Критические «пороги развития» стран Субсахарской Африки — производные феномены современной мир-системы

Объективная проблематичность генерирования продуктивной стратегии социально-экономического развития всегда была связана с тем драматичес­ким обстоятельством, что глобальная экспансия «атлантической» цивилиза­ции, распространяющейся как самодовлеющий тотальный абсолют, остав­ляла африканской стороне только определенные варианты приспособлен­ческой функции, лишая ее, таким образом, возможности формирования комплекса мероприятий, способного квалифицироваться как «афроцен- тристская» стратегия.

Более того, создание планетарной рыночной архитектуры именно на ценностных основах государств мирового центра было и остается един­ственным смыслом и движущей силой взаимодействия мир-системного ядра с Субсахарской периферией, достижения которой измеряются в формате либерального мироустройства. А рыночная рациональность постиндустриаль­ных государств ориентировала их на оценку экономических достижений в Субсахарской Африке с позиций нормативной, системной логики, лишен­ной критериев учета эволюционных отличий и особенностей африканских социумов.

Падение «коммунистического блока» в 90-х годах идеологи глобализа­ции восприняли как «триумф капитализма..., или универсализацию ценнос­тей свободного рынка» ^[231]. Международные финансовые институты стали ис­ходить из ошибочного тезиса, согласно которому «современная экономика» доминирует, а бедность носит локальный характер. В соответствии с этим «лечить» африканские экономические системы можно с помощью стандарт­ных мероприятий и инструментов: сокращение государственного сектора, приведение в порядок цен в разных областях экономики, либерализация торговли, поощрение внутренних накоплений. При этом предполагалось ис­пользование таких инструментов, как девальвация валют, регулирование учетных ставок, налоговая политика, либерализация торговли. Однако уг­лубление кризисных явлений в африканской экономике убедительно дока­зало невозможность ортодоксальных рыночных подходов ввиду как их не­достаточности для структурных преобразований африканской экономики, так и вследствие их непригодности для преодоления кризисных явлений, имеющих внеэкономические корни.

Вот почему в специфических хозяйственных условиях структурная пе­рестройка по западным образцам постоянно давала противоположный ожи­даемому эффект: регулирование учетных ставок не столько стимулировало накопления, сколько делало авансы спекуляции, а не производственной деятельности; либерализация торговли создала угрозу вытеснения местных промышленных товаров более рентабельной (в том числе и благодаря про­текционистской политике западных государств) импортной продукцией; поощрение традиционного сельскохозяйственного экспорта подрывало

производство продовольственных культур и заостряло проблему обеспече­ния населения продуктами питания; сокращение кредитования вызвало снижение эффективности деятельности предприятий, их закрытие и, в ко­нечном счете, дефицит товаров и услуг; девальвация национальных валют вызвала повышение цен на основные товары и услуги, содействуя переклю­чению ограниченных внешних поступлений на спекулятивные цели; прива­тизация стала подрывать сам процесс трансформации экономики и т. д.

Вот почему структурные экономические реформы по западной методи­ке не привели к становлению в Африке «нормального капитализма», а лишь обескровили и без того больное общество.

Таким образом, первой объективной и труднопреодолимой преградой в деле разработки стратегий национального развития африканских стран ока­зался уровень внешних влияний, характеризуя который, марокканский уче­ный М. Ельманджра отмечает: «К сожалению, почти ни одно африканское правительство не контролирует процесса принятия решений. Судьба Афри­ки решается неафриканскими институтами...» ^[232].

Другая не менее сложная, и не менее фундаментальная проблема про­цесса создания африканской стороной подходов к разработке жизнеспособ­ной стратегии развития продолжительное время была связана с искажением и ложным толкованием ее сущности и целей, что привело к противопостав­лению абсолютно неприемлемому императиву утверждения ценностей «Атлантической» цивилизации на африканских пространствах не менее не­приемлемого стереотипа гибридных псевдоценностей, синтезированных ву­льгарно и произвольно из достояний той же «атлантической» цивилизации.

Целью политики развития провозглашалось, в этом случае, достижение современных жизненных стандартов западных стран. Главная дискуссия разворачивалась вокруг вопроса о «локомотиве роста». В разные времена та­ким «локомотивом» провозглашалось сельское хозяйство, импортзамеще- ние или развитие тяжелой индустрии. Но фактически здесь, как и в «атлан­тическом подходе», господствовала идея экономического прогресса в качес­тве движущей силы развития Африки.

