Кризис и преобразование ислама. Запад.

В Испании эмиру Абд ар-Рахману III (912-961), который воз­главлял кордовское нео-омейядское государство в период его наивысшего расцвета и присвоил себе звание халифа, уда-

F.

лось расширить свою власть даже на часть западного Магриба. Кордова того времени насчитывала примерно триста тысяч жи­телей. До наших дней дошли свидетельства ее былого велико­лепия — внушительные руины королевского дворца Медина Аза- хара («Город цветов»). Он ослеплял своим мрамором, хруста­лем, восхитительными мозаиками работы лучших византийских художников; ходили даже легенды о фонтане «живого серебра», то есть ртути, который поражал гостей искрами и каскадами света посреди сверкающего золотом зала. Арабы и берберы по- настоящему никогда не смешивались друг с другом: представи­тели арабской знати, считавшие себя единственными подлин­ными наследниками пророка, презирали африканских «выскочек». Однако довольно скоро началось смешение арабо-берберов, с одной стороны, и потомков кельтиберов, иберолатинян, готосве- вов — с другой. Основное социальное различие сохранялось между мусульманами — потомками завоевателей и местными жителями, которые в разное время приняли ислам (так называе­мыми мувалладун), — и христианами, оставшимися верными своей религии, но перенявшие арабский язык и арабские обы­чаи, хотя при этом они часто не забывали и латынь или, лучше сказать, диалект, который из нее развился (их называли муста риб; жителям Западной Европы они больше известны под на­званием, пришедшим из испанского языка, —мосарабы).

Вначале, благодаря Омейядам, испано-мусульманский мир усвоил основные черты великой сирийской культуры; однако со временем взяла верх аббасидская культура, пришедшая через посредство исламских правителей Магриба. Ее интел­лектуальные сокровища очаровывали даже христиан-дгшдшй: еще в IX веке Альваро Кордовский сетовал, что христианские ученые тратят время на имитацию арабских букв, а не на изуче­ние Библии и сочинений Отцов Церкви.

Отношения между халифами Кордовы и «франками» севера Пиренеев были в целом неплохими. В 953 году халиф принял Иоанна, аббата Горце, посланника германского короля Оттона: король просил халифа помочь ему избавиться от сарацинских «гнезд» в Альпах. В ответ халиф отправил к королю, ставшему тем временем императором, мосарабского епис­

копа Рецемунда, известного как человек, которому посвящено «Возмездие» («Antapodosis») кремонского епископа Лиутпран- да.

После Абд ар-Рахмана III среди халифов больше не было правителей такого масштаба. Впрочем, добрую память оставил после себя Хакам II (961-976), который расширил и украсил Кор­дову. Ему выпало спорное (в политическом смысле) счастье: его министр и единомышленник был человеком столь энергичным, что фактически вытеснил его и продолжил его дело. Это был Мухаммед ибн Аби Амр, получивший за свои деяния имя ал- Мансур — «Победитель» («Альмансор» испанских хроник и эпи­ческой поэзии). Человек чистейшего арабского происхождения, ал-Мансур тридцать лет, с 978 по 1008 год, был визирем и фак­тическим хозяином Испании и Марокко: он вынудил христианс­кое королевство Леон признать себя вассальным по отношению к Кордовскому халифату и в 997 году напал на святилище Сан- тьяго-де-Компостела. Однако после его смерти в халифском семействе начались настолько сильные династические распри, что единая до того мусульманская Испания распалась на дю­жину эмиратов, часто враждующих между собой. Тем не менее эмиры пытались подражать меценатской деятельности халифов и часто продолжали ее, хотя и на более скромном уровне.

В западной Европе — по крайней мере до XII века — ничего или почти ничего не знали о населенных мусульманами землях к востоку от Иерусалима. Достаточно сказать, что Берта, марки­за Тосканская, написала багдадскому халифу ал-Муктафи в 906 году, так как лишь недавно и случайно (от пленников, захвачен­ных на кораблях из Ифрикии) узнала о существовании мусуль­манского наследного правителя, более могущественного, чем аглабидский эмир Кайруана, с которым она поддерживала хоро­шие отношения (что, естественно, не исключало пиратских на­бегов).

