Цивилизационный фундамент и особенности развития Китая 2-й пол. XX в.

Цивилизационным фундаментом всего Дальнего Востока, включая Ки­тай, а также Вьетнам, Корею и Японию, следует считать китайское конфу­цианство. Наряду с ним с первых веков нашей эры здесь стал играть актив­ную роль и пришедший из Индии буддизм, который в Японии и Корее по­рой становился идеологически господствующим.

Во второй половине XIX в. и особенно в начале XX в. традиционное ки­тайское конфуцианство постепенно теряло свое значение. Конечно, оно во многом по-прежнему определяло систему ценностей страны и народа, принципы жизни китайцев, основы их мировоззрения и менталитета. В этом смысле каждый китаец оставался, даже если он не сознавал этого, все- таки конфуцианцем. И все же конфуцианство как господствующая доктри­на, как генеральный принцип жизни под ударами извне давало трещины, сквозь которые в империю проникали новые веяния — от христианства, под знаком которого формировались идеи тайпинов, до различных европейских социально-политических идей, как либерально-демократических, так и ра­дикальных, включая различные формы социализма, анархизма и коммуниз­ма. В идейно-доктринальном плане значение коммунизма для Китая послед­него столетия невозможно переоценить, проблема здесь практически своди­лась к тому, чтобы оптимально сочетать традиционные и заимствованные идеи и институты и на этой синтетической основе создать определенный фундамент для строительства на нем нового Китая.

Что же внесла в создание этого фундамента традиция, прежде всего кон­фуцианская, и что в нем появилось нового? Собственно, к ответу на этот весь­ма важный вопрос и должен привести предлагаемый анализ.

Сначала несколько слов о традиции, о религиозно-цивилизационном фундаменте старого Китая, о его ценностях, ориентированных, как упоми­налось, прежде всего на ценности конфуцианства.

1. Китай в принципе нерелигиозен и, в отличие от индо-буддийской ли­бо исламской цивилизаций, считает наивысшим смыслом существования людей достижение социальной гармонии в рамках мудро управляемого госу­дарства, к чему призывали Конфуций и конфуцианцы и что было основной заботой великих правителей доконфуцианского прошлого (от легендарных Яо, Шуня и Юя до вполне реальных Вэнь-вана и Чжоу-гуна), на мудрость которых не уставал ссылаться Конфуций.

Мудрость разумного правления, обеспечивающего социальную гармо­нию, отрабатывалась веками и закреплялась в социальном генотипе, на страже которого и стояли конфуцианцы. Неудивительно, что единственно стоящей мудростью в Китае всегда считалась именно она, так как только она способна научить людей жить по правилам, как то и подобает цивилизован­ному человеку, т. е. китайцу. Отсюда логичный вывод: лишенные этой муд­рости народы суть жалкие варвары, у которых китайцам нечему учиться и которые, войдя в соприкосновение с китайцами, сами рано или поздно ки­таизируются и конфуцианизируются. Тому немало примеров дает история взаимоотношений Китая с его соседями, включая и завоевывавшие Китай народы.

2. Но коль скоро мудрость известна и истина познана, причем именно китайскими мудрецами, то любое новое слово заслуживает внимания лишь постольку, поскольку оно сочетается с конфуцианской традицией и камуф­лируется в ее одежды. Разумеется, новизна его от этого тускнеет, а сущность может всерьез трансформироваться, но зато традиционная мудрость за этот счет лишь выигрывает, крепнет, обрастает новыми идеями, которые позво­ляют ей выжить и даже расцвести в новых условиях существования. И для этого конфуцианская мудрость имеет надежный механизм самосохранения и самосовершенствования, сводящийся, прежде всего, к мобилизации умных и способных, т. е. к концентрации мозговых усилий всех тех, кто на это способен (речь идет прежде всего о тройном сите конкурсного отбора, в результате которого к власти в бюрократической иерархии империи прихо­дят лучшие знатоки конфуцианства).

3. Система в целом бдительно следит за престижем мудрости и священ­ного канона, в котором она запечатлена, за стандартом конфуцианского ученого-чиновника, в котором она воплощена. Конечно, чиновник — не идеал цзюнь-цзы. Но он обязан ориентироваться на этот идеал, и именно потому публичное уличение его во взятке, в коррупции важно не столько с точки зрения правосудия и правовой нормы, сколько с позиций этической нормы: «потеря лица» в традиционном Китае всегда означала гражданскую смерть для чиновника, образованного интеллектуала.