В 60—70-х годах считалось, что африканское государство должно играть ведущую роль в национальном развитии. Доминирующей идеологией в этот период были социал-демократические и фабианские социалистические идеи вместе с кейнсианской и марксистской теориями развития. Быстрыми темпами развивались образование и здравоохранение. Создание государ­ственной системы сбыта сельскохозяйственной продукции оказывало со­действие развитию крестьянского товарного производства, а большие ин­вестиции в тяжелую промышленность создавали условия для формирования городского промышленного рабочего класса.

Рост цен на нефть в 1973—1974 гг. и в 1979 г., ухудшение условий между­народной торговли для Африки, неэффективность управления хозяйством стран континента вызвали продолжительный экономический кризис и рез­

кое увеличение внешней задолженности африканских государств. Изначаль­ные стратегии развития были дискредитированы.

Впрочем, опираясь на предшествующий опыт, Африка принимает ряд амбициозных планов социально-экономического возрождения, которые, опять-таки, базируются на экономической доминанте: увеличение произ­водственных мощностей, более широкое привлечение местных факторов производства, налаживание устойчивого развития с опорой на собственные ресурсы (например, Монровийская стратегия развития 1979 г. и Лагосский план действий относительно ее реализации 1980 г.; Первоочередная прог­рамма возрождения Африки на 1986—1990 гг. 1985 г., и т. п.).

С начала 80-х гг. и в особенности после распада СССР, когда большин­ство стран Африки приняли программы, предложенные МБ/МВФ, сама возможность разработки и осуществление африканскими государствами са­мостоятельных стратегий развития была вообще ликвидирована.

Подходы африканских лидеров уже не отрицают неизбежности интегра­ции субконтинента в глобальную экономику на условиях государств центра. Но сама полемика вокруг этих условий, с точки зрения выдвижения на вид­ное место в общих с развитыми государствами проектах неотложных меро­приятий по смягчению в африканских сообществах порогового состояния гуманитарной катастрофы, свидетельствовала как о невозможности афри­канской стороны отступать дальше в деле защиты национальных интересов, так и о ее твердом намерении добиться согласованных правил игры. Частич­ным воплощением этой задачи и стала, как отмечалось, разработанная аф­риканскими лидерами в 2001 г. и поддержанная Большой восьмеркой в 2002 г. программа «Новое партнерство для развития Африки» (НПРА).

Означает ли это конец пути, по крайней мере, в направлении к разра­ботке стратегии национального развития? Вряд ли. Как предостерегает спе­циалист из зимбабвийского института развития Африки Т. Лумумба-Касон- го, «поиск прогрессивных парадигм развития, которые помогут Африке дос­тичь социального прогресса, будет оставаться приоритетной задачей» ^[233][234].

НПРА — это оптимальное для современных международных условий, с точки зрения африканских лидеров, политическое решение. Его реализация во многом будет зависеть от отношения «третьей стороны», относительно которой оно, собственно, и принимается — африканского общества. И здесь проблем не избежать. Главным недостатком и всех предшествующих, и ны­нешней политики развития всегда была их отделенность от реальных пот­ребностей и основ африканского социума, что и обусловливало оторванность

государства от общества. Американский африканист Э. Гордон еше в начале 90-х годов предупреждал по этому поводу, что для Африки наиболее прием­лемая стратегия развития должна быть исключительно прагматической и ис­ходить, прежде всего, из тех принципов и структур, которые являются наи­более жизнеспособными именно в африканских условиях, понятными и близкими населению, и которые опираются на собственное институционное и культурное наследие, а не копируют слепо западные модели развития ^[235].

Определенную Э. Гордоном проблему можно представить и в другом ра­курсе: у внешних сил, стремящихся к реализации в Субсахарской Африке структурных реформ, к ее модернизации под потребности глобальной эко­номики, в странах субконтинента нет «добровольно-заинтересованных», стратегически весомых социальных и политических партнеров.

Таким партнером могло бы быть государство с его гипертрофированной ролью в экономике, поскольку в условиях слабой развитости национальной буржуазии именно оно выполняло функции главного инвестора и «мотора» экономики, создавая предприятия, нанимая рабочую силу, получая приба­вочную стоимость. Укажем попутно, что именно с такими африканскими государствами, которые были также высокоцентрализованными властными системами, владели эффективным аппаратом принуждения, имели специ­фические формы юрисдикции и т. д. международные институты и правящие круги Запада и начали процесс реформ. Однако парадокс навязанной афри­канским странам экономической и политической модернизации состоял как раз в подрыве традиционных государственных устоев ради утопии тран­сформации на субконтиненте периферийной капиталистической системы в «эталонную».

