Изучение цивилизационного сознания и проблем цивилизационного диалога. Л. Вульф
Однако крупнейшим явлением цивилизационных исследований последних лет стало' появление книги Д. Вульфа (Wolff) “Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения” (1994).
Эта работа затрагивает ключевой вопрос теории цивилизаций: насколько создаваемые ею образы являются продуктом воображения, а насколько они отражают реальность? В условиях кризиса макроисторических идей и историко-теоретических. моделей вообще американский историк акцентировал внимание на конструктивистских стратегиях в цивилизационной мысли. Его предметом стали ментальные карты как разновидность символических карт, к которым принадлежат теории цивилизации. Он впервые на конкретно-историческом уровне показал, какое воздействие массовое историческое сознание оказывает на формирование образов реальности. Структурированное цивилизационным сознанием пространство восприятия помогало путешественникам различать в калейдоскопе впечатлений некоторые устойчивые образы, которые вызывали интерес и становились объектом обсуждения ' в Европе.Но сам вопрос о мере объективности восприятия инокультурных реальностей и роли внутрикультурного диалога в росте его правдоподобности для Вульфа вторичен251. Импульсом к иссле-
249 Там же. С. 69, 118.
250 Там же. С. 503, 526.
251 См. также: Мцллер А. Предисловие // Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М., 2003. С. 7-8.
дованию было стремления найти нсточннкн мифов о России вря- мен “холодной войны”, когда СССР провозглашался угрозой христианской цивилизации и “нлпярней зла”[858][859][860][861]. Поэтому главное, к чему он еmрялнлея - показать, насколько необъективными могут быть способы восприятия инокультурной реальности. Это заявка на обсуждения вины Запада, в котором российская культура должна была выступить как обороняющаяся сторона.
Идея, созвучная замыслам А.Дж. Тойнби, но порядком устаревшая.Правда, тяма соотношения мифологических и научных представлений о неевропейских цивилизациях у JI. Вульфа вся-трки присутствует. Интересным, в частности, является параллелизм описаний опыта и фантазий в записках путешественников. Они относятся главным образом к концу XVlIl в., когда в Западной Европе активно формировалось цивилизационное сознание и теория цивилизаций. Некоторые авторы, на которых он ссылается (Вольтер, И.Г. Гярдяр), прямо участвовали в создании цивилизационных теорий, р остальные приложили руку к распространению цивилизационного сознания среди образованного населения Западной Европы. При этом любопытно, что степень осознанности роли воображения у некоторых путешественников, например у У. Кокса, была довольно высокой^. Порой описания путешествий строились ня как передача фактов, а как “вояж иллюзий”, полят фантазий, порождаемых отсутствием привычного контекста осмысления и возможностью домысливать этот контекет254. Образ Восточной Европы конструировался как парадоксальный, неустойчивый, спорный. Для Вульфа это означает “ненавязчивое приглашение к завоявансю”255. Но вместе с тем нельзя не видеть, что это было и приглашение к спору, в котором И.Г. Гердер, а затем, после 1812 г., Ф.В.Й. Шеллинг и Г.В.Ф. Гегель смогли признать Россию как страну будущего, наследника европейской цивилизации.
Отчасти это понимает и дямонстрируят сам JI. Вульф, который подчяркиврет, что эта фантастика ня была просто способом утвердить собственную форму самосознания, но в конкретных условиях Западной Европы создавала когнитивные карты будущего научного знания. “Просвещения изобретало в Восточной Европе новые социальные дисциплины, придавая им новые измерения, и впервые испробовало аналитические орудия современной этнографии, антропологии, фольклористики и расовой теории”. При этом содержание базовых моделей, как и смысл понятий, употребляемых в метафорической форме, были ня так
важны.
“Вполне традиционная история античности смогла предоставить терминологический аппарат для новой этнографии... Просвещение находило скифов и сарматов по всей Восточной Европе, в конце концов установив, что именно славяне были ключом к пониманию этого региона”25б. Главным были не термины, а процесс диалога (например, Э. Гиббона и И.Г. Гердера), соотнесение искомого смысла явления с образами и смыслами разных моделей, что Л. Вульф называет “скрещением целого ряда научных дисциплин”257. “Великая Карта Человечества”, как карта соотнесения “варварства” и цивилизации, о которой писал Гердер, оказалась программой культурологических, географических и этнографических исследований, созданной на века258.Очевидны попытки альтернативного осмысления реальности. Так, европейцы стремились не противопоставлять, а метафорически соотносить воспринимаемые образы Восточной Европы с идеалами жизни во Франции и Англии, а также со степенью известности новых земель в этих странах, трактуя географическую или когнитивную удаленность как культурную дистан- цию259. Образ цивилизационной периферии при этом становился подвижным, возникала возможность смещать границы цивилизованного и нецивилизованного мира. Цивилизационный статус Восточной Европы являлся предметом постоянного переосмысления. Описание России при помощи метафорических выражений, взятых из античных мифов о скифах и крае Земли, можно рассматривать на этом фоне не только как неблагонамеренную фантазию, но и как способ вписывания ее образа в классический нарратив. Таким же амбивалентным для французов было смешивание образов Российской и Османской империй, Петербурга и Стамбула2б0. (Напротив, смысловая связь между символическими изображениями русских, казаков и татар была однозначно привязана к идее “варварства”261.) При помощи этих понятий создавалось представление о “степени цивилизованности”, позволявшее соединять Россию и Европу на одной ментальной карте.
Именно нестойкость нормативного образа России позволяла произвольно повышать ее цивилизационный статус.
Вольтер в конце жизни считал Россию авангардом цивилизации и мечтал умереть в Таганроге2б2. Но одновременно статус России был под- [862][863][864][865][866][867][868]вержен инверсионной переполюсовке, что позволило Наполеону, Гитлеру и политикам времен “холодной войны” считать, что “граница между двумя цивилизационными сферами пролегла прямо через Европу”26з. Ответом было переосмысление в негативном смысле образа Запада в России. В процессе такого межкультурного диалога баланс фантазий восстанавливается, а термины “Запад” и “Восток” становятся “взаимодополняющими и взаимозаменяемыми’^64.
Книга JI. Вульфа представляет собой в некотором роде развернутый ответ культуролога и историка на геополитические идеи С. Хантингтона, которые характеризуются в ней как опирающиеся на “анахроничные, искусственные категории”, прямо воспроизводящие и пяряносящия на вся новые ситуации стереотипы врямен “холодной войны”265. Она стала важным шагом на пути создания научной традиции, позволяющей изучать символические карты как ментальную характеристику культур и эпох.
4.3.