4. Стремление к постоянному постижению мудрости древних, к самосо­вершенствованию на основе выработанных ими предначертаний, к примату высокой морали, с которой не идет ни в какое сравнение низменная матери­альная выгода (хотя при этом всегда имеется в виду, что высокая мораль в статусе чиновника очень неплохо материально вознаграждается), — таков эталон поведения в Китае, воспетый в литературе, всегда высоко почитав­шийся в реальной жизни и приносивший немалую практическую пользу ка­ждому, кто добивался успеха на этом пути. Не богатый и знатный, но испол­ненный мудрости древних конфуцианский ученый-чиновник всегда стоял на вершине социального престижа в старом Китае. Залог же любого успе­ха — труд, постоянный и упорный. Культура и высокая дисциплина труда, как умственного, так и физического, — важнейший элемент конфуцианской цивилизации.

5. Форма, ритуал, церемониал — основные способы закрепления и сох­ранения нормы, консервации социального порядка, обеспечения строгой

организации общества, дисциплины и послушания. Общество в целом, как и его части, социальные корпорации (включая семью), всегда стояли на страже формы, главной сутью которой был строгий принцип патернализма. Долг как социальная категория намного выше чувства, особенно личност­ного, диктуемого неконтролируемыми эмоциями, включая низменные суе­верия.

В этом пункте конфуцианство всегда соприкасалось с противополож­ным ему полюсом в биполярной структуре идейно-доктринального фунда­мента китайской традиции — с мистикой и метафизикой даосов и буддис­тов, во многом ориентированными на чувства крестьянской массы, особен­но в критические периоды истории страны.

Охарактеризованный выше конфуцианский в своей основе религиоз­но-цивилизационный фундамент старого Китая во многом определял судь­бы этой страны в XIX и тем более в XX в. Открытая для заимствований и да­же достаточно охотно перенимавшая чужие идеи традиционная китайская мудрость имела тем не менее определенный предел, потолок заимствований, не говоря уже о практике переработки чужих идей до неузнаваемости. Выра­ботанная веками, эта практика трансформации чуждого интеллектуального потенциала создала определенные стереотипы, сущность которых сводилась к тому, что перенимается прежде всего то, что как-то созвучно своему, при­вычному, и что может поэтому укрепить хорошо известное свое, придав ему новые возможности. Именно это было продемонстрировано в случае с тай- пинами, а позже стало лозунгом в официальной политике самоусиления. Это же определило отношение к европейским идеям и институтам, от де­мократии и либерализма до социализма и коммунизма, после крушения империи.

Идеи равенства и справедливости, поиск социальной гармонии и ориен­тация на стремящегося к ней, ищущего ее авторитетного лидера-мудреца — в крови китайской традиции.

ды успешных экспериментов гоминьдановского правительства до Второй мировой войны, и, наконец, в период экспериментов Мао в КНР.

Привычное отношение к частному предпринимательству как к поискам личной выгоды, наносящим в конечном счете вред интересам общества в целом, определило и жалкое положение частного китайского капитала в го­ды самоусиления, и немногим лучший его статус в период власти гоминьда- новцев, и тем более его ликвидацию при Мао. Китаем, по общему убежде­нию всех слоев его населения, должны править мудрые правители, опираю­щиеся на хорошо знающих господствующую доктрину помощников. В свое время это были императоры с конфуцианскими чиновниками, рекрутировав­шимися посредством системы экзаменов. При гоминьдановцах во главе страны встали лидеры этой партии, опиравшиеся на хорошо знакомых с тео­рией Сунь Ят-сена функционеров, включая и военных. При Мао их место заняли активисты КПК, получившие сводное наименование «ганьбу» (кад­ровые работники-профессионалы).

В этой генеральной схеме, как то легко заметить, практически не было места тем институтам, которые не вписывались в традицию либо противоре­чили ей. Нет слов, колониальный капитал немало сделал для того, чтобы раз­ложить изнутри традиционную хозяйственную, а затем и социально-поли­тическую структуру империи. Промышленное и торгово-экономическое развитие Китая в XX в. создало благоприятные условия для становления част­ного предпринимательства и проникновения в Китай соответствующих за­падных принципов и институтов. Однако приспособление мощной традици­онной структуры к этим новшествам шло столь замедленными темпами и встречало столь яростное сопротивление (речь не только о восстании ихэту- аней, хотя оно говорит само за себя), что успехов в этом направлении было немного, даже несмотря на порой официальное поощрение со стороны госу­дарства, особенно гоминьдановского.

Парадокс, но факт: те самые китайцы (хуацяо), которые во всей Юго- Восточной Азии, да и во многих других районах мира, вплоть до Америки, столь успешно проявляли себя на протяжении веков в качестве весьма дина­мичной и активной группы торговцев, а затем и удачливых предпринимате­лей, у себя дома оказывались совсем иными. И если задаться вопросом, что же им мешало, то ответ будет один: мошная государственная машина, т. е. бюрократический аппаграт, опиравшийся на веками апробированную кон­фуцианскую традицию.

