Концепция информационного общества и глобально-информациональной экономики

Впервые достаточно четко идея информационного общества сформули­рована в 60-х годах XX в. профессором Токийского технологического уни­верситета Ю. Хаяши, который предложил термин «информационное общест­

во» *.

«Информационное общество» так бы и осталось локальной японской моделью перспективного экономического развития, если бы параллельно на соответствующий круг идей (но в более широком социокультурном контекс­те) не вышел ведущий американский социолог Д. Белл. Данный термин он впервые употребил уже в 1962 г., а в 1973 г. появилась его фундаментальная работа «Приход постиндустриального общества»², благодаря которой это понятие получило научное признание. А очередную, изданную через 7 лет, работу исследователь назвал «Каркас информационного общества» ³.

Окончательно идея постиндустриального общества утвердилась, когда стало понятно, что научно-технические знания и владеющий ими и увели­чивающий их человек стали решающей силой развития материального про­изводства. Понимание постиндустриального общества (приход которого Д. Белл связывал с трансформациями в системе западной цивилизации во второй половине XX в.) исследователь конкретизировал в пяти измерениях.

1. Экономический аспект: переход от товаропроизводящей к обслуживаю­щей экономике, когда большинство рабочей силы занято уже не в сельском хозяйстве или промышленном производстве, а в области обслуживания, ко­торая определяется им по «остаточному принципу» (как торговля, финансы, транспорт, здравоохранение, научно-исследовательская работа, образова­ние, управление и отдых).

2. Разделение населения по роду занятий: перевес профессионально-тех­нического класса, что стало прямым следствием перетока рабочей силы из сфер реального производства в сферу услуг. Так, в 1956 г. в США количество служащих впервые в истории индустриального общества превысило числен­ность рабочих, а в 1970 г. их соотношение определялось как 5:4. Но более показательным является то, что в это время вдвое быстрее возрастает коли­чество квалифицированных специалистов с соответствующим образованием.

3. Осевой принцип: ведущая общественная роль теоретического знания как источника нововведений и политических формулирований. Новое,

постиндустриальное общество базируется на теоретическом знании, являю­щемся его определяющим принципом, источником информации и форми­рования политического курса. В экономике это приводит к тому, что по сво­ему значению в жизни человечества производство товаров уступает первое место производству знаний и услуг. Соответственно на первый план выдви­гается новый класс — интеллектуалов, который, используя новейшие ин­формационные технологии, решающим образом влияет на все сферы жиз­ни, прежде всего на экономическую, политическую и социальную.

4. Ориентация на будущее: контроль технологии и технологической оценки. Это реализуется через объединение науки, технологии и экономи­ки, благодаря чему во второй половине XX в. развились основанные на нау­ке области производства (электроника, производство полимеров, высокото­чных оптических приборов, компьютеров и т.

5. Принятие решений: создание новой «интеллектуальной технологии», ориентированной на изобретательство и воплощение новаций. Экономика, как и общество в целом, по своей сущности становится инновационной. Это обусловливает увеличение сложности явлений и процессов. Поэтому на пер­вый план выдвигается проблема управления крупномасштабными система­ми с большим числом взаимодействующих факторов, которые должны быть согласованы для достижения поставленных целей, в частности в сфере упо­рядочения массового общества.

Если индустриальное общество является системой согласования машин и людей для производства товаров, то постиндустриальное общество орга­низуется вокруг знания с целью общественного контролирования и направ­ления нововведений и изменений. При этом, подчеркивал исследователь, отличительной особенностью постиндустриального общества является цен­тральное место именно теоретического знания, первенство теории над эм­пирией и кодификация знания в абстрактную систему символов, которые могут использоваться для освещения многих и разнообразных аспектов опыта. Затем постиндустриальное общество становится обществом инфор­мационным, и этот новый этап человеческой цивилизации начинает преоб­ладать в конце XX в.

Компьютеризация в этом отношении по всемирно-исторической зна­чимости сопоставима с промышленной революцией конца XVIII — нача­ла XIX вв. Существенное различие между ними в том, что следствием про­мышленной революции была передача машинам функции физического труда, а ныне на них перекладываются формализованные (и, в целом, принципиально поддающиеся формализации) функции умственной дея­тельности. Это открывает горизонт развитию новых, интеллектуальных видов производства.

• Соединение науки, технологии и экономики обусловило возникновение во второй половине XX в.