В результате в африканских странах создалось неопределенное положе­ние: и либеральная экономическая и политическая демократия «не приви­лась», и авторитаризм был дискредитирован. О том, что происходит при та­ких обстоятельствах, свидетельствует малавийский политолог Чинсанга Блессинге, констатирующий, что в Африке большинство государственных систем «в той или иной мере близки к краху... Они практически неспособны собирать налоги, поддерживать государственные учреждения, бороться с преступностью, предотвращать восстания и волнения». В сознании своих граждан, продолжает Ч. Блессинге, государственные структуры дискредити­рованы проведением экономической политики, подчиненной не столько национальным интересам, сколько интересам ТНК, то есть вынужденной позицией, без которой «страна обречена на проигрыш.» Таким образом, обобщает ученый, угроза независимости и легитимности африканского го­сударства приобретает характер эндемии, а усиление ТНК на африканском экономическом пространстве подрывает и без того крайне нежизнеспособ­ные государственные институты Африки ^[236].

Непредрасположенным к сотрудничеству с внешними силами по вопро­сам внедрения импортных стратегий развития является и африканское об­щество.

Вот почему неолиберальная модернизация в Африке — «это не приоб­щение к современной цивилизации, а скорее кошмар и карикатура на нее». Глобализационные процессы в том виде, в котором они сегодня реали­зуются, разрушают в первую очередь именно традиционный сектор афри­канских хозяйственных систем, вследствие чего свыше 60 % местного насе­ления находится или за «порогом нищеты», или близко к нему. О каком лояльном отношении к осуществляемым по западным программам преоб­разованиям может идти речь, если благодаря этим преобразованиям «во многих странах люди настолько бедны и настолько измождены нашес­твием жестких шоков, что идеи рынка, инструменты рынка и тем паче оп­тимальные способы приспособления к рынку являются в данной среде просто неуместными» *.

Согласно исследованиям африканских экспертов, процессы рыночной трансформации в африканских странах стимулируют не усилия легитимной предпринимательской активности, а быстрое разрастание теневой экономи­ки, то есть сферы, которая буквально пожирает остатки национальных хо­зяйственных организмов. Переход рабочей силы из государственного секто­ра в неформальный «вызван фрустрацией, а не участием в процессе полити­ческого протеста, как утверждают приверженцы либеральной демократии. Люди, которые голодают, которые не имеют жилья, которые не могут отдать своих детей в школу — не хотят поддерживать либеральную демократию. Степень их политической мотивации и лояльности системе низка. Либераль­ная демократия, в рамках внедряемых программ структурных реформ, не за­нимается надлежащим образом проблемой бедности в Африке. Речь идет лишь о смягчении бедности, а не о ее искоренении» ^[237][238]. Со своей стороны «бедность Африки», то есть абсолютное большинство африканского населе­ния, платит проводникам либерализма на континенте взаимной отчужден­ностью.

Возьмем, например, такую социальную категорию, как африканское крестьянство, которое по своему удельному весу в общем составе населе­ния стран Субсахарской Африки — 65 % — составляет его основную массу. В большинстве стран континента сельское хозяйство, вопреки сокраще­нию его доли в вырабатываемом национальном продукте до 25 %, до недав­него времени играло важную социально-экономическую роль, будучи ис­точником средств к существованию преобладающей части общества и, что особенно важно, выступая, таким образом, фактором терпимого качества жизни в целом. Так вот, о каком положительном отношении к либеральной модернизации этой социальной категории может идти речь, если под влия­нием конкуренции со стороны мировых рынков сельскохозяйственной продукции в Африке приобрели широкое распространение процессы «деаграризации» сельского населения, то есть распада мелкого семейного крестьянского хозяйства, потери им экономического потенциала и социаль­ной устойчивости?

С другой стороны, демонтаж государственной системы обеспечения тех­никой, семенами, удобрениями и т. п. повысил производственные затраты, сломав рентабельность мелких и средних хозяйств. В результате, на конти­ненте за последние 20 лет резко увеличилась численность крестьян, живу­щих в нищенских условиях: в Кении — на 150 %, в Танзании — на 71 %, в Гане — на 67 %, а за чертой бедности оказались, например, в Центральноаф­риканской Республике (ЦАР) — 91 % сельского населения, в Буркина Фа- со — 90 %, в Малави — 90 %, в Сомали — 85 %, в Зимбабве — 80 %, в Суда­не — 80 % и т. д.