Формально эта традиция в XX в. уже как бы не признавалась, а китайс­кий парламент вскоре после Синьхайской революции даже принял на этот счет (правда, с очень небольшим перевесом голосов) официальное решение, отвергнув конфуцианство как государственную идеологию. Но реально тра­диция продолжала функционировать, время от времени даже весьма актив­но и демонстративно. Именно она лежала в основе поведения китайского крестьянства — того самого, которое наиболее заметно влияло на весь ход событий в Китае в 1-й пол. XX в. и привело, в частности, к победе КПК. И когда весь мир с удивлением следил за гигантскими социальными экспери­ментами Мао, стремившегося вогнать огромную страну в коммунистичес­кую казарму, в самом Китае все воспринималось несколько иначе, ибо пусть

не во всем, но в целом это вписывалось в привычные нормы поиска социаль­ной справедливости, государства высшей гармонии, управляемого обладаю­щим харизматическим авторитетом великим мудрецом.

Иными словами, традиция и здесь если формально и не вышла на пе­редний план, то подспудно оказывала свое едва ли не решающее воздейст­вие, причем традиция в ее полном объеме, включая не только конфуцианст­во, но и даосско-буддийский ее полюс со всей свойственной ему мистикой и магией, столь хорошо заметными на примере культа самого Мао.

И все-таки, учитывая все сказанное, нельзя не видеть и другого: в ходе длительного и болезненного приспособления старого Китая к новым усло­виям существования в стране многое менялось. Новые, в том числе заимст­вованные извне институты, нормы, стереотипы поведения постепенно усва­ивались, пусть порой в весьма трансформированном виде. Менялась тради­ционная система образования, ориентированная теперь на европейские стан­дарты. Это влекло за собой изменения в образе жизни и мышления новых поколений грамотного и образованного слоя людей, по-прежнему традици­онно управлявших страной. Развивались города, превращаясь в центры сов­ременной промышленности и культуры. Экономика Китая, несмотря на все потрясавшие ее войны и революции, деструктивные социальные катаклиз­мы и эксперименты, не только не разваливалась, но даже постепенно укреп­лялась, что во многом достигалось за счет упорства и трудолюбия, организо­ванности и дисциплины, традиционной культуры труда населения. Развива­лась инфраструктура современного типа.

Словом, традиционно практичный и прагматичный Китай как бы инту­итивно, порой вопреки его признанным лидерам, усваивал все то полезное, что могло пригодиться для последующего процветания страны. И пусть этот процесс усвоения был непоследовательным и противоречивым, пусть он то и дело встречал яростное сопротивление как со стороны традиции, так и в лице экспериментаторов вроде Мао, тенденция все же ощущалась.

Традиционный Китай не был, начиная с середины прошлого века, за­крыт для перемен. Напротив, он, несмотря на мощный пласт традицион­ного фундамента, был открыт для трансформации, которая и составляла едва ли не главное внутреннее содержание развития страны за последние полтора века. Но, в отличие от Японии, о которой пойдет речь дальше, Ки­тай был не столько даже более сильно скован традицией, сколько был не­сколько по-другому ориентирован и ограничен ею. Сила государства и бю­рократической власти, помноженная на веками отработанную технику управления, опирающаяся на многотысячелетнюю общепризнанную тра­дицию, не могла быть сломлена с легкостью; тем более что речь шла не столь­ко о ломке одряхлевших институтов, сколько о крушении привычных стан­дартов бытия, о радикальной трансформации веками воспитывавшегося социального сознания.

Неудивительно поэтому, что прагматичный Китай воспринимал, при­чем весьма избирательно, из потока нахлынувшего в страну нового именно то, что было ему наиболее близко и понятно, что хоть как-то вписывалось в хорошо знакомые ему нормы, порядки и ценности. Неудивительно и то, что все новое в китайских условиях привычно трансформировалось и приспосаб­

ливалось, обретая несколько иные формы, а порой и иное содержание, будь то промышленное развитие или идеи социализма.

Существенно и еще одно важное обстоятельство. Китай не стал, да и не мог стать легкой добычей колониального капитала. Вовсе не случайно также и то, что в отличие от Индии эта страна оказалась не по зубам дер­жавам, включая и агрессивную Японию. Здесь вновь сказалась сила тра­диции: можно, иногда даже сравнительно легко, завоевать империю, но практически невозможно быстро и с легкостью трансформировать ее. Ки­тай не раз бывал завоеван — но при этом всегда оставался Китаем, тогда как завоеватели неизменно окитаивались. Практически это значит, что колониальные державы не могли рассчитывать на превращение Китая в колонию, в чем с наибольшей определенностью убедились японцы в 30—40-е гг. прошлого века.