производства зависят прежде всего от теоретической работы, которая внед­ряется в производство. Поэтому успехи во всех сферах знаний (а затем и производства) становятся все больше зависимыми от приоритетов в теоре­тической работе, кодифицирующей знание и указывающей путь эмпиричес­кого подтверждения. По сути, теоретическое знание все в большей степени становится стратегическим ресурсом общества. А университеты и научные учреждения, где теоретическое знание кодифицируется и обогащается, пре­вращаются в базовые структуры складывающегося на наших глазах инфор­мационного общества.

Согласно Д. Беллу главным источником структурных изменений в сов­ременном мире являются изменения в способе нововведений, в отношении науки к технологии, центральным звеном чего стали информационные сис­темы. Это конкретизируется через экспотенциальное возрастание и разветв­ление науки, возникновение новых интеллектуальных технологий, проведе­ние систематических исследований благодаря бюджетным организациям и кодификации теоретического знания

Концепция нового информационного общества быстро приобрела ши­рокое признание, а американский футуролог Д. Несбит уже в начале 80-х гг. минувшего столетия одной из мегатенденций своего времени признал пере­ход от индустриального общества к информационному ^[499][500]. Переход воспри­нимался в те годы, а среди американских авторов — преимущественно и се­годня, как однозначное благо для человека, даже как «триумф личности» в конце XX в., поскольку человек встречает новое тысячелетие более могуще­ственным, чем когда-либо^[501]. Исходными и решающими факторами этого пе­рехода почти единодушно были признаны компьютерная революция, разви­тие информационных технологий и инфраструктуры до того уровня, когда зависимость развития общества от законов движения информации настоя­тельно дает о себе знать и осознается людьми ^[502].

Подобным образом приоритетность научно-информационной сферы в со­временном информационном, или, как его называют еще, «электронно-циф­ровом» обществе подчеркивают и другие авторы, в частности авторитетный американский исследователь Д. Тапскотт. Среди выделенных им 12 при­знаков нового общества первым он называет ориентацию на знание. Новое общество для него — это общество знаний, общество, в котором интеллекту отдают предпочтение перед грубой силой, где центр деятельности сместился в сферу умственного труда. В новом обществе главные активы любого пред­приятия — интеллектуальные, а основная фигура — интеллектуал. На пер­вый план выдвигаются знание и творческие, прежде всего интеллектуаль­ные, способности работников ^[503].

Экспотенциальное возрастание электронного бизнеса, при снижении стоимости информационных и компьютерных технологий и услуг, связано с быстрым расширением использования сети Интернет, развитием э-торговли и э-финансов как видов деятельности, на которые повышается спрос потре­бителя. Как по этому поводу отмечают современные американские исследо­ватели Г. Миле и Д. Шнайдер, в 80—90-е гг. минувшего столетия интеграция глобальных рынков капитала и ориентация компаний на создание глобаль­ных маркетинговых и других стратегий сопровождались и стимулировались развитием Интернета. Одновременно это побудило совершенствование ин­формационных технологий благодаря спросу на электронные средства, по­зволяющие управлять транснациональными корпорациями.

При наличии соответствующих электронно-информационных средств, в условиях быстрого исчезновения торговых барьеров и интеграции рынков капитала ТНК начали переходить к глобальной производственной модели: отдельные предприятия перестраиваются и начинают группироваться вок­руг глобального производственного процесса с глобальными цепочками спроса, снабжения и потребления. Такой подход позволяет разработать более эффективную стратегию развития и улучшить связь поставщик—потребитель ’.

Может создаться впечатление, что выдвинутые Д.

Читая работы современных североамериканских теоретиков информа­ционного общества, складывается впечатление, что они, словно забыв о су­ществовании стран за пределами Запада и Японии с «дальневосточными ти­грами», отождествляют человечество как таковое с данными процветающи­ми регионами планеты. Вместе с тем эти ученые постоянно делают акцент на глобальном характере современной мир-системной экономики. Так, Д. Тапскотт определяет 12 признаков нового общества.

1. Ориентация на знание: новое общество является обществом знаний.

2. Цифровая форма представления объекта: новое общество — цифровое общество.

3. Виртуальная природа. Вследствие преобразования информации из аналоговой формы на цифровую объекты виртуальной природы приходят на смену физическим. Становится другим «обмен веществ» в обществе, виды учреждений и отношений, сама природа экономической деятельности.