Разрушение традиционного социально-экономического уклада жизни африканского села в ходе хозяйственной перестройки толкает африканских крестьян на поиски заработков вне аграрной сферы. По данным исследова­ний группы экспертов во главе с голландским специалистом Д. Брайсоном, доля доходов крестьянских семей в Африке от несельскохозяйственной дея­тельности выросла за последние 20 лет с 55 до 80 %. При этом дополнитель­ных заработков ищут не только мужчины, но и женщины и дети, что разру­шает традиционное разделение труда и гасит производственный процесс в крестьянских хозяйствах ^[239]. Все это свидетельствует уже даже не о деграда­ции, а об агонии аграрного сектора, обшесоциальным знаменателем, что стало сегодня, в частности, такое явление, как зависимость физического вы­живания каждого пятого африканца от импорта продуктов питания или про­довольственной помощи.

В целом, представляется чрезвычайно сложным постичь логику запад­ных проводников либеральной модернизации в Африке с точки зрения ориентации их расчетов на обеспечение лояльности африканского населе­ния к осуществляемым хозяйственным переменам.

Стараясь создать на африканском экономическом пространстве рыноч­ные системы на манер западных образцов и, одновременно, игнорируя от­сутствие здесь надлежащих экономических предпосылок, социальных зап­

росов и общественных отношений, идеологи глобализации словно бы руко­водствовались представлениями о распространении «экономического прог­ресса» в какой-то другой, более подчиненной рыночным законам соци­альной среде. Во всяком случае, в их исходных позициях не фигурируют признаки осознания сложности продвижения рыночных реформ в условиях африканских культур, где общество не ценит и не уважает индивидуальных достижений, и в котором конкуренция воспринимается, преимущественно, как угроза социальной гармонии. Указанные методологические искажения западный ученый Б. Андерсон сравнил с попыткой трансформации «вообра­жаемых сообществ» наций-государств, в то время, как на субконтиненте нет ни феномена общественно-государственной целостности, ни наций, ни на­циональной солидарности, из-за чего упомянутые расчеты могут надеяться, разве что, на воображаемые достижения.

Основными признаками групповой идентификации африканских сообществ остаются, как и раньше, расширенные семьи, кланы, племена, самобытная культура. Клановая или племенная принадлежность опреде­ляет возможность доступа к широким социальным и экономическим ре­сурсам, таким как земля, рабочие места, политическая власть. Этническая принадлежность к правящей группе обусловливает, в сознании африкан­цев, «благополучие», а потому межэтнические конфликты становятся сос­тавной частью борьбы за богатство.

В сельской местности мгногочисленные традиционные группы обеспе­чивают, более или менее успешно, выживание населения в условиях кризи­са и регулируют процесс эволюции политических и общественных прис­трастий и вкусов. Определенным образом они мобилизуют общественное мнение и трансформируют его, по мере необходимости, в действие по вер­тикальным и горизонтальным направлениям социальной активности. В то же время эти традиционные группы сводят на нет, в сущности, основную функцию государства — олицетворение и обеспечение всеобщих интересов — и препятствуют формированию объединяющих ценностей данного об­щества. Тем более они блокируют функции государства как репродуктора зарубежного влияния.

Похожая ситуация воссоздается и в городских условиях. Здесь «горожа­нин» ищет поддержки и понимания у тех, с кем он связан этнически и куль­турно — у членов клана, племени, земляков. Союзы рабочих и безработных также образовываются по этническому принципу, что усложняет¹ работу государственных социальных учреждений. Даже немногочисленные поло­жительные результаты модернизации нивелируются чуждым философии этих изменений групповым мировоззрением созданных в городах этничес­ких объединений.

Этнотрадиционалистские принципы пронизывают всю сферу полити­ческой жизни африканских стран. Политические партии продолжают опи­раться на этнические группы, оставаясь блоками регионального, но не об­щенационального значения. Политические лидеры могут не обещать ниче­го для общего блага, в то время как уверения в предоставлении преиму­ществ своей этнической группе обеспечивают им поддержку со стороны ее представителей. Даже оказавшись в оппозиции, они редко выдвигают

программу альтернативных правительственным общеэкономических ре­форм, сосредоточиваясь, в основном, на вопросах этносолидарности. По мнению французского специалиста Э. Дюпи, фатальность вынужденности соблюдения международных экономических и коммерческих норм в Африке состоит в том, что этот процесс ведет к восстановлению искажен­ных форм зависимости и подчиненности африканских социумов архаичес­ким властным структурам, стремящимся выдвинуться на первые места. Возможно, таким способом Африка платит свою цену за разнузданную и неконтролируемую глобализацию, ответом на которую является не менее «тяжеловесный» трайбализм *.