Но при всем том столетие колониальной экспансии не обошлось Китаю дешево. Конечно, страна многое получила за счет навязанных ей едва ли не силой идей и институтов и, в конечном счете, сама стала ориентироваться на европейские стандарты в экономическом и социально-политическом разви­тии. Однако все это шло не просто на фоне яростного внутреннего сопротив­ления традиционной структуры, а в условиях почти непрерывной борьбы, в том числе вооруженной, ослаблявшей Китай и то и дело вновь ввергавшей его в состояние глубокого кризиса.

Все вышесказанное — от состояния перманентного кризиса, длившего­ся едва ли не столетие, до потрясших страну гигантских экспериментов Мао, — было в некотором смысле той весьма высокой ценой, которую Ки­тай был вынужден заплатить за процесс структурной трансформации и при­способления, болезненный, но жизненно необходимый ради самосохране­ния страны и народа в новых условиях существования. Что же касается вну­тренних потенций для подобного рода трансформации, то именно в Китае, как и во всей зоне ориентированной на Китай дальневосточной цивилиза­ции, они реально существовали едва ли не в большей степени, чем в любом из других неевропейских регионов, не исключая, пожалуй, и Латинской Америки.

Страны Китайско-Восточноазиатской цивилизации 2-й пол. 40— 70-х гг. XX в. (речь идет о континентальном Китае, Северном, а затем и всем Вьетнаме и Северной Корее — КНДР) объединяет не только общее для всех них развитие по марксистско-социалистической модели в рамках однопар­тийной системы при решительном уничтожении рыночно-частнособствен­нических отношений. В сравнительно недавнем прошлом, всего несколько веков назад, Вьетнам и Корея были вассальными территориями могущест­венной Китайской империи. У всех трех стран единая цивилизационная ба­за, общие исходные ценности и традиции. Но при всем том у каждой, осо­бенно за последние столетия, — своя история, свой путь. Они близки между собой в том плане, что исповедовали марксистские идеалы наиболее реши­тельно и неуклонно, даже после того, как порочность этого пути стала оче­видной. Правда, Китай и Вьетнам сделали необходимые выводы из неудач и провели ряд радикальных реформ, изменивших направление развития при сохранении привычной политической системы с соответствующими ей лек­

сикой и лозунгами. Третья, Северная Корея, не сделала этого, отчего ее раз­витие все более очевидно заходит в тупик.

Китай во 2-й пол. XX в. пережил глубокие трансформации ¹. Эта страна после первых нескольких лет восстановления ее экономики и проведения необходимых реформ в 50-х гг. истекшего века (здесь сыграла огромную роль помощь СССР, хотя эта же помощь привела и к внедрению в структуру Китая жесткой сталинской модели со всеми ее органическими противоречи­ями и пороками) стала ареной рискованных экспериментов Мао Цзэдуна. Первым из них вскоре после XX съезда КПСС был так называемый большой скачок, в ходе которого Мао стремился противопоставить новому курсу КПСС собственную политическую линию. Суть ее сводилась к стремлению опередить время и обогнать Советский Союз в деле строительства новой жи­зни. Не имея возможности за короткий срок создать в стране развитую эко­номическую базу, Мао решил пренебречь этим и свести скачок в будущее к реформе человеческих взаимоотношений, к стимулированию трудового эн­тузиазма в условиях эгалитарного быта, казарменных форм существования и при крайней степени официальной индоктринации.

Результаты не замедлили сказаться. Уже в конце 1958 г. и еще больше в 1959 г. страна стала испытывать голод. Трудовая активность лишенных зем­ли и всякой собственности крестьян снизилась, прежде бережно хранивши­еся на год припасы были беззаботно потреблены в рамках народных коммун за совместными трапезами. Производство было в сильной степени дезорга­низовано, причем не только в деревне, но и в городе. В ответ на критику эк­сперимента со стороны ряда партийных лидеров, в частности Пэн Дэхуая, Мао обрушился на партию со всей мощью своего ставшего уже харизматиче­ским авторитета. Вначале это не привело к заметным результатам, а взявшая в свои руки руководство страной партия и, в частности, такие ее деятели, как Лю Шаоци, сумели несколько выправить положение на рубеже 60-х гг.

Но конфликт между Мао и противостоявшими его экспериментам пар­тийными лидерами не прекращался и, в конечном счете, привел к новому грандиозному эксперименту — к «культурной революции», под знаком ко­торой прошло целое десятилетие — последнее десятилетие жизни Мао (1966—1976). Смысл этого социального эксперимента сводился к стремле­нию Мао посчитаться с помешавшей ему и поставившей под сомнение его действия партией, что и привело к погромам партийных органов, аппарата