¹ Миле Г., Шнайдер Д. Метакапитализм и революция в электронном бизнесе: Какими будут компании и рынки в XXI в. — М., 2001. — С. 127—129.

4. Молекулярная структура. Структура нового общества подобна струк­туре молекул. Старые корпорации распадаются, вместо них появляются ди­намические молекулы и сосредоточение людей и учреждений — основа вся­кой хозяйственной деятельности. Учреждения не обязательно исчезают, но принципиально трансформируются. В экономической и общественной жиз­ни понятие «массовый» повсеместно заменяется понятием «молекуляр­но-структурированный».

5. Интеграция. Межсетевое взаимодействие. Новое общество — общест­во с межсетевым взаимодействием, с помощью которого молекулы объеди­няются в кластеры, а кластеры — в сетевые структуры для создания материаль­ных благ.

6. Устранение посредников. Посредники, которые служили передаточ­ными цепочками между производителями и потребителями, с появлением компьютерных сетей становятся ненужными. Предприятия-производители, их функции, люди, которые выполняют эти функции, должны занять дру­гую нишу в бизнесе и создавать новые ценности, иначе они будут устранены.

7. Конвергенция. В новом обществе основная область экономики фор­мируется путем конвергенции трех сфер — коммуникаций, вычислительной техники и информационного накопления. Это, в свою очередь, обеспечива­ет инфраструктуру для создания материальных ценностей во всех других об­ластях.

8. Инновационная природа: в новом обществе экономика базируется на инновациях.

9. Трансформация отношений производитель — потребитель. В новом обществе границы между производителем и потребителем устраняются и производство приспосабливается ко вкусам индивидуальных потребителей.

10. Динамизм. В информационном обществе динамизм становится ос­новной движущей силой, новым параметром хозяйственной деятельности и делового успеха.

11. Глобальные масштабы: экономика нового общества охватывает всю планету.

12. Наличие противоречий. Появляются новые социальные проблемы, которые могут привести к массовым беспорядкам и смятению в умах.

Можно согласиться с тем, что приведенные признаки «нового общест­ва» отвечают определенным тенденциям, проявившимся в последние два де­сятилетия XX в. в США и многих других странах Запада, а также в наиболее развитых государствах Азиатско-Тихоокеанского региона. Определенные основания для оптимизма относительно перспектив развития стран за пре­делами Западной цивилизации в последней четверти XX в. имели место. Не­которые страны Азии демонстрировали поразительно высокие темпы разви­тия. Так, в Южной Корее объем производства на душу населения удвоился с 1966 г. по 1977 г., а в Китае — с 1977 г. по 1987 г.^[504]Но это вовсе не означало и не означает, что все человечество как таковое движется в определенном Д. Тапскоттом направлении.

Бросается в глаза разительное неравноправие компонентов, которые об­разовывают глобальную цивилизацию все возрастающая пропасть (по пара­метрам качества жизни преобладающей массы людей) между ее ведущим звеном — Западом, группой наиболее развитых стран, которые вышли на уровень информационного общества, и остальным человечеством, все более отстающим от мировых лидеров. В мире четче действуют глобальные зако­номерности и тенденции, характер которых определяется главным образом интересами и возможностями небольшого количества мощнейших госу­дарств и наднациональных корпораций. При таких условиях большинство стран второго и третьего эшелонов скорее подстраивается, приспосабливае­тся к их требованиям, чем самостоятельно и активно действует в собствен­ных интересах.

Уже в конце XX в. было понятно, что пропасть между экономическим, технологическим, информационным уровнями развития мировых лидеров и прочих стран стремительно увеличивается. Качество жизни большинства населения незападных стран в течение последнего десятилетия минувшего столетия не только не улучшилось (это касается преимущественно Латин­ской Америки и народов мусульманского мира), но во многих случаях дегра­дировало, что особенно заметно в Тропической Африке и на просторах постсоветской Евразии *. Так, в странах Тропической Африки в 1993 г. ре­альный доход на душу населения существенно уменьшился по сравнению с 1973 г. В 1950 г. доход на душу населения в регионе составлял 11 % от уровня индустриальных государств, а в середине 1990-х гг. — лишь 5 %.