Такова социальная действительность в африканских странах. И едва ли она является дружественной по отношению к западным идеологам ее ре­формирования. Как представляется, иностранным источникам стратегий африканского развития следовало бы сначала разработать новые, адекват­ные времени и интересам африканского населения, модели общественного подъема, прежде чем превращать Африку в «социальную лабораторию гло­бализации». Сегодня уже очевидно, по крайней мере, и то обстоятельство, что никакие экономические системы не будут продуктивно функциониро­вать, никакая реформа и модернизация не будет эффективно внедрена в об­ществе, лишенном минимума безопасности и минимума норм, которые признавались бы большинством его членов, в обществе, в котором основное внимание сосредоточено на проблемах распределения мизерного общес­твенного продукта, а не на том, каким образом этот продукт создавать на благо всех.

Не все просто обстоит и с практикой и перспективой партнерства внешних сил модернизации с властными африканскими элитами. Во-пер­вых, по своим экономическим интересам последние далеки от стремления к взаимодействию с внешними наставниками в области внедрения радикаль­ных хозяйственных реформ из-за того, что ожидаемые изменения будут глубоко задевать интересы многих прослоек правящей элиты и социальных групп, их поддерживающих. Во-вторых, эти элиты этноцентричны и гете- рогенны по своей природе, а социальный статус каждой из них зависит от степени поддержки родственной этнической группой и прочности клиен- талистских связей, из-за чего у них отсутствует примат общегосударствен­ных интересов. В-третьих, они консервативны по своей сущности и мало склонны к изменениям, способным, более того, поколебать их власть и традиционный авторитет. И ростки либерализации вовсе не изменили их социальную природу.

Что же касается африканской буржуазии, то она немногочисленна, неорганизованна в социальном и политическом отношении, слаба в эконо­мическом плане и, в целом, общественно малозначима. Более того, она раз­вивалась как разобщенный феномен с момента своего зарождения. Даже на региональном уровне прослойки протобуржуазии были фрагментаризирова-

¹ См.: Les Echos. — 2003. — 20 fevrier.

ны, поскольку происходили из разных групп провинциальной аристокра­тии — «традиционной» и «бюрократической». К первой относились выход­цы из семей с высоким социальным, политическим и экономическим стату­сом в традиционном обществе. Представители второй категории были по­томками тех, кто сумел эффективно использовать работу в системе колони­альной эксплуатации. «Традиционная аристократия» была преимуществен­но сельской. «Бюрократическая аристократия» — в основном городской. Ра­зобщенность африканской буржуазии не позволяет квалифицировать ее как серьезную политическую силу, существующую на классовой основе, а так­же, как отмечает танзанийский социолог X. Кайя, «надеяться на союз тради­ционной и бюрократической буржуазии разных частей любой африканской страны в обозримом будущем».

Таким образом, как представляется, вопрос о реальных союзниках в аф­риканском обществе, заинтересованных в развертывании на африканском пространстве продолжительной и устойчивой либеральной политики разви­тия, имеет для Запада далеко не абстрактный смысл.

О том, что африканские хозяйственные организмы могут функциони­ровать лишь как разновидности «периферийного капитализма», свиде­тельствует и специфика их реального сопротивления внешним попыткам «генной инженерии» местных экономических систем в сторону либерали­зации.

Насколько либеральная рыночная модель совместима сегодня с со­циально-экономическими реальностями Субсахарской Африки, свиде­тельствует, например, тот факт, что ныне с «докапиталистической эко­номикой» субконтинента связано 80 % крестьян традиционного сектора сельского хозяйства и от 40 до 60 % рабочей силы неформального секто­ра в городах и провинциях, в то время, как сам неформальный сектор в 90-х годах обеспечивал свыше 70 % прироста вновь создаваемых рабочих мест ^{[240][241][242]}.

Как отмечает российский африканист Э. Морозенская, в результате массированной модернизации в африканских странах начал все более четко проступать эффект так называемого обратного синтеза. Проявляется он в том, что наряду с осовремениванием таких хозяйственных структур, как го­сударство и рынок, происходит усиление традиционализма в экономике в связи со смещением центра тяжести на активизацию традиционного мелко­го предпринимательства.