Борисов О. Б., Колосков Б. Т. Советско-китайские отношения. 1945—1970. — М., 1971; Новейшая история Китая. 1917—1970. — М., 1972; Переосмысление социализма в Китае. — М., 1996; Васильев JI. С. История Востока. В 2-х т. — М., 1993; Галенович Ю. М. «Белые пятна» и «болевые точки» в истории советско-китайских отношений. В 2-х т. — Т. 2 (в 2-х кн.). СССР и КНР (1949—1991 гг.). — М., 1992; Пивоварова Э. П. Строительство социализма со спецификой Китая: Поиск пути. — М., 1992; Китайская культура 20—40-х годов и современность. — М., 1993; Традиции в общественно-политической жизни и по­литической культуре Китая. — М., 1994; Степанов Е. Д. Пограничная политика в системе внешнеполитических приоритетов КНР (1949—1994 гг.). — М., 1996; СалицкийА. И. КНР и Гонконг: экономические связи в послевоенный период. — М., 1998; Непомнин О. Е., Мень­шиков В. Б. Синтез в переходном обществе: Китай на грани эпох. — М., 1999; Россия и Китай: уроки реформ. — М., 2000; Делюсин Л. Китай: полвека — две эпохи. — М., 2001.

власти и всей интеллигенции страны отрядами красногвардейцев-хунвэйби­нов. Хунвэйбины свято верили в обожествленного ими вождя и беспрекос­ловно исполняли его указания, сводившиеся в конечном счете к главному: «Открыть огонь по штабам!»

Культурная революция дорого обошлась стране и довела экономику КНР до предкризисного состояния. Неудивительно, что после смерти Мао встал вопрос о дальнейшем пути развития. Эксперименты Мао явственно продемонстрировали, что жесткая (сталинская в своей основе) модель соци­алистического строительства не дает желаемых результатов. Напротив, она оказывается деструктивной. Ее установки выключают созидательную энер­гию незаинтересованных в плодах своего труда работников и принижают значимость знаний, опыта, высокой творческой квалификации, сконцент­рированных в образованных слоях населения. Перед преемниками Мао в 1976—1977 гг. во весь рост встала острая жизненная проблема: как выйти из созданного экспериментами тупика, восстановить заинтересованность ра­ботника в плодах своего труда и обратить его творческую энергию на благо страны и народа? Выход был найден на путях решительной перестройки всей созданной Мао структуры общественных отношений. Как конкретно это выглядело?

Сегодняшнее более чем миллиардное население страны отчетливо делит свою историю на два различных этапа — до третьего пленума и после него. Третий пленум (декабрь 1978 г.) был той гранью, за которой остались экспе­рименты Мао, а с ними и вся жесткая сталинская модель существования. Реформы, санкционированные этим пленумом ЦК КПК, положили начало принципиально новым формам бытия и всей системе общественных отно­шений в огромной стране, измученной десятилетиями непрекращающихся войн, революций и экспериментов. Суть этих реформ до удивления проста, даже банальна: был открыт путь к возвращению заинтересованности труже­ника в плодах своего труда, для чего были ликвидированы коммуны (китай­ские колхозы), а земля отдана крестьянам. В стране возникли тысячи, десят­ки тысяч рынков, коммерция была официально легализована.

Что касается города и промышленности, то здесь были сильно ограни­чены роль государственного плана и централизованного регулирования, со­зданы возможности для развития кооперативно-коллективного и индивиду­ального секторов деловой активности и изменена вся система администра­тивных связей, финансирования, оптовой продажи и т. п. Директорам госу­дарственных предприятий предоставлялись невиданные ранее широкие права и возможности, включая право организации на свой страх и риск дополни­тельных производств и свободной продажи внеплановой продукции, даже с самостоятельным выходом на внешний рынок, право свободного определе­ния цен на сверхплановую продукцию, право выпуска акций и свободных займов в целях расширения сверхпланового производства и т. д.

Реформы были радикальными и осуществлялись быстро и решительно, для чего первые три года (1979—1981) были объявлены годами реконструк­ции, а плановые задания на эти годы были сняты либо пересмотрены. Были резко уменьшены ассигнования на военные нужды, а затем заметно сокра­щена армия, не говоря уже о том, что армейским частям и военной промыш­

ленности было вменено в обязанность всемерно содействовать перестройке экономики страны. Были существенно ограничены права и полномочия ад­министративных органов, включая и партийные комитеты. Несколько по­зже было уделено внимание проблемам демократизации жизни общества, необходимым для этого изменениям в системе права, в привычной для од­нопартийных структур избирательной процедуре.

Результаты реформ сказались столь быстро, что это удивило весь мир. Резко возросло производство продовольствия: к 1984 г. страна вышла на уровень 400 млн т. зерна в год, что вполне достаточно для обеспечения ее ги­гантского населения необходимым минимумом питания. Активность трудо­любивого китайского крестьянства привела к резкому повышению его бла­госостояния: за годы после реформы средний жизненный стандарт вырос (если учитывать доход на душу) в два-три раза. И хотя неизбежная в услови­ях резкого роста рыночного хозяйства инфляция съела часть этого выигры­ша, значительная доля его все же осталась и продолжает возрастать. Нечто подобное, хотя и более замедленными темпами, происходит и в китайском городе, где бурное развитие частного и коллективного — приватизированно­го — секторов хозяйства радикально изменило образ жизни людей, особен­но в сфере обслуживания.