Страны Латинской Америки также сделали шаг назад, особенно в 1980-х гг. ^[505][506]Последнее в течение 80—90-х гг. имело место и в СССР и постсоветских странах, в частности в Украине, где, по данным междуна­родных финансовых организаций, падение реального ВВП (относительно показателя предыдущего года) составляло: 1990 г. — 3,4, 1991 г. — 11,6, 1992 г. - 13,7, 1993 г. - 14,2, 1994 г. - 23,0, 1995 г. - 12,2, 1996 г. - 10,0, 1997 г. — 3,2 %, и лишь в 1998 г. впервые за десятилетие отмечено возрас­тание на 1 % ^[507].

В 1981—1990 гг. темпы экономического роста в развивающихся странах составляли в среднем 3 % в год, а на душу населения — 1 %, в 60—70-х гг. эти показатели равнялись, соответственно, 5,5 и 3 %. Если в 1960 г. (когда боль­шинство стран Африки обрело независимость) наиболее обеспеченные 20 % жителей планеты превышали по уровню благосостояния 20 % беднейших в 30 раз, то через 30 лет этот разрыв возрос к соотношению 60:1, а сегодня приближается к 100:1. Богатые страны Запада, в которых проживает чет­верть человечества, используют 70 % вырабатываемой энергии, 75 — метал­лов, 60 — продовольствия, 85 % древесины. В целом же наиболее развитым странам достается 85 % совокупного мирового дохода, а больше миллиарда

людей находится в тяжелейшей нищете, и эта тенденция неизменно нарас­тает ¹.

Таким образом, уже в 90-х гг., когда в США утверждалась присущая их современным исследователям парадигма понимания глобально-информа­ционного мира, было вполне очевидным, что в планетарном масштабе име­ем дело со взаимосвязанными, но разнонаправленными тенденциями. Раз­витые страны Запада во главе с США уверенно шли впереди других госу­дарств по темпам информационно-технологического развития, объему по­требления и улучшению качества жизни. Параллельно быстрыми темпами, значительно опережая Запад, экономически развивались Китай и некоторые другие страны Азиатско-Тихоокеанского региона, пока по ним не ударил ва­лютно-финансовый кризис 1997—1998 гг. (последствия которого, впрочем, были преодолены в считанные годы).

Но положение дел в большинстве других азиатских и латиноамерикан­ских, тем более —постсоветских и африканских — стран никаких оснований для оптимизма относительно развития человечества в целом не давало. Бо­лее того, образовались зоны системной деградации, и не только в нестабиль­ных и беднейших регионах Тропической Африки (Сомали, Руанда, Сьерра- Леоне, Либерия, юг республики Судан и др.), но и на пространствах Азии и даже Европы (Кампучия, Афганистан, Чечня, Босния, Косово). Поэтому уже десять лет тому назад можно было понять, что блага информационного общества, по крайней мере в наше время и в обозримой перспективе, полу­чает не человечество как такое, а лишь его наиболее развитая и обеспечен­ная часть. Это, разумеется, не противоречит тому, что сеть электронных ком­муникаций охватывает весь мир. Однако в большинстве стран Азии, Африки и Латинской Америки, как и на постсоветском пространстве, к ней имеет отношение лишь мизерная часть населения — представители наиболее бога­того и высокообразованного слоя населения, приблизительно та его часть, которая еще при колониализме получила западное образование и была не­посредственно связана с политической, экономической и культурной жиз­нью своих метрополий.

Здесь снова вспомним Д. Белла, который в начале 70-х гг. прошлого сто­летия отмечал, что идея постиндустриально-информационного общества является прогнозом относительно изменений в общественном устройстве именно западного общества ^[508][509]. Более того, этот исследователь глубоко про­анализировал, по крайней мере, одну —культурную— сторону противоречи­вости современного западного, прежде всего североамериканского, общест­ва ^[510]. Она выражается в несовместимости протестантских в своей основе духовных ценностей, которые обеспечили утверждение капитализма в евро­пейском и, в определенном смысле, планетарном масштабе, и ценностей массовой культуры общества массового потребления, которые грубо навя­зываются рекламными средствами массовой информации. Потребитель-

ско-гедонистическое отношение к жизни противоречит аскетически-трудо- вому духу раннего и классического капитализма, блокирует самовоспроиз- водство его идейно-ценностно-мотивационных оснований и всего, базиру­ющегося на них, западного социокультурного типа.