В глазах европейцев, напротив, все более важную роль игра­ли правители мелких испанских эмиратов. Одним из них был Муджахид, эмир Дении, который в самом начале XI века заду­мал и чуть было не реализовал обширный и последовательный политический проект, смысл которого заключался в

установлении контроля над Балеарскими островами, Корсикой и Сардинией, то есть практически надо всем северо-западным Средиземноморьем от Валенсии до Тирренского моря. Муджа­хид с 1010 года укреплял свою власть, пользуясь кризисом ха­лифата, и при поддержке нескольких морских командиров гос­подствовал на Балеарах. Против этой угрозы объединились (ве­роятно, по призыву Папы Бенедикта VIII) Генуя и Пиза — два морских города, которым ранее довелось перенести немало на­падений сарацин; после долгой и трудной войны 1015-1021 годов они сумели одержать победу над противником. Кампания пизан­цев и генуэзцев против Муджахида — первый пример серьезно­го объединения христианских сил против общего мусульманско­го врага. На этом примере видно, что в XI веке в таких войнах уже присутствовал, явно или неявно, религиозный компонент. Заметим, что именно в это время начинается активная разра­ботка религиозной догматики в таких монастырях, как, напри­мер, аббатство Клюни.

Со времен императора Константина в христианском мире религиозные мотивы обычно использовались в поддержку во­енных действий или для их оправдания (а иногда даже для при­дания им сакрального характера). В Византии термины «свя­щенное воинство» и «священная война» были общепринятыми в той мере, в какой считалось священным все, касавшееся импе­раторской власти: борьба с язычниками и распространение хри­стианской веры могли войти в военную риторику и символику. Однако византийская церковь воздерживалась от придания ору­жию и войне сакрального смысла. Совсем иначе повела себя римская церковь, которая оказалась перед необходимостью ас­симилировать — и затем частично нейтрализовать, а частично свести на нет — нагруженные религиозно-мифическим содер­жанием древние военные традиции германских народов, с кото­рыми те упорно не желали расставаться.

к превращению военных стычек христиан с мусульманами в эпи­зоды религиозного противостояния, в котором — основываясь на уже сложившихся умственных стереотипах — две религии выходили на своеобразный Божий суд, чтобы выяснить, какая из них сильнее и, следовательно, лучше. Важно подчеркнуть, что такие умонастроения поначалу скорее подразумевались, чем выражались открыто, и были распространены больше среди мирян, чем среди церковников, которые их терпели, но не более, поощряя лишь в очень редких случаях. И все же церковные об­ряды благословения знамен и оружия (в обществе, где благо­словлялось все, начиная с орудий труда, и любое человеческое действие имело священное измерение), а также представление, восходящее к VII веку, согласно которому от мусульман надо защищать не только жизнь и имущество, но также церкви и ре­ликвии, способствовали тому, чтобы война с новыми врагами рассматривалась как «справедливая» или даже «священная». Несмотря на это, названия «исмаилиты», «агаряне» или «сара­цины» происходили от слов, которые, хотя и не обозначали этни­ческие образования, тем не менее указывали на происхождение: они отсылали к библейскому рассказу о потомках патриарха Авраама. Иными словами, врага никогда не называли так, что­бы подчеркнуть — в отрицательном смысле — его статус нехристианина и тем самым оправдать войну с ним различием в вере. В одном документе VIII века — Житии св. Евхерия Орлеанского — говорится о жестокости «злосчастного племени исмаилитов, которое вышло из своих жилищ, чтобы прийти в Аквитанию и опустошить ее», но мы не видим никакого намека на вероисповедание детей Измаила: автор ограничивается тем, что подчеркивает их жестокий нрав, как веками подчеркивался он во многих латинских документах, где упоминалось о различ­ных «варварских» племенах.

Ситуация начала меняться только в IX веке, когда явственно обрисовалась угроза со стороны мусульманских корсаров и пон­тифики стали вновь, пусть даже время от времени, прибегать к мерам, уже испробаванным ранее: например, когда Григорий II в 721 году послал напрестольную пелену папского алтаря герцогу Аквитанскому, который сражался с араба­

ми под Тулузой, или когда Адриан I воодушевлял Карла Великого перед его испанской экспедицией 778 года. Но было бы натяж­кой толковать поступок Григория II как стремление придать этой войне характер «священной». Что же до франкских воинов, ко­торые разорвали пелену на мелкие кусочки и проглотили их, то здесь мы видим акт веры, граничащий с магическим ритуалом: это, однако, нисколько не подразумевает того, что война с не­верными сама по себе похвальна в духовном смысле. Совсем по-другому выглядит случай со Львом IV, который на следую­щий день после нападения сарацин на Рим в 846 году пообещал вечную жизнь всем, кто пожертвует собой в защиту веры и Цер­кви; в похожем смысле высказывались Папы Николай I (856— 867) и Иоанн VIII (872-882).