Соответственно сильно видоизменилась и социальная структура общес­тва. В стране оформились слои зажиточных крестьян и горожан, работаю­щих на рынок. Промышленность в значительной мере тоже обратилась ли­цом к внутреннему рынку, о чем, в частности, свидетельствует переход авто­тракторного и автомобильного производства к изготовлению многих сотен тысяч мелких тракторов и грузовичков, приобретаемых в собственность, обеспечивающих механизацию работ на полях и регулярное снабжение го­родов производимой в деревне продукцией.

Ликвидация громоздких и экономически не заинтересованных в плодах своего труда многочисленных посреднических организаций, служб и контор привела к налаживанию прямых связей между заинтересованными сторонами на рыночной и договорной основе. Изменился и общий стандарт поведения людей: отбросив скованные доктриной принципы жизни, они стали свободнее, у них появились личные вкусы, предпочтения, что повело к изменениям в оде­жде (куда делась униформа времен Мао?), поведении, образе мышления, в стремлении создать основы гражданского общества и правового государства.

Конечно, на пути реформ были и препятствия. Сопротивлялся привык­ший к власти партийный аппарат. Давали о себе знать негативные явления, вызванные к жизни рыночным хозяйством (злоупотребления властью, кор­рупция, контрабанда, инфляция, социальная напряженность во взаимоот­ношениях между бедными и преуспевающими, особенно в деревне, и т. п.). Однако на фоне несомненных успехов и неслыханных темпов экономичес­кого роста (до 12—18 % в год, а то и выше) все эти негативные явления оста­вались лишь досадными издержками развития, что и признавалось офици­ально на очередных партийных съездах или сессиях китайского парламента. Съезды и сессии полностью и безоговорочно поддерживали взятый Дэн Ся­опином и во многом успешно осуществленный благодаря его руководству курс на реформу.

Идеологически этот курс был обоснован официальным признанием то­го несомненного факта, что Китай являет собой отсталую развивающуюся страну и что говорить о серьезном строительстве социализма в таком общес­тве еще рано. Пока Китай находится на начальном этапе строительства со­циализма, причем социализма китайского типа. Считалось, что именно этому соответствует избранная страной теперь модель развития со значительным включением элементов рыночного хозяйства и даже частнопредприниматель­ской деятельности, не говоря уже о весьма существенной роли приватизиро­ванного сектора, работающего, прежде всего, на свободный рынок, функцио­нирующий на конкурентной основе.

К концу 80-х гг. реформы в Китае привели страну к внушительным ус­пехам. Достижения преображающейся Поднебесной измеряются не столько миллионами тонн или штук той или иной продукции, сколько принципиаль­но новым образом жизни людей, их раскованностью и устремленностью вперед, желанием приложить свои усилия ради общей и зримой для всех пользы, ради укрепления быстро развивающейся экономики Китая, ради будущего страны, наконец-то освободившейся от дурмана тотальной индок- тринации и уверенно идущей к лучшему.

Все это проявилось и в уровне жизни людей, и в их внутренней уверен­ности в себе, и в их отношении к труду. При этом то лучшее, что вышло в Китае на передний план, во многом опиралось на оживившиеся традиции, включая тысячелетиями воспитанную культуру труда — труда заинтересо­ванного, оплаченного, приносящего пользу себе и другим, в конечном счете всем. Сыграли свою роль и привычное, воспитанное конфуцианством отно­шение к жизни, стремление к достижению социальной гармонии, завися­щей от усилий каждого, от постоянного движения вперед и самоусовершенст­вования человека.

Успехи Китая в десятилетие реформ были обусловлены многими причина­ми. Не исчезли, не были уничтожены экспериментами Мао навыки произво­дительного труда, хотя для этого Мао приложил немало усилий. Сказались века и тысячелетия традиции, что проявилось и в том, как отнесся крестьянин к воз­вращенной ему земле. Сыграло свою роль сохранившееся в 900-миллионном крестьянстве отношение к труду. Даже безжалостный разгром противников Мао из штабов, т. е. китайской административной бюрократии, сыграл, как это ни парадоксально, позитивную роль: было резко ослаблено сопротивление ре­формам, так что Дэн Сяопину оказалось сравнительно несложно одолеть соп­ротивление огромного, но напуганного и измордованного хунвэйбинами отря­да китайской партийной и административной бюрократии.