При этом, как сегодня становится все больше понятным, по мере того как «плавильный тигель» США начинает давать сбои, англосаксонский бур­жуазно-протестантский социокультурный тип перестает выступать абсолют­ной самодовлеющей доминантой, сталкиваясь с ограничениями со стороны афро-, латиноамериканских, индейских и дальневосточных, японских и ки­тайских стереотипов ^l.

На данном этапе мы видим непреодолимый антагонизм между специ­фическими духовными, идейно-ценностно-мотивационными основаниями великих традиционных цивилизаций и квазиценностями рекламно-коммер- ционализированной культуры «одномерного», по меткому выражению Г. Маркузе ^[511][512], общества массового потребления. А об усилении межцивилиза­ционных и геополитических противоречий на рубеже XX—XXI вв., в 90-х гг. истекшего столетия, весьма убедительно писали такие ведущие американ­ские политические мыслители, как С. Хантингтон и 3. Бжезинский ^[513].

Учитывая это, более взвешенной и глубокой, чем упомянутые подходы североамериканских ученых, представляется теория глобально-информатизи­рованного общества, недавно предложенная М. Кастельсом. Его фундамен­тальное, трехтомное, в полной, англоязычной версии исследование «Инфор­мационная эпоха. Экономика, общество и культура» является, очевидно, наи­более удачной попыткой построения основательной теории информационно­го общества. Сам ученый также считает, что это общество более точно было бы определять как «информациональное».

Наличие и оборот информации присущи человечеству в течение всей его истории, поскольку процесс производства всегда базируется на опреде­ленном уровне знаний и обработки информации. Однако специфическим именно для «информационального способа развития» является решающая роль знаний в качестве источника производительности. Спецификой совре­менности выступает определяющая роль производства и трансляции новой информации. Само общество нацелено на информатизацию. В нем источ­ником производительности выступает технология генерирования знаний, обработка информации и символической коммуникации ^[514]. Поэтому совре­менную форму капитализма он предлагает называть «информациональным капитализмом», что после ликвидации «этатизма» (как он называет социа­лизм советского образца) как системы пышно расцвел во всем мире.

Процесс утверждения информационального способа экономического развития исследуется М. Кастельсом прежде всего под углом зрения развер­тывания мировой информационно-технологической революции. Стержнем этой революции он считает новейшие технологии обработки и трансляции информации. По его словам, современную технологическую революцию ха­рактеризует не просто центральная роль знаний и информации во всех сфе­рах жизнедеятельности людей в развитых странах, а использование этих зна­ний и информации для генерирования новых знаний и технологий, которые обрабатывают информацию и обеспечивают коммуникацию ¹.

При таких условиях в мире в последнее время сложилась экономика но­вого типа, которая является одновременно информациональной и глобаль­ной. Информациональной — поскольку производительность и конкуренто­способность ее агентов зависят в первую очередь от их способности генери­ровать, обрабатывать и эффективно использовать информацию, основан­ную на знаниях. Глобальной — ведь основные виды экономической деятель­ности, такие как производство, потребление и циркуляция товаров и услуг, а также их составляющие (капитал, труд, сырье, управление, информация, технология, рынок) организуются в планетарном масштабе — непосредст­венно или с использованием разветвленной сети, связывающей экономиче­ских агентов. Информациональной и глобальной — потому, что в новейших общественных условиях достижение определенного уровня производства и качества конкуренции возможно лишь посредством включения в глобаль­ную сеть взаимосвязей, сложившихся в последней четверти XX в. как след­ствие развития сферы информационных технологий ^[515][516].

В общем плане базовая идея М. Кастельса относительно того, что «технология определяет общество» ^[517], не является оригинальной. Ее истоки уходят в XVI—XVII вв. и впервые отчетливо сформулированы в «Новой Ат­лантиде» Ф. Беконом ^[518], который уже тогда был убежден, что человечество к лучшей жизни приведет прогресс научно-технических знаний. Подобные мысли углубляли и развивали французские просветители второй половины XVIII в., в частности А. Р. Тюрго и Ж. А. Кондорсе, а вслед за ними — О. Конт и прочие позитивисты, которые, начиная с Г. Спенсера, стояли на позициях эволюционизма. В этом их наследовали американские неоэволю­ционисты второй половины XX в. — Дж. Стюард, Л. Уайт ^[519], а также такие

известные исследователи истории экономического прогресса человечества, как У. Ростоу и К. Поланьи ^l.