Христиан Западной Европы как раз в эти годы волновали другие известия, которые приходили из Испании — той части исламского мира, которая была им лучше всего известна. Всех потряс случай с «кордовскими мучениками», о котором рассказал Евлогий. Он в 848 году пересек христианскую часть Испании, где участвовал в антиисламской полемике сомнительного ха­рактера, и затем ездил по остальной Европе, навещая своих род­ственников, разбросанных по континенту, видимо, по торговым делам. Путешествия св. Евлогия — интересный пример, дока­зывающий, что торговля и обмен между Европой и миром исла­ма были делом куда более распространенным, чем это принято думать, хотя и далеко не простым.

Примерно в 850 году в Кордове около пятидесяти мужчин и женщин нарушили запрет на проповеди против закона Пророка и приняли мученическую смерть. Судя по всему, в основании их поступка лежало не столько стремление к мученичеству, сколь­ко желание приблизить конец света: ведь считалось, что когда Евангелие будет возвещено всем народам, то настанет конец света и Страшный Суд.

подражания. До сих пор ведутся споры, в какой мере папские заявления во второй половине IX века и история с «кордовскими мучениками» повлияли на зарождение идеи крестового похода или, что еще сложнее выяснить, «священной воины» в целом.

Тунисские эмиры-аглабиды, видимо, были призваны на Си­цилию неким византийским сановником, желавшим использовать их против своих соперников в борьбе за власть. Им понадоби­лось более семидесяти лет на то, чтобы полностью завладеть островом: долгий период, если сравнить его с головокружительной военной прогулкой, которая в необычайно короткий срок сделала почти весь Пиренейский полуостров субконтинентом, основатель­но проникнутым духом ислама. Но после сдачи Таормины в 902 году Сицилия почти на два века стала одной из важнейших час­тей дар ал-ислама. Конечно, христиане, сведенные к положе­нию диммий, не исчезли с острова, но тем не менее, процесс арабизации и берберизации зашел очень далеко, в том числе в этническом и лингвистическом плане. Сицилийский этнический субстрат был сложным и смешанным: доиндоевропейские «пе­ласги», финикийцы, эллины, латиняне, византийские греки; тем не менее арабо-берберы оставили в сикульском языке^[8] весьма заметные следы, особенно в том, что касается земледелия, ирригации, сельскохозяйственных инструментов и техники обработки земли. Пришедшие из знойной и сухой местности мусульмане были поражены и восхищены обилием воды и лесов на Сицилии, который мог стать неистощимым источником древе­сины для всего исламского флота. Ибн-Хаукал в X веке отно­сился к Сицилии несколько свысока, считая ее периферией по отношению к процветающим странам Магриба. Однако Палер­мо, который он увидел в 973 году, был одним из крупнейших го­родов западного Средиземноморья, с множеством прекрасных дворцов и культовых зданий, прохладными фонтанами, богаты­ми рынками. До наших дней от всего этого великолепия дошли только бани Чсфа.ту. теперь уже разру­шенные. Но основные черты культуры и искусства мусуль­манской Сицилии сохранились и в XII веке, после завоевания острова викингами. Циза, Куба, палатинская Капелла говорят нам о высоком качестве жизни и о joie de vivre¹необычайного уровня, соответствующего, впрочем, тому, что мы знаем и что осталось нам от дворцов, садов, водохранилищ, мечетей, мед­ресе Испании и Магриба.

Точно так же свидетельства современников говорят нам об интенсивной интеллектуальной жизни при викингах. На острове расцвели такие науки, как теология, филология, грамматика. Здесь было создано множество превосходных поэтических произведе­ний, как о том косвенно свидетельствует антология (к сожале­нию, утраченная) Ибн ал-Катта и стихи поэта Ибн Хамдиса, ко­торый много лет провел в изгнании: он покинул Сицилию после вторжения скандинавов, затем — Андалузию после прихода к власти Альморавидов и умер (то ли на Майорке, то ли в Бед- жаие) в 1133 году. Под андалузским небом он оплакивал утра­ченные им небеса Сицилии — точно так же, как четыреста лет спустя будут скорбеть о родине андалузские изгнанники в Маг­рибе. Сицилийская поэзия — это «классическая» арабская по­эзия, обязанная своими образцами и стилистическими решения­ми великой традиции ал-Андалуса и при этом не совсем чуждая последующему расцвету сикульской поэзии, которая развилась — на первый взгляд из ничего — во время господства на остро­ве скандинавов.

На Сицилии, также как в Кордовском халифате, после смерти эмира ал-Акхала (1019-1036), при котором сохранялось полити­ческое единство острова, последовал период раздробленности, со временем открывшей дорогу норманнским завоевателям. Но дворы мелких местных правителей, как и в Испании, долго со­храняли пышность и утонченность, присущие до них палермско­му двору.