Словом, осуществленная в Китае перестройка экономики оказалась не просто удачным экспериментом. Она стала спасением для Китая, чья судьба в XX в. была крайне драматичной. Однако взятые страной на рубеже 70—80-х гг. быстрые темпы реформы неожиданно привели ее руководство к проблемам, с которыми справиться оказалось не так-то легко. Но это были проблемы уже не столько экономического, сколько социально-политичес­кого и, как следствие, идеологического характера, и в попытке их решения руководство страны начало на рубеже 80—90-х гг. буксовать, даже пятиться назад. В чем же причины, суть дела?

Убедившись в том, что экономические принципы марксистского социа­лизма с его отрицанием частной собственности и лишением людей заинте­ресованности в труде ведут в тупик, — а это наглядно и неоспоримо прояви­лось в ходе гигантских социальных экспериментов Мао, начиная с «большого скачка» 1958 г., — руководство страны вынуждено было предпринять ради­кальные реформы с тем, чтобы возродить интерес людей к труду, к его ре­зультатам. В этом и была суть реформ, наделивших крестьян собственными участками земли и предоставивших возможность каждому завести собствен­ное дело или принять участие в работе приватизированного предприятия, основанного на так называемой коллективной собственности и получивше­го права юридического лица.

Реформа быстро дала необходимый эффект, особенно в деревне. Но реа­лизация ее означала крах маоистского, а по большому счету — марксистско- социалистического режима в Китае. Практически Китай достаточно быстры­ми темпами возвращался к тем отношениям, которые в нем господствовали до Мао. Структура такого рода уже не раз характеризовалась в предшествую­щих главах применительно к разным странам и даже в разное время (XIX и XX вв.). Это была переходная структура, которая хранила в себе мощный пласт традиционных форм хозяйства, основанных на привычной восточно­деспотической командно-административной системе отношений с сущест­венной ролью государственного сектора в экономике, и которая в то же время была уже хорошо знакома с рыночно-частнособственническим хозяйством. Возникла она в Китае еще в конце XIX в. и благополучно просуществовала, пережив ряд модификаций, до середины XX в., когда и начала гнуться и ло­маться под нажимом экспериментов Мао, целью которых было изжить в этой структуре рыночно-частнособственнический пласт, оставив лишь модернизо­ванный в сталинском духе традиционный восточно-деспотический.

Крах экспериментов «великого кормчего» и всей сталинской модели в ее китайско-маоистской интерпретации как раз и означал возврат к смешан­ной домаоистской структуре, хорошо знакомой массе переживших маоизм китайских тружеников. Возврат, собственно, и обеспечил тот экономичес­кий эффект, которому не устают удивляться наблюдатели со стороны: изму­ченный десятилетиями бесплодного труда на обезличенных огосударствлен­ных предприятиях в городе и деревне китайский труженик с охотой взялся за производительный труд на себя. Но у импульса, о котором идет речь, бы­ли свои естественные пределы действия, причем очень скоро стало ясно, что пределы уже достигнуты.

Речь о том, что при смешанной экономике с преобладающими еще госу­дарственным сектором и командно-административной системой нет усло­вий для подлинного расцвета рынка. И отнюдь не только потому, что в Ки­тае нет демократических свобод. Такого рода свобод долгие десятилетия не было и на Тайване, они вообще не свойственны традиционной китайской культуре.

На Тайване после 1949 г. была достаточно деспотическая власть, по сути та же традиционная командно-административная система. Но коренным от­личием ее от пекинской было то, что эта власть — наподобие, скажем, сов­ременной турецкой — изначально ориентировалась на еврокапиталистичес-

кую модель и потому активно поддерживала процесс становления частного капитала, собственности, предпринимательства.

Пекинские же власти в ходе реформ после Мао не могли себе позволить открыто взять курс на капитализм, даже если бы захотели. С 1989 г. они от­четливо видели не внушающий оптимизма пример СССР, вступившего на путь структурной перестройки и быстрыми темпами обретавшего состояние нестабильности. Впрочем они и до этого вполне адекватно ощущали, что любое послабление в сфере социально-политической и идеологической, лю­бая уступка требующим демократических реформ студентам и интеллиген­там означали бы не просто дестабилизацию жесткой коммунистической структуры, но и быстрый развал страны. Не забывали они и об ответствен­ности, которую каждый из причастных к власти после этого должен был бы нести.

Собственно, к этому и сводится основная проблема развития страны по­сле успешной реформы и убедительно проявивших себя первых ее результа­тов. Все дело в том, что у экономического развития по рыночно-частнособст­венническому пути есть своя жесткая внутренняя логика. Цены отпущены, значительная часть ресурсов и предприятий приватизирована, рынок зара­ботал и набирает обороты, раскручивающие гигантский механизм, который грозит серьезными осложнениями.