Глобальную, связанную с информатизацией, реструктуризацию, кото­рую в последнее время пережил капитализм, М. Кастельс наделяет следую­щими признаками: повышением гибкости в управлении, децентрализацией и появлением сетевых структур как на периферии отдельных фирм, так и в отношениях между самими фирмами; значительным укреплением позиций капитала в его отношениях с наемным трудом, что сопровождалось упадком рабочего движения; возрастанием индивидуализации и диверсификации трудовых отношений; массовым привлечением женщин в группу работаю­щих, зачастую — при их дискриминации; вмешательством государства (с ра­зной интенсивностью и в различных направлениях, соответственно природе политических сил и институтов в каждой стране) с целью селективной дере­гуляции рынков и демонтажа «государства всеобщего благосостояния»; уси­лением глобальной экономической конкуренции в контексте возрастающей географической и культурной дифференциации условий накопления капи­тала и менеджерского опыта.

Вследствие такой генеральной и незавершенной реконструкции миро­вой капиталистической системы мы стали свидетелями глобальной интегра­ции финансовых рынков; стремительного подъема Азиатско-Тихоокеанско­го региона как нового доминантного производственного центра; энергич­ных усилий по экономическому объединению Западной Европы; усиления североамериканской региональной экономики; диверсификации, а потом и расщепления бывшего «третьего мира»; постепенной трансформации нацио­нальных экономик прежде зависимых от СССР держав Центральной Евро­пы и постсоветских стран на рыночных основаниях; объединения важней­ших секторов национальных экономик во взаимосвязанную систему, кото­рая функционирует в режиме реального времени ^{[520][521][522]}.

Вместе с тем М. Кастельс принципиально выступает против тех, кто ду­мает, что информационные технологии способны решить все возникающие перед человечеством проблемы ^[523]. По его мнению, определившиеся еще в прежние времена экономические, политические и культурные изменения были принципиально усилены включением чрезвычайно мощных информа­ционных технологий, благодаря которым в последнюю четверть столетия мир как таковой качественно изменился. Но базовые признаки капитализ­ма, в частности наемный труд и конкуренция в накоплении капитала, по его твердому убеждению, полностью сохраняются. Информационализм связан с экспансией и обновлением капитализма подобно тому, как индустриализм был связан с его становлением как способа производства.

Обусловленная утверждением в ведущих странах мира информацио- нального капитализма реструктуризация, по убеждению М. Кастельса, осу­ществлялась на фоне политического поражения организованного труда. Связанные с нею процессы очень по-разному отразились на судьбах некото­рых регионов планеты. Они в целом стимулировали экономическое разви­тие Северной Америки, Западной Европы и Японии, но погрузили почти все страны Тропической Африки и Латинской Америки в глубокий эконо­мический кризис, к чему приложила руку и в целом осуждаемая им полити­ка базирующегося в США Международного валютного фонда (МВФ). По­следнее тем более относится к большинству (за исключением разве что при­балтийских) постсоветских государств.

Но в условиях глобального роста информационализма и соответствую­щей реструктуризации капитализма разные страны ведут себя не одинаково. Например, Китай (который, по словам исследователя, перешел к капитализ­му, управляемому государством, и интеграции в глобальные экономические сети) и даже Бразилия не собираются расплавляться в глобальном котле ин- формационального капитализма. А из этого делается вывод, что теория ин- формационального общества обязательно должна учитывать историко-куль­турную специфику отдельных стран ^[524].

Благодаря отмеченным тенденциям глобальных преобразований, утвер­ждает М. Кастельс, в мире наблюдается не только все более разительное обострение неравенства качества жизни и темпов развития между богатым Севером и бедным Югом, но также между динамичными секторами разви­тия и территориями стран всего (включая Запад) мира и теми депрессивны­ми секторами и территориями, которые рискуют утратить какое-либо значе­ние. В современном мире параллельно происходят раскрытие гигантских продуктивных сил, пробужденных информациональной революцией, и уве­личение в планетарном масштабе «черных дыр» человеческой бедности.

Происходит рост преступности, которая также приобретает признаки информационализации. Во многих регионах конфликтной сферой становят­ся и отношения между полами. Политические системы охватываются струк­турным кризисом легитимности, периодически сотрясаются громкими скандалами, существенным образом зависящими от освещения в средствах массовой информации личных качеств и связей их лидеров, становящихся все более изолированными от сограждан. Общественные движения демонст­рируют тенденцию к фрагментации, локальности, узкой направленности и эфемерности.

