоминьдановс­ким правительством на запад, в Чунцин, с помощью союзников, которая ре­зко увеличилась с началом Второй мировой войны, возглавил сопротивле­ние Японии, пригласив включиться в антияпонскую борьбу вооруженные силы КПК. Но единству в этой борьбе мешали политические разногласия. Дело в том, что КПК выступила против гоминьдановской политики сразу после переворота Чан Кай-ши. Ею было организовано несколько восстаний еще в конце 1927 г., но они не имели успеха. VI съезд КПК, состоявшийся под Москвой в 1928 г., выдвинул задачу борьбы за массы и укрепление рево­люционных вооруженных сил.

В 1928—1930 гг. в ряде районов страны были созданы контролируемые коммунистами территории, где формировались Советы. В 1931 г. в Жуйцзи- не был даже созван съезд Советов, образовавший Китайскую советскую рес­публику, просуществовавшую, однако, недолго. В середине 30-х гг. КПК и ее вооруженные силы, правда, поставили вопрос о создании Единого фрон­та с гоминьдановцами в связи с японской агрессией, но с приходом к руко­водству КПК Мао Цзэ-дуна (1935) эта линия стала пересматриваться. После

начала открытой агрессии Японии в 1937 г. она была вновь выдвинута на пе­редний план в качестве первоочередной задачи. Однако борьбу с японцами коммунисты предпочитали вести обособленно, сами по себе.

КПК закрепила за собой власть в контролируемых ею районах (северо- западные провинции Китая), где в 1940 г. проживало, по разным данным, около 50—100 млн человек. Две армии, восьмая и четвертая, численность которых, включая отряды местной самообороны, достигала 500 тыс. бойцов, были немалой частью китайских вооруженных сил, противопоставленных японской агрессии. Существенно, впрочем, заметить, что рост контролируе­мых территорий и населения, увеличение численности армии и самой пар­тии сопровождались естественным процессом растворения немногочислен­ных идеологически ориентированных членов КПК в массе традиционно на­строенного китайского крестьянства. Последнее видело в КПК не столько марксистскую партию, сколько сильную и сплоченную, спаянную дисцип­линой и имевшую немалую реальную власть организацию, которая ставит своей целью восстановление социальной справедливости. Для традиционно ориентированного китайского крестьянства в годы кризиса и безвластия этого было вполне достаточно, чтобы активно поддержать КПК.

1941—1943 гг. были достаточно тяжелыми для КПК. Стабилизация фрон­товой линии и некоторые успехи гоминьдановцев в антияпонской войне позволили Чан Кай-ши потеснить позиции китайских коммунистов. С кон­ца 1943 г. в связи с общими изменениями в ходе Второй мировой войны КПК и ее армии вновь перешли в наступление, стремясь потеснить японцев в Северном Китае. А когда в августе 1945 г. СССР вступил в войну с Япони­ей и оккупировал Маньчжурию, захваченные им военные трофеи способст­вовали укреплению базы КПК в Северном Китае. 1945—1949 гг. прошли под знаком наращивания сил КПК и начала военных действий между ее воору­женными армиями и армиями гоминьдановского правительства.

Как известно, эта борьба завершилась победой китайских коммунистов и образованием КНР. Гоминьдановцы во главе с Чан Кай-ши эвакуирова­лись на остров Тайвань. Как для континентального Китая, так и для Тайва­ня этот момент явился отправной точкой, началом нового отсчета их исто­рии. Гоминьдановцы на Тайване довели до успешного конца преобразова­ния, позволившие населению острова быстрыми темпами развиваться по капиталистическому пути и добиться немалого экономического эффекта. Континентальный Китай, КНР, оказался на долгие годы ареной гигантских социальных экспериментов Мао Цзэ-дуна, явно не способствовавших эко­номическому развитию страны.

Можно констатировать, что выход на передний план острой социальной борьбы многомиллионных крестьянских масс с их традициями и нормами, веками воспитывавшимися эгалитарными стремлениями создать казармен­ный порядок всеобщего равенства, уже сам по себе не мог не придать рево­люции — несмотря на то, что ею руководили коммунисты, — искажающий марксистские коммунистические принципы акцент. Это следовало учиты­вать, противопоставляя такому акценту идеалы интернационализма, что и осуществлялось, особенно после победы китайской революции в 1949 г. Од­нако даже в эти годы силы консервативной традиции содействовали тому,

что китайские нормы задавали тон и вели к мутации марксистских понятий и категорий, интернационалистских принципов. Пережив эпоху духовного кризиса и переоценки ценностей в начале века, эти традиции с выходом на авансцену широких масс крестьянства обрели новую силу.

Революция коренным образом изменила Китай. Исчезли некоторые классы и сословия, изменились формы собственности. На смену желтому дракону империи пришло красное знамя революции. Но все эти перемены не помешали возрождению националистических традиций, которые оказа­лись устойчивыми, а честолюбивые амбиции некоторых лидеров КПК шли в унисон с ними.

В истории Китая массовые выступления в кризисные периоды обычно окрашивались, как упоминалось, в даосско-буддийские сектантские тона. Это проявлялось, в частности, в стремлении причаститься к священному трепету возбужденных масс, воспеть громкую хвалу обожествленному хариз­матическому лидеру, привести свой внешний вид в соответствие с той нор­мой, которая как бы объединяет всех посвященных и противопоставляет их чужакам, не причастным к движению либо даже враждебным ему.

Выход на авансцену даосско-буддийских традиций с их апелляцией к экстатическому волнению толпы, к магии и культу — закономерный резуль­тат децентрализации власти и хаоса в стране. Хотя период «культурной рево­люции» 60-х гг. был кратким, в XX в. он создал в миниатюре ту ситуацию, которая была характерна для эпох мощных социальных катаклизмов в ки­тайской империи. Культ «своего», апелляция к национальным чувствам, культ формы и ритуала, призывы к строгой дисциплине, скромности и по­казному самоуничижению, наконец, пренебрежение к личности во имя укрепления корпорации в соответствии с классическим легистским принци­пом «слабый народ — сильное государство» — все это энергично проявилось в годы «культурной революции».

Смерть Мао Цзэ-дуна в 1976 г. обозначила важную грань в истории сов­ременного Китая. Псевдореволюционное бунтарство даосско-буддийского толка уступило место эпохе централизованной администрации с ее привыч­ным тяготением к норме, к порядку. Было ли здесь место традиции?

На первый взгляд может показаться, что новая экономическая политика нынешнего руководства КНР, равно как и весь современный стиль жизни Китая, — это только то новое, к чему ныне стремится китайский народ и к чему его призывают. Между тем на самом деле все это «новое» в немалой степени опирается на прочные тылы, на возродившиеся и умело укрепив­шиеся в измененной обстановке традиции прошлого. Только на сей раз это не наивно-эгалитаристские мечтания даосско-буддийского типа, а админис­тративно-политические принципы, генетически во многом восходящие к конфуцианству.

Сильная централизованная власть, ставящая своей целью создание гар­моничного общества, в котором отводилось бы некоторое место строго конт­ролируемым, но жизненно необходимым для процветания экономики част­ной собственности и рыночному саморегулированию, — это в какой-то мере все же конфуцианская традиция. Речь вовсе не о том, что между политикой КПК и конфуцианством нет принципиальной разницы. Имеется в виду иное:

в своей политике КПК опирается на определенные традиции, само сущест­вование которых (вспомним хотя бы тысячелетнюю практику государствен­ной раздачи крестьянских наделов, владельцы которых платили ренту-налог в казну) заметно облегчило как проведение новой экономической политики после Мао, так и обоснование этой политики, практику ее реализации.