Любому специалисту понятно, что сколько-нибудь развитый рынок не­совместим с авторитарным режимом и с командно-административными фор­мами контроля над страной. Всюду, где упомянутый рыночный механизм раскручивался, командно-административные структуры, до того энергично и целенаправленно его поддерживавшие, должны были уйти, сойти с поли­тической сцены. Так было на Тайване, в Южной Корее, в известной мере в Турции (где, впрочем, по сей день армия выступает гарантом «светскости» государства). Необычность Китая в том, что механизм раскрутился, а пред­ставляющие командно-административную структуру коммунистические ру­ководители уходить не хотели, да и не могли. В результате возник эффект перегретого котла, вот-вот готового взорваться.

Стоит напомнить читателю, что «перегрев экономики» как термин во­шел в официальную лексику Китая еще в сер. 80-х гг. И он вполне соответст­вовал реалиям. Экономика развивалась быстрыми темпами, а администра­тивно-политическая структура за ними не поспевала. Создавалась явствен­ная ситуация перенапряжения, рождавшая эффект массового дискомфорта. Производители напирали, управители с трудом сдерживали напор, а отражав­шая интеллектуальный потенциал нации интеллигенция начинала все гром­че требовать демократизации, что на практике означало завуалированные требования к коммунистическому руководству уйти от власти.

Требования эти в конце 80-х гг. звучали год от года все громче, причем к ним прислушивались влиятельные лица в руководстве, включая генсека КПК Ху Яобана и сменившего его на этом посту Чжао Цзыяна. Беда была в том, что у обоих генсеков не было той власти, что в других коммунистичес­ких странах обычно бывала у генеральных секретарей правящей партии. В Китае реальная власть продолжала оставаться в руках формально отошедше­го от нее архитектора реформ Дэн Сяопина. И именно к нему, к Дэну, апел-

лировали недовольные партаппаратчики, вполне справедливо видевшие в возможных уступках демократическому напору начало конца режима.

Дэн Сяопин, насколько можно понять по ситуации, достаточно долго колебался. Он не мог не сознавать, что требование политических реформ ра­зумно и справедливо, что без них, т. е. без приведения политической, социа­льной, правовой структуры общества в соответствие с энергичным движени­ем по рыночно-частнособственническому пути, упомянутое движение за­стопорится, а «перегрев» внутри страны будет способствовать стагнации. Но он не менее четко сознавал — имея к тому же перед глазами то, что происхо­дило в конце 80-х гг. в СССР и Восточной Европе, — что согласие на ради­кальные политические реформы быстро приведет режим к краху с непред­сказуемыми последствиями для страны.

Выбор между Сциллой и Харибдой был сделан в пользу меньшего, как его понимали коммунистические руководители Китая, зла. Демократичес­кое движение студентов, выплеснувшееся летом 1989 г. на улицы и площади Пекина, было раздавлено проехавшимися по живому на площади Тяньань­мынь танками. Студентов вернули в вузы на идеологическое перевоспитание. Снова подняли голову махровые коммунистические реакционеры. Главным козырем обвинителей стали упреки демократам в том, что они — сторонни­ки буржуазного либерализма, какими они в действительности и были. Стоит заметить, что сам этот термин, будучи использован в соответствующем кон­тексте, стал в Китае на рубеже 90-х гг. не только идеологическим клеймом, но прямо-таки чем-то вроде ругательства.

Экономика Китая после 1989 г. продолжала развиваться, хотя и более сдержанными темпами. Все чаще сталкивалось это развитие с невидимыми преградами и очевидным противодействием, связанным с сохранением пра­вящей однопартийной структуры и административно-командного режима, отнюдь не отказавшихся от своих лозунгов и принципов. Более того, требо­вание сохранения и усовершенствования «социализма с китайской специ­фикой» стало привычной нормой официальной лексики, как целиком сох­ранилась и соответствующая этой лексике манера поведения правящих вер­хов. А после крушения СССР коммунистические верхи явно с облегчением вздохнули, поздравляя друг друга с их выбором в 1989 г. Впрочем, уже вес­ной 1992 г. все тот же неутомимый Дэн Сяопин снова повернул руль в сторо­ну продолжения радикальных реформ.

Совершенно очевидно, что об успехах в движении по пути марксистско­го социализма не может быть и речи. Что же тогда такое «социализм с ки­тайской спецификой»? Сегодня Китай в пути. Конечно, путь может прод­литься еще долго, но он уже совершенно определен. Это путь, давно уже ре­ализованный передовыми странами Дальнего Востока с его конфуциански­ми цивилизационными ценностями, установками и традиционной моделью поведения. Это путь Японии и Тайваня, Южной Кореи и Сингапура. И раз­говоры о «социализме с китайской спецификой» в этой связи не более, чем камуфляж. Смысл же лозунга в том, чтобы выиграть время и предотвратить взрывной процесс, что так наглядно проявил себя в ходе детоталитаризации иных марксистско-социалистических режимов, прежде всего СССР.