Таким образом, подытоживает М. Кастельс, характеристиками нашего исторического периода выступают: наростание деструкции традиционных для индустриального общества организаций и делигитимизация его инсти­тутов, угасание больших социальных движений минувших двух столетий и эфемерность культурных проявлений. В мире, где происходят такие неконт­ролируемые процессы, усиливается беспорядок. Поэтому люди становятся предрасположенными к группировнию вокруг «первичных источников идентичности» — религиозных, этнонациональных, территориальных. В ми­

ре, пронизанном «глобальным потоком богатств, власти и образов, поиски идентичности — коллективной и индивидуальной, приписанной или скон­струированной — становятся фундаментальным источником социальных значений».

Поэтому ныне «идентичность становится главным, а иногда и единст­венным источником смыслов. Люди все чаще организуют свои смыслы не вокруг того, что они делают, а на почве того, кем они являются, или своих представлений о том, кем они являются» ^[525]. При таких условиях религиоз­ный, национальный, региональный фанатизмы становятся угрожающей си­лой, которая, вместе с тем, в определенной мере обеспечивает личную безо­пасность и узкоколлективную мобилизацию в наше бурное время. Инфор- мациональное общество является также обществом организаций типа «Аум Сенрикё», тем более, что постмодернизм празднует конец «Века Разума».

Однако в любом случае на уровне научного общения, работы валютно­финансовых бирж или деятельности террористических группировок комму­никации осуществляются через глобальную электронно-информационную сеть. Вследствие этого в условиях, когда физическое расстояние теряет для скорости общения какое-либо значение, люди все больше функционируют через Интернет. Сама жизнь огромного множества индивидов, прежде всего экономически, политически и культурно активных людей, структурируется вокруг мировой сети коммуникаций. Межличностные связи и отношения все более уступают место отчужденно-формализованным, электронным кон­тактам, построенным по матрицам обмена информации. А это, в соответст­вии с нарастанием плотности информационных контактов в глобальном масш­табе, ведет к усилению социальной фрагментации, заостряет экзистенциаль­ные, смысложизненные проблемы атомаризированных индивидов.

Итак, рассмотренная концепция информационально-глобального сверх­общества, в отличие от большинства других, разрабатывающихся преимуще­ственно североамериканскими авторами, не нацелена на убеждение читаю­щей публики в безоблачности будущего. В этом отношении она корелирует- ся с реалистическим видением проблем, встающих перед человечеством в XXI в., С. Хантингтоном, хотя и с позиций разных теоретико-методологиче­ских подходов. Ведь не только для человечества в целом, но и для наиболее развитых стран во главе со США утверждение глобально-информационного общества совсем не знаменует приближения к «светлому будущему». Об этом красноречиво свидетельствуют и кровавые конфликты последних лет (Афганистан, Ирак и др.), в т. ч. трагические события в Нью-Йорке и Ва­шингтоне 11 сентября 2001 г.

Сама по себе информационализация (как раньше индустриализация, овладение атомной энергией, космонавтика и т. п.) не определяет ни благо, ни зло для человечества как такового. Осознавая огромные возможности, которые предоставляет человечеству глобальная сеть электронных коммуни­каций, М. Кастельс понимает, что решающее значение для будущего имеет то — кто, с какой целью и как будет эти возможности использовать. А пока что плодами новейших информационно-коммуникационных технологий,

кроме различных ученых, инженеров, художников и администраторов, пользу­ются в первую очередь хозяева большого капитала, властьимущие и воен­ные, а также (иногда — прежде всего) международные криминальные и экс­тремистские группировки.

Вместе с тем видение М. Кастельсом состояния глобализированного че­ловечества как основы своей планетарной информационно-коммуникаци­онной системы, работающей в режиме реального времени, в целом вписыва­ется в общую научно-философскую концепцию ноосферы (без моральной оценки соответствующего процесса). Сам исследователь не касается ноо­сферного аспекта глобализационно-информационного процесса, но уделяет достаточное внимание предпосылкам, истокам, этапам реализации и месту информационно-технологической революции в истории человечества. При синтезе его разработок с имеющимися концепциями развития цивилизации, мир-системных трансформаций последних столетий и решающей фазы гло­бализации нашего времени всемирно-историческое место и значение ин­формационно-технологической революции станет более понятным.